Но это – на улице. Там, где эта плесень не на службе и, соответственно, теряет свою силу.
На службе серо-голубые существа преображаются. У них появляется стать, уверенность и даже, как это ни удивительно, рост. Ну, выпрямляются они, что ли – не знаю. А может, у них каблуки такие. Умнее они от этого не становятся, но наглее – точно. И даже приобретают иллюзию смелости.
Когда вас в тесном грязном коридоре или специальной камере для буйных (есть такие в трезвяках) привяжут к батарее, отобьют чем-нибудь мякеньким почки (действительно мякеньким – валенками, например), или применят к вам знаменитую «ласточку» – вот тогда, чувствуя полную и бесповоротную безнаказанность, уроды в погонах будут с удовольствием смотреть вам в глаза. В них, в этих так и не выросших обиженных мальчиках, пробуждаются Бандерасы и Брюсы Уиллисы.
Я многое могу понять в этом мире. Довольно многое. Но понять смысл существования этих ублюдков – не могу. То есть мне понятно, что эта серо-голубая скотина передвигается, гадит, производит себе подобных и даже обладает членораздельной речью. Но зачем она это делает, понять мне не дано.
Ведь каждый гомо сапиенс на земле для чего-то нужен. Ну, каменщик – тюрьмы строить. Военный – убивать. Врач – как раз наоборот, спасать от смерти. Крестьянин – хлеб растить, пролетарий – этот хлеб жрать и попутно революции устраивать. И я это все понимаю очень даже хорошо. Во всем этом многообразии личностей я вижу калейдоскоп, который, хоть и не совершенен, но очень пестр и по-своему красив. Как луг, например. Невъебенный такой фитоценоз, выражаясь научным языком.
И вот на этом лугу появляется чужеродный объект. Типа мятой консервной банки, порванного гондона или исписанного хуями фортепьяно. Вообще говоря, фитоценозу, по большому счету, это по барабану. И не такие объекты исчезали бесследно в наших родных российских лугах. Хули там фортепьяно – железнодорожные составы испарялись, как в Бермудском треугольнике. Города целые.
Но все равно – свинство. Луг – это одно. А чужеродный объект на нем – совершенно другое. Пейзаж портит. Гармонию коверкает. И хочется дать в морду не вообще, в целом, а – конкретно, здесь и сейчас.
Вспоминается Октябрьский трезвяк Новосибирска. Это, вообще говоря, немного лучше, чем знаменитый гнусный вытрезвитель на улице Палласа. Академика, говорят, но в столь далеком году, что для нас это уже не имеет особого значения. Палла-совский трезвяк – клоака, понос цивилизации и отстойник социума в виде компании отчаянно наглых, трусливых, потных и жадных ментов.
Но об этом потом. Октябрьский лучше. Как-то меня забирают прямо в метро. Я песен не пел, матом не ругался и к девушкам не приставал. Я, вообще говоря, покупал жетон, чтобы бросить его в половую щель турникета и тем самым хоть как-то сократить расходы на содержание метрополитена. Но бдительный страж общественного спокойствия решил, что я неправильно покупаю жетон. Сильно неправильно. Ну, то есть вообще никак не покупаю, а только порчу интерьер.
Не скрою – я был изрядно навеселе. Не буду спорить – я даже уронил бумажник и долго поднимал его. Но люди в очереди за жетонами не посылали меня и не били зонтиками. В этот день я их сильносильно любил. Всех. Я вообще, когда выпью, всех сильно-сильно люблю. И вот за эту платоническую любовь я и пострадал.
Чувствую, кто-то хватает меня за рукав.
И довольно вежливо предлагает пройти побеседовать.
Лица я не запомнил, потому что у сержанта оно отсутствовало. Так, пятно какое-то.
И поскольку любовь у меня еще фонтанировала, я так же вежливо не отказался. Пройти и побеседовать.
Н-да.
В каморке папы Карло, у камина… В смысле, в каком-то их промежуточном загашнике. Меня поставили перед стойкой, посмотрели документы и вызвали других ментов. Те ехали с полчаса, ворвались в загашник и быстро-быстро-быстро меня забрали. Со стороны, наверное, это выглядело очень идиллически – трое бравых милиционеров сажают в боевой обшарпанный уазик серийного убийцу или рецидивиста со стажем. Ну, вид у них был такой.
В общем, привезли меня, отобрали все, раздели до трусов и положили спать в камеру. Там еще были люди, но, к сожалению, поговорить с ними не удалось. Они вообще в этот момент никого не любили и не ощущали. Новокаин в квадрате. Анестезия по-русски.
Ну, я полежал. Посидел. Походил.
Вообще был день. Часа три. Почему я начал бухать с утра, я тоже могу рассказать, но это никому не интересно. Часа два я провел сам с собой наедине и раскаялся. Осознал неправильное свое поведение. Дал зарок не пить, пока не выйду, и сильносильно захотел кого-нибудь увидеть.
За это время я протрезвел совершенно и даже начал чувствовать самое тривиальное похмелье.
И когда на пороге, побренчав снаружи чем-то железным, появился сержант, я ему очень сильно обрадовался. Вдобавок он сказал полную чушь:
– На выход с вещами!
Я так понимаю, пришел он работать в трезвяк, как пить дать, из тюрьмы, где такая фраза хоть что-то значила. Здесь она не имела смысла, потому что впихнули меня в камеру в одних трусах. Хотя… Ведь трусы – это тоже вещь, не правда ли?
У стойки мне отдали почти все. Отобрали перочинный нож. И выписали бумагу, где я мог черным по белому прочитать, что с меня высчитали за услуги вытрезвителя. Денег же мне отдали ровно столько, чтобы я мог до дому доехать и на бутылку пива сверху. На мой резонный вопрос – где, в натуре, остальные, мне сказали, что остальные пошли на развитие медвытрезвителя и не ебёт.
То есть никто не говорил, что я потерял свои деньги. Или что у меня их и не было. Или что они были фальшивые, и я еще хорошо выкрутился. Ничего этого сказано не было.
Зевая и потягиваясь, менты даже ленились придумать какую-нибудь хрень.
Взглянув в их лица, я улыбнулся и понял, что не так все гнусно в этом мире. Ну, по крайней мере, ничего нового я не узнал. Не разуверился, не потерял ориентацию, не умер и не лишился здоровья. А это, уверяю вас, очень много. Потому что моего друга Василия вынесли из трезвяка вперед ногами. Апоплексический удар шлангом от противогаза. Скажете, невозможно? Ну да, не очень верится. Но если наполнить его песком, то вполне даже рабочая вещь.
В ответ менты тоже улыбнулись. Потому что в их мире действительно было не все так гнусно. Клиент не дрался, не кричал и не обещал позвонить куда следует. По базе лихие борцы с преступностью пробили меня докуда надо и выяснили, что никаких таких связей, могущих отразиться на их ментовской карьере у меня нет и быть не может. Отчего решили не стыдиться и отобрали все, за исключением денег на проезд.
Я не был против. Они не были против. Чего еще надо? Небо голубое, трава зеленая, пусть всегда светит солнце.
Педерасты. Я и сейчас улыбаюсь. Потому что бороться с этим невозможно. Примерно как ссать против ветра.
Саша Зоткин раз поссал. Причем, уже похмеляясь, он сказал, что поступил ни хуя не мудро. Потому что бить по морде мента прямо в трезвяковском тамбуре – это верх ума и сообразительности. Глубина мысли в этом случае невероятная. Кладезь, ептыть. Но ведь философа-интуитивиста это редко останавливает. Мент упал и встал, как ванька-встанька, после чего начались боевые действия. Несколько этих гоблинов очень быстро скрутили ученого и устроили ему очень больно и очень незаметно. В смысле – следов не было. Внутри все болело, да, а выглядел Саша как огурец. Профи!
Ну, а что в результате? В результате Саше припаяли нападение на сотрудника при исполнении. Нанес побои, сорвал погоны, оскорбил – все как положено.
Есть у трезвяковских ментов любого крупного города такая, блядь, таблица. В этой таблице крупные предприятия. Против этих предприятий – дни получки и аванса. И в примечаниях – ближайшие злачные точки, где отлавливать ничего не соображающих гегемонов. Таблица действует безотказно. И дней этих менты ждут даже больше, чем сами пролетарии. Потому что это реальная возможность оплатить кредит, рассчитаться за машину, обеспечить дражайшую половину брюликами и купить чаду водный мотоцикл. И вот еще – не забыть (и это самое важное!), не забыть подать наверх приятно шуршащий конверт. Чтобы нерушима и легендарна была пирамида ментовской власти. Там, наверху, – большие люди. И они очень хотят есть. Похоже, у них яма желудка. Черная дыра.
Вообще так ли уж я прав, обсирая с ног до головы всех ментов? Да неправ, конечно. Это чисто мое, искаженное восприятие действительности. Это говорит во мне бухарь со стажем, которого раз этак десять поганцы в погонах обирали до нитки, но ведь это все одно – не люди. Не гомо сапиенс, как я уже говорил. Это – уроды. Есть, вроде, другие милиционеры, стоящие на страже порядка и выполняющие долг, каким бы он странным ни казался. Не буду спорить. Бывают и такие. Но я их видел ТАК МАЛО, что статистически это ни разу не имеет смысла. Как говорят в химии, следы. Ну, то есть, то, что даже веником не сметешь.
Как-то я засиделся на работе. Со всяким бывает, все в курсе. А тут еще под вечер приходит дама – ничего так себе дама, с попочкой – из софтверной конторы. Ну, что-то она нам продвигала такое, что вроде бы должно нам повысить прибыли и изничтожить на корню убытки. Нонсенс, конечно, но попка того стоила. И, значит, я долго с ней говорю, прикасаясь, якобы невзначай, к ее телу. И тут, значит, рабочий день совсем закончился. И наступает, значит, вечер, а через дорогу – кафе «Шантан»… или «Шафран»… в общем – какая разница. Короче, пригласил я ее через дорогу.
Кафе как кафе. Ничего особенного. Немного сухого, бутылка водки, горячее… Все как обычно. Собственно, проводил я дамочку без эксцессов, спросив только, замужем ли она. Оказалось, замужем, а я замужних обычно не трогаю. Ну, или скажем, не всегда.
Проводил до стоянки такси, посадил ее вместе с ее попочкой и пошел обратно.
Обратно – это нонсенс. Во-первых, работа кончилась. То есть идти обратно некуда. А вот в другую сторону – можно. И пошел я прогуляться вообще по центру Новосибирска. А там, значит, лето и все такие молодые. Загорают. Пьют. И вообще – поют.
Поют конкретно в метро. Конкретно – флейта и гитара. Но поют, откровенно, какое-то говно. Потому что пипл требует попсу, и за нее, соответственно, и платит. Два парня и две девушки. Девушки, я так понял, чисто для развлечения. Ну, у одной банка пепси, наполненная то ли монетами, то ли пуговицами – шуршит, а у другой – платок. Она им в такт музыке машет. В общем, можно и без них. Но с ними, я так понимаю, веселее. Потом, после концерта, их еще можно и всяко-разно. Но это лирика. Так сказать, закулисные отношения. Остановился я перед ними, потому что они вдруг, по какой-то причине, затянули что-то из «Ленинграда».
В обычном, неприподнятом состоянии, без тени алкоголя в голове, я это дело прошел бы, даже не заметил, на кой они мне вместе со своими платками, и то ли монетками, то ли пуговками. Но, во-первых, «Ленинград» так не поют. Это вам не «Ласковый май» или еще какие свистящие-блестящие. Это – ЛЕНИНГРАД. То есть – СКА. И вот я, респектабельный гражданин. Хотя, почему это уже гражданин, я же еще типа товарищ, подхожу и говорю – мальчик, это не так делается, дай сюда. Ну, откровенно ведь скучно, я бы сказал, анабиозно, ребята. Крем-брюле, пюре яблочное, детская микстура от кашля.
Переглянувшись, неформалы отдали гитару. Я слегка провел рукой, подстроил, где надо, и засемафорил, изнутри аорты, примерно следующее про Светку:
Это ж как петь. Слова-то ведь приличные – на первый взгляд. И откровенно ни о чем. Примерно как «вчерася я в обеденном бульоне с тупою вилкой повстречалася». Но это если просто орать, чтобы кожа на затылке ежилась. А если изнутри аорты? Из глубины? Из того места, где согласные ТЯНУТСЯ, как у Высоцкого в свое время? Гласные все тянуть могут. А теперь Ж потяните: «ОднаЖ-Ж-Жды я в случайной электричке»!
Вот и ответ. Какие сны в том смертном сне приснятся, когда покров земного чувства снят? Одинокая старушка, некстати катящая мимо свою то ли тележку, то ли сумку на колесиках, махнула, как птица, через три ступеньки метро!
И повеселели неформалы, и заметно ярче зашуршали две девушки.
Тут и флейтист вступил. Даром он, что ли, в консерваториях обучался! Как высвистел! И уже хором:
В общем, в жестяную банку посыпались денежки, молодежь за пивом сгоняла. Дальше – больше. Репертуар у «Ленинграда», а значит, и у меня – большой. Минут сорок орали прямо в гранитном колодце со ступеньками, пока не пришли крысы.
Крысы – это такие метрошные милиционеры, я уже говорил. Главные герои фильма «Убийство на Ждановской» – посмотрите, если найдете, и уверяю вас, ничего с тех пор ни в Москве, ни в Новосибирске, ни в любом крупном городе, где есть метро, не изменилось. Менты эти нечистые, маленькие и особо нужные именно для себя. Забрали всех, вместе с подтанцовкой, то есть с девушками. Причем вид у нас был довольно странный. Крупный импозантный, хотя и выпимший мужчина в галстуке, два патлатых неформала, один с гитарой, второй с серьгой и флейтой. И две вездесущих щебетушки, миловидные, как самочки любого вида животных, когда они в интересном возрасте.
Но крысы этого нисколько не оценили. Им как-то по барабану был такой пестрый набор, они просто решили пресечь безобразие и срубить бабла. Вернее, конечно, сначала срубить бабла, а потом уже пресечь безобразие. Нас провели сначала по очень знакомым местам метро, где стояли ларьки с газетами и девушки с букетами, а потом по совершенно мне неведомым, где стены сузились до размеров полутора человек максимум, а высота стала несерьезной. Поэтому мы шли гуськом – спереди одна крыса, позади другая, посредине весь симфонический оркестр. Коридор был длинным, а потом сбоку образовалась дверь с какой-то надписью по-ментовски, и нас загнали в подземный крысятник. Обшарпанная стойка, гнусные плакаты, какие-то бумажки на стенах с печатями и еще две серо-голубые крысы за стойкой, из которых одна все время звонила по телефону, а вторая тупо смотрела на нас абсолютно безо всякого выражения. Так примерно смотрят на что-то ненужное и слегка обременительное. Например, на бесплатную газету, которую надо вытащить из почтового ящика и тут же отправить в мусоропровод.
Дальше менты стали проводить досмотр, который заключался в том, что каждого поставили лицом к стенке, заставили поднять руки и стали возбужденно шарить по телу, пытаясь найти, видимо, наркотики, оружие или взрывчатку. Ничего подобного ни у кого не было. Найденный у меня складной нож на холодное оружие не тянул, поэтому его тут же изъяли на всякий случай, к чему я давно привык. Нож у меня всегда менты изымают, а я на следующий день покупаю новый. Такая у нас совместная традиция.
Досмотр мне не очень понравился, и я совершенно рефлекторно послал крысу в жопу. Заметьте – не на хуй. А интеллигентно и индифферентно, даже не сильно злясь, – в жопу, чему менты очень обрадовались и сразу стали писать какую-то бумагу о сопротивлении, оскорблении при исполнении и прочих ужасных вещах. Я стал препираться. Все это привело к тому, что всех музыкантов уже отпустили, а меня задержали, все время нудно спрашивая, куда же я послал доблестного защитника общества. Им, видимо, это было очень важно. Одна крыса держала шариковую ручку над бумагой, пытаясь тут же туда вписать с моих слов место назначения. Но я не стал им помогать. И не повторил фразу. Отчего они просто меня пробили по своим базам, ничего не нашли, заставили раздеться до пояса, осмотрели тело на предмет проколов и татуировок и, разочарованно вздохнув, отпустили. Не нужен я им был. Поскольку пьян я был не в говно, денег у меня было мало, и потрошить меня не было смысла. Крысы всегда чувствуют запах жареного, а я такого не источал. Серо-голубые сели ждать настоящую добычу, послав одного из своих на поиск. Туда, наверх, к свету, где среди толпы нормальных людей обязательно попадется сильно выпивший, набитый купюрами человечек, некстати сегодня спустившийся в метро. Лучше б он в этот день взял такси. Что поделаешь. Судьба над всеми нами смеется, показывая белоснежные клыки, с которых капает кровь.
А меня ждали. И неформалы эти, и две девушки. Одна Аня, а вторая, по-моему, Лена. Впрочем, не важно. Они из метро вышли и у ограды сквера расположились. Я им, как их отпускали, шепнул, что долго не задержусь. Могли они, конечно, и уйти, не глядя, – кто я им, так, посторонний. Но решили они меня подождать, возможно, из солидарности. Все ж таки в одном крысятнике нервничали.
Вечер еще не наступил. Но солнце присело изрядно, и все в такой оранжево-золотистый цвет окрасилось. Тепло, роскошно по-летнему, ветра нет, бабочки летают (сколько они там живут – недоразумение одно, несколько дней, зато всласть), трава мягкая изумрудная в сквере, и на ней молодежь разлеглась, как сельдь, лениво, блядь, плавниками шевеля.
А мы далеко-то и не ушли. Только лишь из зоны ответственности метрошных ментов. В сквере у Оперного театра места много. Скажем так, мы отдалились от метро на расстояние отвращения, а до самого Оперного не добрались, потому как там асфальт с бетоном и вообще место культурное и нечего там «Ленинград» орать. И получилось, что мы среди кустов сирени и неких яблонь на изумрудную траву упали, а видно нас было лишь слегка. Народу в компании почему-то прибавилось. Но и пойла тоже. Кто-то водку принес, кто-то за пивом сбегал. Временные компании – либо крупные проблемы из-за недопонимания, либо никаких вообще проблем, ибо делить нечего в принципе. Лето, зелень, лепестки, девушки. Гитара, флейта. Водка из пластиковых стаканов, запиваемая пивом, что однозначно ведет к коме, если неумеренно. И как-то мир повернулся к нам доброй стороной. И несмотря на то, что мы еще орали прямо в центре города неподобающие песни, ссали непосредственно в ухоженную сирень и вообще вели себя развязно, нас никто никуда больше в этот день-вечер не забрал. Потом нам надоело петь громкие песни, потянуло на тихие, потом стемнело, и я стал с Аней, если не ошибаюсь, целоваться, а Лене, если опять же не ошибаюсь, гладить загорелые гладкие ноги.
Вот ведь природа человеческая. Всегда все одинаково. Где бы ты ни бухал, и что бы ты ни пил – ближе к концу пьянки просыпается сексуальность и толкает на подвиги. То есть сексуальность вроде и раньше присутствовала. Но ее тормозила собственная трезвость и отвлекающая от продолжения рода обстановка. А когда смеркается снаружи и кружится в голове, то тормоза снимаются сами по себе, и ты целуешь девушку, годящуюся тебе в дочери или, как минимум, племянницы. Впрочем, как говорят во всегда мудром народе – хуй ровесников не ищет. Много раз я это замечал. Причем не ищет он в обе стороны. И молоденькая сгодится. И старенькая тоже ничего. Пойдет. Если есть взаимная симпатия или что-нибудь вроде нее.
Целования и возлияния привели к тому, что мы снялись с якоря и втроем через магазин попали ко мне в офис. Куда делись остальные неформалы с дудками, откровенно не помню. Возможно, мы просто смылись незаметно или молодежь пала на газонах от рук (или чего там у него) алкоголя, а мы не стали их будить.
Преимущества съема площади под контору не в специализированном офисном здании, а в обычном жилом доме на первом этаже очевидны. Во-первых, ты сам себе хозяин. Когда хочу, тогда и нахожусь. При этом меня не касаются выходные и праздники. Никакой хмурый охранник не придет и не попросит освободить помещение. Плюс – ты имеешь удобства под боком и можешь принимать ванну прямо, можно сказать, на рабочем месте. Пить-закусывать тоже можно никуда не бегать, потому как кухня в наличии со всеми холодильниками и электроплитами. Угловой раскладной диван позволяет спать вдвоем, а равно и втроем. Впрочем, вчетвером и вшестером в офисе тоже можно устроиться, если сдвинуть столы, – проверено. В общем, нора еще та. Только поутру надо не полениться привести помещение в порядок, а то ранний посетитель-клиент-коллега может не понять всей глубины разврата и широты дебоша.
Бархатной летней ночью на офисной кухне при свете бра мы съели пиццу и выпили водку. Потом, как в лучших пуританских фильмах, ни один зритель уже ничего не смог бы увидеть, потому что свет погас вместе с разумом. И зритель видит, значится, поцелуй на фоне, например, кровати, а потом сразу утро, и подразумевается, что герой имел героиню в миссионерской позе один раз. Отчего обадвое счастливы и стесняются. Только в нашем случае этот самый пресловутый кадр перетек в титры на черном фоне, участников было трое, и, по крайней мере, один (то есть я) ни хрена наутро не помнил. Собутыльницы же исчезли в неустановленное время, захлопнув дверь и ничего не спиздив. Это радовало, потому что в жизни бывали и диаметрально противоположные ситуации…
А почему это я переключил внимание на девушек, а про ментов вдруг забыл? Да потому что ничего про крыс в этой главе я больше не напишу. Вообще говоря – хотел дальше их обсирать. А потом подумал и не стал…
Есть такая истина почвоведа – все, что попадает в землю, становится землей. Говно, трупы, плесень, гондоны, банки с-под кока-колы, пирамиды фараонов, океанские лайнеры, города и космические объекты.
Милиционеры тоже.
На всем этом потом цветут тюльпаны и лютики.
А значит, по-своему, они нужны.
Хотя бы так…
ПОЧЕМУ Я ПЬЮ
Я помню все цены. Уже столько лет прошло, но я помню все цены на все, что я пил. Два восемьдесят семь. Застал на самом излете. Три шестьдесят две. Четыре двенадцать, четыре сорок две. Пять двадцать пять. Пять семьдесят. Семь двадцать. Ровно десять рублей. Это была последняя стойкая цена. Ровно десять рублей. А потом пошла паленка, подделки, потом вдруг коммерсанты поняли, что можно не перепродавать водку, а делать самим, – и пошла такая чехарда, что конца ее нет до сих пор.
А еще рубль двенадцать, рубль семнадцать, рубль девятнадцать. Рубль двадцать семь. Рубль пятьдесят две очень долго стоило неизменное яблочное. Вино. Как-то было популярно заходить поутру в соответствующий отдел и спрашивать килограмм яблок. Это означало две поллитровки яблочного вина. Было еще такого же качества, то есть никакого, грушевое. Потом было за рупь восемьдесят. С этой цены начинались бутылки ноль семь. Иногда их называли огнетушителями, хотя, вообще-то, правильными огнетушителями были бутылки ноль восемь. Для шампанского. Их же мы в детстве взрывали – только бы на стройке найти карбид. С водой, разумеется, проблемы не было, только надо было пластмассовую пробку не потерять. Эта бутылка, вообще-то, при разрыве была смертельно опасна. Толстое зеленое стекло, в отличие от, например, тонкого стекла водочной бутылки, ломалось не только поперек, но и причудливо скалывалось вдоль. Поэтому если обычная бутылка всего лишь разлеталась на мелкую мозаику, то огнетушитель вполне мог дать осколок бритвенной формы и такой же остроты. В нашем дворе никто не погиб. Повезло. Но через двор парнишка изошел кровью, пока тащили страдальца до больнички. У нас, помню, одеколонный флакон у одного юного Матросова в руке разорвался. Пальцы посекло, один потом не сгибался, пришлось насильно у хирурга рассечь и таким образом загнуть. Впрочем, что о мелочи говорить. Палец. Сколько нас потонуло, да друг друга чуть позже перерезало! Пубертатный период, адреналин, юные безусые банды, которых, конечно, в Советском Союзе быть не могло. Не могло, но было. Каждый мальчик знал, из какого он клана. Уличные войны были всегда, просто иногда они затихали настолько, что превращались в подобие спорта. Ты мог входить в банду или не входить в банду, но тебе не следовало ходить в чужом районе, во избежание неприятностей. Банда называлась просто «толпа». Обычный, помню, вопрос: «У него толпа большая?» Так секьюрити клана собирали агентурные сведения. Означало это – насколько численно велика поддержка подростка в случае активных действий «стенка на стенку».
Все мы, все до одного, до самого распоследнего, начиная с самого первого, начинали пить именно в таких компаниях. «Лицам до шестнадцати лет продажа ликеро-водочных и табачных изделий строго запрещена».
Задача облегчалась тем, что обязательно в клане, банде, толпе находился мальчик-переросток. Ну, будущий какой-нибудь баскетболист, больной акромегалией, или чуть больше других жравший витаминов. Ему надевали шляпу, заставляли выкурить полпачки «Беломора» для снижения голоса и отправляли за родным, настоящим, неподдельным яблочным вином. Рупь пятьдесят две, как я уже говорил. Сладкое крепкое пойло для свиней и советских подростков. Одобрялся также номерной портвейн. Именно номерной. Потому что, например, «Кавказ» стоил больше трех, и покупка его была нецелесообразной. Ибо добавь шестьдесят две копейки и будет бутылка водки, обладавшая куда более взрослым характером. А вот «три семерки» – в самый раз. Еще пили вермут, но редко. Дрянь, полынь голимая, говорили мы, но все же иногда брали. По причине дешевизны. Уже повзрослев, я узнал что мартини – тот же хуй, только вид сбоку. Отвратительное пойло.
Сейчас, много лет спустя, я не наблюдаю, вернее – очень мало наблюдаю в продаже так называемых горьких настоек. Особенно мне запомнилась одна, в народе прозванная «постной водкой». «Юбилейная». Двадцать семь градусов. Весь смысл существования линейки настоек, возглавляемой, конечно, «Перцовкой» и «Стрелецкой», был в том, что она должна была быть строго ниже тридцати градусов. Именно поэтому она была двадцать семь, именно поэтому она и имела юридическое право продаваться до одиннадцати и после девятнадцати часов. Тот, кто создавал эти рецептуры, арифметически точно знал, что серьезный мужик не будет с утра глотать вермут или, там, грушевое вино – оно просто со вчерашнего в глотку не полезет. Если есть силы и терпение, он будет ждать водку, но так как ни того ни другого не наблюдалось, он выпьет «Перцовки», которая валит не хуже. Я вам скажу – садисты придумали этот закон об одиннадцати часах. Я даже примерно не понимаю, что он решал, какую такую проблему? Что человек не похмелится? Что он бросит пить вообще? Что он возненавидит родную партию и правительство?..
Как сейчас вижу – магазин открыт уже целый час и пятьдесят пять минут. И уже полчаса, как минимум, возле прилавка стоят люди. Они стоят прямо возле тарелки с мелочью, толком не давая ничего покупать, но и не отходят. Ни на шаг. Горящими глазами они смотрят на часы. Еще пять минут до родимой сорокаградусной. Еще три… Еще две… Еще одна… «ДЕВУШКА, ВРЕМЯ!» И девушка, оглянувшись на большие круглые часы с неотвратимыми стрелками, берет первую бутылку, привычно обтирает ее грязноватым полотенцем (она чуть, самую малость, запылилась) и подает в руки самому счастливому человеку в мире. А дальше сует в кассу пять рублей синей, ленинской бумажкой, еще один эталон удачи и хэппи-энда, потом еще… Как их много, оказывается, в этом мире – счастливых людей, способных лучиться и переливаться! Их куда больше, чем на симфонических концертах!
Меня споила семья. Вот вы спросите – как так может быть, неужели тебе связывали руки за спиной, а в глотку заливали алкоголь? Нет. Не связывали, не заливали. И тем не менее появлению в мире еще одного алкоголика помогла, так сказать, моя семья – самым прямым, незамысловатым образом.
Белая скатерть. Тарелки с золотистыми каемками. Колбаса вареная, колбаса копченая. Хрустальные салатницы с оливье (он же салат зимний). Огурцы, старательно распластанные острым ножом. Капусточка, украшенная ягодами. Селедочка просто с лучком, селедочка под шубой. Блестящие вилки, ложки, ножи. На любой семейной вечеринке всегда блестящие вилки. Они из другого комплекта, который лежит в буфете и достается по праздникам. Те приборы, которыми мы едим обычно, – легкие, у них алюминиевые ручки. А у тех, которые в буфете, даже ручки стальные. Поэтому они тяжелые, как ртуть, так же блестят, и их приятно держать в руках. Посредине стола – неизменные водка, вино и лимонад для детей. Я уже знаю, как выглядит этикетка на водке (там, как правило, сельскохозяйственные темы), я уже отличаю ее от вина (бутылка с вином, как правило, больше и изысканней), я уже вызубрил, что «пиво без водки – деньги на ветер» и что утром надо либо сто грамм, либо рассолу. Удивительно, как быстро схватывает ребенок темы, с ним самим явно не связанные…
В этот раз, кроме традиционной водки для мужчин и вина для дам, была на столе бутылка, которая, в общем, отравила мне всю будущую жизнь, сломала, перевернула ее, высосала мне душу, выжгла нервы и растворила половину мозга. Но об этом я узнал только через много лет.
Кофейный ликер. Темно-золотая, почти каряя, светящаяся жидкость. Когда ее наливают, она искрится и льется не так, как другие напитки, нет, она струится, как расплавленное золото, – тяжело и медленно. Теперь я знаю, что там просто много сахара и это практически сироп, потому и движение такое. Никакой поэзии – чистая физика. Вялотекущий процесс, рутина. Но как, подлец, он искрился, этот ликер! Как разбрызгивал блестки, как мерцал в рюмке и как подрагивал! Как был вкусен, сладок, и какой у него был изумительный запах! Терпкий, возбуждающий аромат кофе. Жаркие страны, гордые верблюды на горизонте, оазисы, шатры, звенящий в тени пальм ручей… Вкус, который обволакивает весь язык и убивает все остальные оттенки.
Мне налили маленькую рюмочку. Такую, фактически игрушечную. Она убила меня через много лет. Теперь я знаю – в этой невесомой, символической емкости прятался дракон невероятной величины. Просто тогда он был еще очень маленький.
…Когда я пил, было просто вкусно и все. Ну, слегка пощипало язык. Ну, слегка увлекла кофейная забористая сладость. Потом ликер упал в желудок, в нем стало горячо и уютно. А потом, как это сейчас называется, торкнуло!
Я сейчас пробую это описать – и не могу найти слов. Их нет. Потому что, если бы это было простое удовольствие, я бы подобрал понятия. Наслаждение, удовольствие, нега, гедонистический криз, органолептическая песня, улыбка твоего организма, фонтан чувств, водопад удовлетворенных желаний, зеркало твоего спокойствия и облако опустившихся на землю снов. Все это – хуйня.
Самое главное… самое главное – я открыл другой мир. Словно космонавт, водолаз или летчик. Ты прикасаешься. Ты видишь дверь. Ты открываешь ее. Ты заходишь, вплываешь, взлетаешь… Ведь счастливого детства, как вы теперь, взрослые, понимаете, не бывает. Это все фикция. Маленький человек потому и маленький, что вынужден противостоять денно и нощно, не имея возможности ни заснуть без кошмаров, ни бодрствовать. Вечная битва. Со взрослыми, со сверстниками, а самое главное – с самим собой. Зеркало… Которое не только отражает, но еще и стреляет в ответ. Вот что такое жизнь ребенка. У меня другой не было, да и у вас тоже. Что? У вас было счастливое детство? Туда вам и дорога. Спасибо товарищу Сталину… Возьмите в подарок от нашей фирмы упаковку хаггиса и засуньте себе в жопу. Война. Вот что я помню. Каждый день, каждый час, с каждым из каждых, друг с другом, стенка на стенку, один на один, а по сути – каждый за себя. Я запомнил еще из первой серьезной драки слова моего друга. Юра, сказал он, сзади никого наших нет.
Сзади никого нет.
СЗАДИ НИКОГО НЕТ!!!
Его уже нет в живых. Но слова я запомнил. Всю жизнь сзади никого не было. Мне никто не помог по-настоящему. А все, что условно можно назвать помощью, – всего лишь кредит в банке. Заем под проценты. Каждую частичку вашего вклада мы превратим в жемчужину. Русский дом Селенга.
Даже когда влюбляешься. Тебя все равно норовят наебать и отсосать кровь вантузом. Тогда почему влюбляешься? Да потому что из миллиона раз монета падает ни орлом и ни решкой, а самым что ни на есть ребром. Или зависает в воздухе. Вот. Из-за этого ребра, собственно, мы все и живем. Я, по крайней мере. И вы знаете – это посильнее, сука, всех смыслов жизни. Такая вот безвыигрышная лотерея, в которой везет каждому миллионному, да и то посмертно.
В детстве это еще острее. В детстве ты еще не привык. Ты веришь людям, животным, синоптикам и даже правительству. Ты еще машешь флагом и ходишь строем. Ты еще клянешься и веришь этому сам. Но приходит время, и ты понимаешь, что сзади никого нет. Ты не нужен никому.
А ликер… Дракон – он ласковый. Он уже многим помог. Посмотри, какие глаза на этих фотографиях. Как минимум, умные. Как максимум, одухотворенные. И все до одного – трезвые.
Это я про кладбище.
Торкнуло меня в самую середину. Золотая с изумрудами финка. Сердце, проколотое насквозь другой жизнью, где проблем нет. Я погружался не в удовольствие, не в тупую сытость, а в другое измерение, где вечно струятся серебряные водопады. Надо сказать, что уже к тому возрасту, а это было лет десять, я стал хуже видеть. Не то что сейчас, конечно, очки не нужны были, но приходилось щуриться и напрягаться…
После ликера вдруг, в какой-то момент, поле зрения сузилось. В то же самое время по центру я стал видеть даже не лучше, а как-то по-другому. Словно в телевизоре одновременно прибавили цветности, четкости и еще как-то неуловимо углубили пространство. Это похоже на то, как если бы ты смотрел журнал с картинками, а они вдруг задвигались или стали с тобой разговаривать. Все переменилось. Засверкало. Я неожиданно заметил, как по бутылке с внутренней стороны стекает капля этого самого ликера. Я видел, как она светится, любовался ее формой, чувствовал ее запах. Никогда до этого я не наблюдал таких вещей. Я даже заметил, что этикетка приклеена не сплошь, а на нее нанесены продольные полоски, и она потом прикатана. Мир стал шире. Глубже. Трехмерней, если можно так сказать. Мне захотелось выйти на улицу и посмотреть этими новыми глазами на траву и деревья. На листья. Тонкие прожилки, прозрачные пластинки, яркий глянец. Захотелось запрокинуть голову и посмотреть в небо. Мне почему-то казалось, что я этими глазами могу в бесконечной синеве рассмотреть звезды, серебристые облака, которые, как известно, уже в космосе, и прочую хрень. Побежали муравьи в кончиках пальцев. Потеплело. Но самое главное – стало невыразимо спокойней. Словно ты выбрался из самой людоедской чащи на лесную поляну с земляникой и лежишь себе, сельдь сельдью, и не надо… не надо никого больше ни понимать, ни принимать никого, таким, какой он есть, ни спорить, ни возражать, ни сомневаться. А только лежать и растворяться в мире, как растворяется в воде небрежно выплеснутый в нее бокал вина…
Что за пойло, кстати, это аи? «Столичную» вот знаю… Аи не знаю… Дегенерат. Маргинал. Тупица. Да. О чем это я?
Ах, да… Состояние эйфории длилось недолго. Но именно тогда я первый раз в жизни попросил догнаться, чего мне не позволили любящие родственники. Вот уроды. Зачем тогда вообще наливать?
С тех пор я часто вспоминаю кофейный ликер. И, кстати, редкий он оказался. Пойдите сейчас в горячительный отдел – много ликеров найдете, а вот кофейного – вряд ли. Припоминаю еще один ликер, но это, скорее, камуфляж уродства.
Мы ж с Вьетнамом сильно в советское время дружили. Так дружили, что они нам в качестве эксклюзивного продукта одно время подогнали стаю грузовых самолетов своего алкоголя. Ну, или табун железнодорожных составов. Среди откровенно поганой и мутной рисовой водки было изрядное количество так называемого «ликера». Как сейчас помню, был лимонный, апельсиновый, банановый. Еще какой-то. В бутылках ноль семьдесят пять. Отдавал он откровенной сивухой, из чего следовало, что сладкой патокой только маскировали происхождение. Но главным нюансом была крепость напитка. Он был сорокапятиградусный. А поскольку фруктовая эссенция скрывала горечь, то сплошь и рядом мужики перебирали сладенького. Хапнут на двоих пузырь – вроде стоят и даже радуются. А вот второй высасывается уже на автопилоте. Дно редко кто мог вспомнить.
Я к чему. Если бы мне в детстве такая отрава попалась, я бы переблевался, возненавидел бы дружбу народов и точно не стал бы завсегдатаем наркологического кабинета. А так я заглотил не только амброзию, но и крючок, на который позже крепко сел.
Шли годы. Аж два, по-моему, прошло. И из десятилетнего я превратился в двенадцатилетнего. На семейных праздниках я теперь больше отсутствовал, чем присутствовал, поэтому, ежели и представлялся случай принять на грудь, то это было во дворе. В сарае. В лесу. На речке. На стройке. Вообще во всех тех местах, где водится пацанва. Уже попробовал пиво. Вкус не приглянулся. Попробовал сухое. Заметно лучше, но не понравилось, что оно кислое. Водка считалась взрослым напитком, поэтому мы ее даже в расчет не брали. Но скинулись и купили «Стрелецкой». После нее в наших глазах на пару недель натурально поселился ужас. В компании юных прожигателей жизни я, помню, заикнулся про кофейный ликер, ребята сходили посмотреть на бутылку и купили яблочного вина. На мой резонный вопрос, где же ликер, они в ответ спросили, знаю ли я, сколько он стоит. Я сказал, что понятия не имею. Тогда мне налили полстакана янтарной, сладкой, крепкой амброзии, я ее выпил и до института уже больше ничего не пробовал. Не было смысла бежать от действительности.
Вспоминая это, я не могу сказать, что мы пили вот, прямо, жаждая – аж пиздец. Нет, конечно. Взрослые! Те, у кого сейчас деткам-кокеткам по двенадцать лет! Вы думаете, они играют в куклы? В прятки? В войнушку, в казаков-разбойников, в красных и белых, в шпионов, в салочки? Не-а… Они играют в ВАС. Чтобы потом ВАМИ и стать. А вы говорите, нынешняя молодежь ужасна… Ну не вы, не вы… неизвестный автор египетского папируса. Через полторы тысячи лет эти слова повторит Аристотель. И словно в насмешку еще через две Пикассо добавит: «Но самое ужасное, что мы к ней не принадлежим». Я не такой максималист, как он. К молодежи я отношусь безразлично. То есть если она завтра ВСЯ умрет, я буду против. На хрен мне эти груды гниющего мяса?.. Пусть живут. Они мне напоминают мальков золотых рыбок. Если кто разводил их, знает – бывает полностью бракованный выводок. И следующий тоже. А на третий раз вдруг – из пятисот уродцев одна действительно Золотая Рыбка. Остальных аквариумист, конечно, смоет в унитаз. В гетто, в мексиканские кварталы, в спальные районы и заброшенные сибирские деревни. Я начал жить в трущобах городских… и слов вообще… не говорил…
Мы играли во взрослых. То есть – тупо повторяли все то, что видели вокруг. А вокруг все поголовно пили по праздникам, половина бухала через день, а некоторые, особо выдающиеся личности, пили два раза в сутки. Другими словами, не просыхали вообще. Общественность, состоящая сплошь из пьющих по праздникам, ржала над ними и вывешивала уникумов на стендах «Не проходите мимо».
В любом случае алкоголь не осуждался. Осуждалось только его количество. Отсюда и наше, детское, ничем не замутненное понимание, как надо торчать. Торчали не только от алкоголя. Модное слово «наркотики» тогда еще только проникало в массы, и дури на самом деле у нас было – как говна. Посреди города протекала речка, а по краям ее росло удивительное количество конопли. Сейчас ее активно скашивают и сжигают, а тогда мы в ней, бывало, в прятки играли. Бескрайний лес конопли. Мы еще даже не знали, что мегакрутая марихуана из песен с анекдотами и конопля – близнецы-братья. По иронии судьбы папиросу с дурью я попробовал раньше просто папиросы. Старшие забили косяк и, по традиции, пустили по кругу. Меня предупредили, правда, что первый раз может не накрыть. Меня и не накрыло. Меня просто разорвало кашлем пополам… А первый полноценный приход от дури я получил уже будучи студентом под руководством бывалых торчков от науки. Но это другая тема.
Поделиться книгой: