В общем, мы копировали взрослый социум. А поскольку он, этот социум, с юмором относился к сильно пьющим, то и мы, не будь идиотами, тоже гоготали над валяющимися то тут, то там жертвами Бахуса. Нам и в голову не приходило, что это плохо. Это было исключительно смешно. Смешнее было, только если кто-то из алкоголиков замерзал под забором к ебени матери. Насколько я помню, мы не чувствовали никакого горя. Только страстное любопытство. Дети не жестоки, в отличие от общепринятого мнения. Они просто учатся у взрослых, и они ОЧЕНЬ ХОРОШИЕ ученики.
Первое время для меня алкоголь был лишь данью подростковой моде, дворовым традициям, необходимым средством общения. Особого удовольствия я не получал. Я даже какое-то время не мог добиться того золотисто-летящего состояния, которое мне подарил кофейный ликер. То я вместо полстакана выпивал стакан, после чего блевал. То мне совершенно не нравился вкус, и я отказывался. То толпа была слишком большая, и опьянение камуфлировалось просто весельем.
Серьезно, то есть почти каждый день, я стал пить в институте. Общежитие. Стьюденты, фарцовщики, картежники, девушки легкого и не очень поведения – пестрый народ обитал в любом советском гуртожитке, как его, на мой взгляд, очень удачно, называют украинцы. Тогда еще не было слова «ботаники». Ботаники вообще (то есть специальность такая) у нас были. А классических чудаков в очках с книжкой в руках по теории относительности мы называли яйцеголовыми. Их было мало, и они, как правило, переселялись в другие комнаты, блоки, подъезды, этажи – лишь бы с нами, подобиями сапиенсов, не общаться. Так что у них был свой мир, а у нас свой. Через много лет я, помню, встретился с одним яйцеголовым из моего же общежития. Случайно, в разговоре, это выяснили. Так вот. Он помнил Суржикова с третьего этажа, будущего доктора наук, а я помнил Жору со второго, будущего криминального авторитета. Он помнил отличницу Лену из угловой комнаты, а я помнил очаровательную проститутку из второго подъезда по кличке Скока. «Скока» – это значит «сколько». Еще мы с ним оба помнили библиотеку. Он – за то, что она всегда была пустая, и там можно было без проблем рыться на полках. А я – за то, что там за стеллажами можно было выпить пива и выспаться в кресле. В любом случае наши миры не совпадали. Наши воспоминания об одном и том же месте разительно отличались, примерно как сцена и закулисы. Или прилавок и подсобка. Ну или еще – как голова живая и ее посмертный дорсовентральный разрез.
Свинья грязи всегда найдет, сказал народ, и тут же принялся за воплощение афоризма в жизнь. Жрали мы не просто много, а очень много. В течение нескольких дней образовались клубы любителей пива, предпочитателей портвейна, обожателей горьких настоек и самая агрессивная партия – фанатов водки. Поскольку яблочное вино не любил никто, мне пришлось примкнуть к последней, как самой многочисленной.
Пили мы, как я уже говорил, почти каждый день. Но только если все остальные члены калейдоскопически менялись, то я неизменно находился в центре композиции. Почему – не знаю. Возможно, следуя старому принципу: хочешь разрушить движение – возглавь его.
Но я не похмелялся. Дико болел до обеда, меня трясло, я истекал алкогольным потом, не мог конспектировать лекции, но не похмелялся. Это не значит, что я понимал всю пагубность такой привычки. Это значит, что я по утрам просто не мог на родимую даже смотреть. А не то что пить.
Но как-то мы уехали на деревенскую свадьбу, где пили на выживаемость. Пили так, что я даже не смог участвовать в традиционной драке. Так, вышел только штакетником помахать на заднем фоне, в подтанцовке.
Утром боди встало на четвереньки посреди избы, полной павших бойцов за свободу слова и дела. В смысле – все были мертвецки пьяны. В этот день, я так полагаю, у меня погибла – и зарубцевалась впоследствии – добрая половина мозга. Все, что я уничтожил возлияниями после этого, – жалкие крохи, не стоящие упоминания. Удивительно, но боди даже на четвереньках стояло с трудом. В соседней комнате сердобольные хозяйки устроили пункт скорой помощи, куда я приполз, как отравленная гербицидами улитка. С трудом залез на стул. Положил трясущиеся руки на стол и стал смотреть на дымящуюся тарелку с тугими деревенскими пельменями. Есть (а равно и жить) я все равно не мог, но запах чувствовал. «Выпейте рюмочку – полегчает», – раздался нежный, ангельский, межпланетный какой-то женский голос. Я в ужасе замотал головой и от этого взвыл. Резкая боль проткнула оба полушария от уха до уха, да еще зацепила глаза.
«Выпейте-выпейте!» – повторила чаровница.
«Пей, легче будет!» – произнес дракон-подросток, положил ногу на ногу, а чешуйчатый хвост на плечо.
Я выпил…
Дракон никогда не говорит: нажрись в говнище, впади в кому или спи в салате. У него и голоса-то нет серьезного. Он шепчет, как змея. Улыбается, как дельфин. Знает удивительно спокойные, мягкие слова. Рюмочка. Стопочка. На посошок. Для сугреву. Дабы не отвыкнуть. По маленькой. Сегодня можно. Чтобы не обидеть. За прекрасных дам. Ты меня уважаешь? После первой не закусывают. Не пьем, а лечимся. Родимая. Беленькая. Чистая как слеза.
Последняя фраза звучит так: «Ну, не чокаясь!» Все там будем…
И самое главное – дракон не врет. Он лукавит, но не врет. Будет действительно легче.
Первых моих похмельных чаш было сразу две. Дело в том, что на столе стояла бутылка «Пшеничной» специально для VIP-клиентов. Если кто в советское время не бывал на деревенских свадьбах, тот не поймет. А кто был – тот помнит, что стандартная свадьба гуляла пятницу и субботу, в воскресенье отлеживалась, а в понедельник шла на работу. Первый день все, как один, пили водку. На второй день, а часто и в конце первого, переходили на самогон. Поэтому утром в субботу «Пшеничной» вообще никогда не было. А тут каким-то драконьим чудом она появилась. Уже открытая. Уже светящаяся. Уже безобидная.
А на середине стола стоял, излучая тепло, графин с квасом. Или с компотом. Может, с морсом или соком. Так мне показалось. В общем, было что-то запивать карего цвета. Я с трудом, колотя горлышком по краю, налил себе рюмку, потом дотянулся до графина, налил полстакана этого кваса.
Теорию пития утром я знал. Главное – пропихнуть быстро и, по возможности, тут же загасить, например, лимонадом. Берем в руку рюмку, почти сразу попадаем в рот, перекрываем себе хобот (не дышим носом то есть), выливаем, глотаем, запиваем ква…
Блядь!!! Самогон! Чистейший деревенский самогон градусов о шестидесяти, подкрашенный шоколадной конфеткой! Я вскочил и быстро стал запихивать в рот ладонями воздух. Меня корежило во все стороны. Рвало пополам желудок. Я весь покрылся росой и мутью. Сердобольные хозяйки сразу все поняли и тут же дали целый ковш ледяной воды, поскольку все остальные запивоны куда-то подевались.
Проливая на грудь серебристую воду, я загасил пламя и сел.
Прошла одна минута бессилия. Ледяная вода в желудке стала горячей. Исчезла головная боль. Вернулось зрение. Обоняние. Осязание. Открылся третий глаз, и зазвучала музыка сфер. Фавны, хоббиты и прочие чебурашки забегали вокруг, мешаясь под ногами, но не раздражая. Свет, сука, озарил мою больную душу… Дракон улыбнулся и ушел, волоча блестящий чешуйчатый хвост…
Я этот день помню. А кто-то нет. Хотя для алкоголика он более важен, чем день рождения. Вернее, это и есть день рождения. ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ АЛКОГОЛИКА. Ни больше, ни меньше. С этого дня все переменится. С этого дня ты больше не будешь бояться утра… Ты будешь его ждать и, по мере возможности, приближать.
Так почему я пью? Надо ж как-то понять, переварить, отследить и законспектировать…
Во-первых, я страдаю, однако, алкоголизмом. Это болезнь такая. Необратимое изменение обмена веществ, ведущее к слабоумию, потере личности, нравственного закона унутре организма и, в конечном итоге, – к смерти. В эту болезнь большинство населения не верит и правильно делает, потому что даже здоровый образ жизни ведет туда же.
А во-вторых, я никогда не мог собрать кубик Рубика. Много раз начинал, доходил максимум до середины и бросал. А все потому, что никак не мог понять главного – зачем это нужно? Жизнь часто так и устроена. Только кубиков много, а рук две. Собрал один, берешься за второй, третий, потом вдруг узнаешь, что первый кубик кто-то не со зла, а просто ради забавы разобрал в хлам и тихо положил на место. Ты мечешься от кубика к кубику, ты собираешь их с утра до ночи, но кубиков становится все больше и больше, они уже не поддаются учету, и кто-то их все время разбирает и разбирает. А потом приходит дракон. Он тоже не знает, как устроены кубики или как их собирать. Зато он предлагает съесть их за тебя. Один за другим. И с исчезновением каждого следующего кубика ты становишься свободнее и свободнее, пока не остается последний. Он выглядит очень простым, но собрать его невозможно. Это псевдокубик. Нерешаемый. Но даже его дракон предлагает съесть. В конце концов ты соглашаешься…
ЦИКАДЫ
В начале августа у меня пропал сон. Будучи не первый, не десятый раз в запое, я знал, что рано или поздно эти проблемы начнутся. Плюс ко всему, у меня кончилось все – русская водка, казахский коньяк, все прочие дезодоранты с притираниями и деньги. Полностью. То есть как-то я залез в карман и нашел ровно десять копеек, да и то, как это ни смешно звучит, мелочью.
Даже в этом случае выход у меня был. В жизни ведь не только разочарования. Есть еще полные разочарования, разочарования аж пиздец, а также нежелание дышать в принципе. До всего этого мне было очень далеко. Поэтому я позвонил своему знакомому, который всю жизнь занимался старым компьютерным железом, начиная еще с тех времен, когда оно вообще появилось. Ему всегда можно было сдать любой, даже самый древний раритет с одним-единственным условием – не торговаться. Зато любой. Зато задарма. Ну и хрен с ним, с раритетом. От знакомого пришел юркий пацан, залез ко мне в кладовку, долго там шарился, чихал, потом выбрался оттуда с грудой железяк и горящими глазами.
– Тут неплохой наборчик! – сказал он.
– Вот что… – сказал я. – Сгоняй за водкой, а? – Пацан заколебался. – Там упаковка болванок CD-R. Технологическая. Сто штук. Она стоит семьсот рублей. А ты мне несешь «Гвардейской» на двести, плюс минералки запить, договорились?
Пацан кивнул головой и быстрее ветра приволок родимую.
Пока курьер составлял список – чего и сколько, я сорвал зубами железо, налил полстакана водки и, разбивая себе зубы, проглотил. Следом по пищеводу прошли два глотка «Карачинской».
– Ну, в общем, вот сумма, – подвел итог паренек и дал мне в руки список.
Строчки поплясали и успокоились. Я тупо фокусировал зрение. Мальчик понял это по-своему и добавил:
– Ну, вот за скази с контроллером можно еще добавить долларов тридцать. Поскольку комплект. А за внешний резак я бы добавил, но царапина на крышке… Ну, ладно, плюс десятка! И то босс меня четвертует…
– Не четвертует… – сказал я. – Ладно, согласен. Только рублями давай!
– Нет проблем. Мне так даже лучше.
Пацан ушел, и сразу позвонил экстрасенсорный телепат Китаец.
– Гы! – сказал он.
– Ползи сюда! – сказал я и повесил трубку.
Когда-то у Китайца были золотые руки, жена и двое детей. Жена и дети давно отвалились за ненадобностью, а две руки превратились в полторы. Что характерно, руки как бы были. Но на одной – и, что самое главное, на правой – не было большого пальца. Отчего она превращалась в инструмент выпить и закусить, но никак не работать. Циркулярка, в которую Китаец по дури залез, махом отсекла ему полторы фаланги. Как вспоминал пострадавший, в первые минуты боли почему-то не было. Кровища – да, хлестала во все стороны, а боли не было. Поэтому перед потерей сознания Китаец аккуратно намотал на конечность все тряпки, которые были в столярке, и подчистую допил весь разведенный спирт.
Говорят, в таких случаях надо искать палец, прятать его в холодильник и по телефону выяснять, где его пришивают. Но среди опилок и стружек найти палец оказалось невозможно. Даже местные собаки, допущенные в качестве индикаторов, ни хрена не обнаружили, кроме куска сыра. Так что с тех пор палец и Китаец пьянствуют по отдельности. Остаток фаланги поджил, обзавелся розовенькой кожицей, но хват, конечно, уже был не тот, и руки из золотых стали оловянными. Это раньше Китаец топором играючи хоть избу, хоть зубочистку срубал. Теперь же приходилось сильно напрягаться и учить левую руку, почти не способную к образованию.
Между мной и Китайцем никогда не было недопонимания. Скорее даже наоборот. Такая одновекторность, вообще не нуждающаяся в словах. Когда я был без денег, он меня поил. Когда он бы на мели, я рассчитывался. Когда ни у кого не было, мы завсегда удачно трясли третьего или что-нибудь пропивали. Иногда его дрель. Иногда мой принтер. В общем, когда рак-отшельник садит на панцирь анемону, то это называется симбиоз. Каждый уникален, и оба досыта пьяные.
В наших краях и окрестностях разведенный до водочного состояния спирт стоит двадцать рублей за поллитру. Не, не в магазине, что вы! В специальных, легко высчитываемых квартирах. Однако если вы придете первый раз, имея только адрес, то получите в лучшем случае по ебалу. Ибо живут там приличные, трезвые или почти трезвые люди, поднимающие брови в ответ на банальную просьбу подлечиться. Это общество светское, и вы обязательно и всенепременно должны быть представлены другим джентльменам из ближайшего окружения. Иначе просто выйдет секьюрити с таким вот кубанским подсолнечником и лениво даст в бубен.
Китаец припер такую амброзию, но мы ее пока поставили на подоконник, включили фильм и перво-наперво выпили всю водку. Потом еще раз сбегали и опять все выпили. Потом выпили его спирт, и Китаец ушел.
Прощаясь, он сказал:
– Гы!
– Ага, – ответил я и закрыл за ним дверь. Детский утренник удался. Вечеринка тоже. Осталось только заснуть… Цикады…
В Сибири их нет. Но каждая бессонница ими почему-то сопровождается. Раз я даже в токсикологии лежал, среди отравленных всякой дрянью. Там тоже были цикады. Я ночью вышел в коридор. Кто-то стонет. Кто-то орет. Но не под ухом, а где-то там. В другом измерении или отделении. В коридоре, на диванчике из пуленепробиваемого дерматина, сидел мужик и качался. В детстве я видел таких китайских болванчиков. Только болванчик качал головой. А мужик всей верхней половиной тела. Бессмысленно, непрерывно и молча.
– Что сидим? Укол ждешь?
– Не, – перестал качаться седой, толстый и неопрятный мужик, – просто сижу.
Глаза у него были мертвые. Такая крайняя степень то ли усталости, то ли безразличия.
– Водкой траванулся? – спросил я.
– Дихлофосом. А ты?
– А я аконитом. Настойкой. В дихлофосе ж нет спирта, на хрен ты его пил? А! – тут до меня дошло. – Суицид, что ли?
– Ага…
Ночью в клинике можно не думать о приличиях и не фильтровать темы. Вообще медицина располагает к откровенности больше, чем, например, ток-шоу.
– А ко мне тоже утром еврей приходил в белом халате, психиатр. Спрашивал, зачем я принял аконит. И есть ли у меня проблемы в личной жизни. Вот чудик… Да если ты живешь – ясен хрен, у тебя завсегда будут проблемы в личной жизни. Вот у тебя есть проблемы в личной жизни?
– Уже нет.
– Ну да… Нет человека – нет проблемы. Ты с какой палаты?
– С шестнадцатой.
– А… Там к вам какого-то буйного закатывали. Весь в бинтах.
– Уже увезли в хирургию. Он сначала травился, потом бритвой резался. Или сначала бритвой, потом травился.
– Ты что, не мог нормального яду купить?
– Так где ж его найдешь? Теперь вот дегтем каким-то ссу. Моча, как антрацит. А врач доволен – где, говорит, еще живого после дихлофоса найдешь… Диссертацию пишет.
– Теперь вешаться будешь?
– Не, меня уж научили теперь. Наркоман у нас лежал, так целый список мне дал, с пояснениями. Говорит – что по-дурному-то загибаться? Давай хоть с приходом, как положено. Опыт, говорит, у моих друзей большой. Друзей только уже нет, а опыт остался.
– А что не спишь-то?
– Да я уже месяц не сплю.
– Месяц? И как?
– Да никак. Привык уже. Иногда проваливаюсь куда-то. Это как обморок. Во сне же отдыхаешь. А после этого обморока сраного – только еще хуже. Сижу вот, цикад слушаю.
– Кого слушаешь?
– Цикад. Я на Черном море родился. Там их много. Орут по ночам.
Я поводил головой. И в полной тишине тоже их услышал.
– Ну, мужик, как говорится, мерси тебе огромное. Блядь, мне-то на хуй эти цикады!
– Да ты не волнуйся! Они только сначала мешают, а потом привыкаешь. Даже эти… отпускники к нам приезжали, сначала очень ругались, а потом вообще о них забывали.
– И я забуду?
– И ты… Просто перестанешь замечать. Цикады.
Я никогда не был на море. Я их не видел. Но они орут дурниной. Бывает, несколько лет их не слышу. А потом они приходят. Или прилетают. И – орут, орут, орут. В центре мозга. В самой его середине, где то ли сходятся, то ли расходятся два полушария…
Я запустил фильм, сходил за водкой в ночной ларек, что заняло не более двадцати минут, потом нарезал на кухне лук, посыпал его солью, захватил минералки, вернулся, налил, выпил… Фильм, разумеется, все еще шел, и на экране кого-то шинковали. Выпил еще. На экране говорили. Выпил. На экране началась перестрелка. Я видел этот фильм. В трезвой жизни… Выпил и посмотрел в потолок. Там ничего не было, кроме потолка. Вокруг люстры кружилась маленькая бабочка. Может быть, моль, но для моли крупноватая. Она залетела под плафон и больше не вылетела. Я усмехнулся.
Цикад можно ликвидировать четырьмя способами.
1. Выпить очень много и потерять сознание.
2. Выпить столько же, сколько всегда, но не спать до последнего. Организм в конце концов не выдержит. Начнется тремор, галлюцинации, тяжесть в ногах, резь в глазницах и песочные часы прямо в центре головы. Они будут крутиться, а потом экран станет черным.
3. Бросить пить хотя бы на несколько дней. На практике это недостижимо, но можно попытаться снизить дозу до минимума. Скажем, до чекушки в сутки.
4. Повеситься.
– Саша, ты здесь? – спросил я.
Никто не ответил. Я опять посмотрел вверх и как-то лениво представил…
Надо мной потолок, он же пол для соседа. Потом еще несколько потолков. Потом техэтаж. С трубами и прочими радостями цивилизации. Потом плоская крыша с мягкой кровлей. Несколько заржавевших антенн и пара новеньких спутниковых тарелок. Потом небо без звезд. Звезды, конечно, есть. Их просто не видно за облаками. За этими же облаками не видно самолетов, космических станций и НЛО. Но они тоже есть. А еще выше есть Луна с лагунами, гигантские планеты, бурлящее Солнце, дельта Кассиопеи, одиночные и спаренные галактики, альтернативные вселенные и прочие непредставимые с помощью человеческого мозга вещи… Вся эта херня битком набита цикадами, и они невыносимо кричат.
Вот что… Пока есть деньги, надо не тупить, а достать с балкона сорокалитровую флягу и приобрести спирта, сколько туда влезет. Рано или поздно эти мерзкие насекомые отравятся. И станет тихо.
Хотя можно еще повеситься. У ребят же получилось, а я чем хуже?..
ЖЕНЩИНА
Поздней осенью сорокалитровая фляга спирта (разбавленного, правда) кончилась. Последние капли мы с Китайцем выпили глубокой ночью, а утром он просто уронил емкость на бок, сунул голову в горловину и стал дышать парами, потому что выжимать из алюминия жидкость мы еще не научились.
Дышал он минут пять, потом вылез и сплюнул.
– Хуютень. Не торкает. Эх, блядь, язык бы подлиннее!
После этого он взял у меня шесть с половиной рублей крупными ассигнациями, по пути попросил милостыню у слепого нищего и минут через двадцать принес два флакона «Тройного». Стоил он девять рублей и продавался в одном, Китайцу известном, ларьке. Фонтан паленого спирта в соседнем подъезде временно перекрыли менты, а другой источник огненной воды искать было в лом. Так что на девятнадцать рублей получилось два флакона и рубль сдачи, который мы бережно положили на подоконник. Блестящий кругляшок с двуглавым орлом вселял надежду на светлое будущее.
Переход с напитков (даже самых гнусных) на всякие растирания и бытовую химию всегда означает определенный слом в принципах. Вернее, как в анекдоте, становятся похую все принципы. Это примерно как каждое утро ты подолгу выбираешь, какой галстук надеть, чтобы прилично выглядеть. Но потом тебя из офиса переводят на склад, ты вешаешь пиджак на гвоздик, суешь репу в ворот крупно вязанного свитера, и подбор галстука к сорочкам тебя перестает интересовать по определению.
Срамной стакан для одеколону стоял у меня под ванной с прошлого запоя. То есть уже прилично лет. Не то чтобы я его берег как зеницу ока, просто запихал и запамятовал. Кто не знает – такие стаканы не отмываются. Поэтому лучше его иметь, чем не иметь. Каждый раз в сервизы «Тройной» разливать – сервизов не напасешься. Еще там была пол-литровая банка для запивона. Все это добыл, намотав на себя килограмм паутины, и принес в комнату.
Поделиться книгой: