В короткий перекур Дзержинский, оглядев арестантов-мастеровых, бросил пробный камень:
— Думаю, что не поздней чем через год мы будем на свободе.
— По амнистии — когда победим германца?
— Нет. Победит революция.
— Ну, это ты того!..
— Спорим?
— Давай, коль хочешь проиграть!..
В коридоре-мастерской окна без жестяных «воротников». За прутьями решеток справа — круглая зубчатая красная башня. Ее величают Пугачевской. Вроде бы там сидел прикованный цепью гордый атаман… Напротив трехсаженная кирпичная стена. Из-за нее торчат метелки голых ветвей. Низко идут тучи.
— Тогда спорим!
В четыре с половиной пополудни в Ставку поступила срочная телеграмма из Царского Села. Александра Федоровна просила Николая немедленно направить в столицу дворцового коменданта Воейкова: «Нуждаюсь в его совете относительно нашего Друга, который пропал в эту ночь. Мы продолжаем уповать на милость Божью… Алике».
Ничего не поделаешь. Надо бросить дела армии и ехать. Григорий беспробудно загулял или действительно с ним что-то стряслось? Возможность отделаться наконец от заклятого Друга вызвала у царя давно не испытываемый прилив энергии. Ехать, ехать в Петроград! Здесь Алексеев управится и без него.
Да, кстати, хорошо что не запамятовал:
— Михаил Васильевич, подготовьте карту театра войны на нашем фронте с обозначением расположения армий, корпусов, дивизий, артиллерии и резервов.
Начальник штаба подумал: такую особой государственной секретности карту брать императору с собой в Царское Село вряд ли осмотрительно. А вдруг упадет на нее чей-либо взгляд? И зачем государю такая карта вне Ставки?.. Но, как обычно, возразить старый службист не посмел.
Царь уже покидал губернаторский дворец, чтобы отбыть на вокзал, когда ему передали еще две, полученные одна вслед другой телеграммы от супруги: «Пока ничего не известно, несмотря на расспросы народа. Надо бояться худшего. Устроено этими мальчиками», и: «Тело найдено. Алике».
«Ох, будет теперь воплей!..» — тоскливо подумал царь.
Глава третья
18 декабря
Утренними газетами слух, истрепавший нервы столичным обывателям, был официально подтвержден: «Около Петровского моста найден прибитым к берегу труп Григория Распутина. Следствие производится судебными властями».
Страсти бушевали и в их палате. Катенька испуганно охал, лежа на животе. Есаул Шалый высказался определенно:
— Тра-таэта, так его за ногу! Гришка — первый заступник немчуры! Теперь мы прижмем их всех! Разве дело конокраду в царских покоях возлегать?
— Как не совестно! — впервые за все дни осмелился возвысить голос на старшего по чину и возрасту прапорщик. — Гнусные сплетни!
— Не тявкай, щен. О «Яре» небось слыхал? А вот другая историйка: в суде привлекли одного за оскорбление имени. Вызвали свидетеля. Председатель суда спрашивает: «Ты сам слышал, как обвиняемый оскорблял словом?» А тот отвечает: «Да как же, вашество! И чего только не нес! Я уж и то ему сказал: „Ты все его, дурака, ругаешь, а лучше бы ее, стерву этакую!..“»
— Да как вы смеете! — задохнулся от возмущения Катя. — Да это ж, это ж!..
— А разве я кого-нибудь назвал? — раскатисто хохотнул казак. — Давай, прапор, залечи свою задницу — мы с тобой на дуэли рубиться будем, согласен? Константин заплакал.
— А я тебе так скажу, коль серьезно: она самые строгие военные тайны обсуждала с Гришкой, а он все те тайны немчуре продавал. Всем известны шуры-муры Гришки с берлинскими банкирами и прочими «штофами»! Оттого кайзер все наши планы знал заранее. Теперь, слава богу, шабаш! Сколько Распутину от роду? Слыхивал, едва за сорок перевалил Старец — так ему и надо, мерзавцу, чтоб во дворце не блудил!
— Как можно? — в отчаянии лепетал Катя. — Связывать имя Распутина с именами!.. — он даже не осмелился выговорить.
— А кто Романовых на престол посадил? Мы, донские казаки! Посему имеем полные права спрос с них держать и правду-матку резать! — отрубил Шалый.
Антон впервые услышал о Распутине в одиннадцатом году, когда бежал с каторги. Конокрад и пропойца, битый-перебитый батогами у себя на родине, в Тобольской губернии, он вдруг оказался недосягаемо вознесен, начал понукать царем и царицей и едва ли не править всей Россией.
Это продолжалось без малого десять лет. Но разве не ясно: если бы не гниение всех свай, подпирающих трон, не полное разложение верхушки и разнос самодержавной колымаги, несущейся под откос, — не был бы возможен и Распутин? Он лишь символ происходящего. Там, на каторгах и в централах, звенят кандальные цепи, куда более тяжелые, чем винтовки в руках солдат; страна задыхается от нехватки и хлеба и патронов; в рудниках и окопах заживо гниет целое поколение России. Безысходность — как в застойной болотной жиже. Гниль поднимается гангренозной синевой. А всё сводят к конокраду и о наиглавнейшем рассуждают как девчонка-санитарка Наденька. Не Распутина в проруби топить — сваи самодержавия надо крушить к чертовой матери!..
Сказать им об этом?.. Прапорщик онемеет от изумления. А есаул?.. Не трус. Вон как загнул о царе, царице и династии. Рубака. Но зачем говорить? Ради красного словца? Или и здесь, в лазарете, Антон хочет создать ячейку?.. Катя вряд ли подойдет: изнеженная московскими пуховиками душа. Казак бы пригодился. В бою, под пулями, он, наверное, надежный. Но в бою против кого и за кого?.. Не следует торопиться.
— Хватит об утопленнике, что там на фронте, Константин? — повернул он разговор в обычное русло.
Прапорщик ухватился за газету, как за якорь спасения:
— Под Ригой: «Сильный обстрел наших позиционных участков и наступательные попытки пехоты. Кроме огня тяжелой артиллерии германцы использовали бомбометный огонь минами, начиненными газами…»
Он все еще не мог успокоиться и читал без выражения. Стертые слова и равнодушный голос. А у кого-то в эту самую минуту так же, как тогда у Антона, выжигает глаза…
— «На Румынском фронте, потесненные атаками противника, наши войска в районе Бакэу отошли на новые позиции…»
Путко вспомнил: там, в предгорьях Южных Карпат, на позицию его батареи среди болот вышел минувшим летом генерал, бежавший из австрийского плена. Корнилов. Измученный, запаршивевший, с лицом вепря. Официальная молва вознесла его. Генерал был принят во дворце, награжден, произведен в следующий чин и назначен на корпус. Как тогда Кастрюлин-младший, Петр, огрел его по шее!..
Антон уже не слушал Катю. Отдался мыслям, в которых только и черпал тепло и надежду. Что бы с ним ни случилось, был он нужен и будет нужен! Не молоху войны — товарищам. Петру, длиннорукому заряжающему четвертого орудия, вестовому Цвирке, Авдею — всем солдатам, которых сплотил там, на батарее, и которым передал частицу своей правды.
Но как трудно шел к ним Антон!.. Это оказалось трудней, чем по-пластунски ползти через простреливаемое поле.
Осторожно, капля по капле, вливал он в сознание солдат свое представление о мире и о роли в нем каждого. Большинство солдат на его батарее умели читать. Кое-кому он начал давать брошюрки, которые раздобывал у товарища из подпольного дивизионного комитета. Удалось ему достать и тоненькую книжицу, вложенную в обложку солдатского песенника. — манифест ЦК РСДРП «Война и российская социал-демократия».
Сколько недоуменных, даже враждебно-отчужденных вопросов посыпалось на него! «Выходит, — наседал Петр Кастрюлин, — надо играть труса? Германец прет, а ты ему спину показывай: не хочу, мол, проливать твою германскую пролетарскую кровь?» — «Нет, — разъяснял Путко, — труса мы играть не будем. Но мы должны быть готовы к тому, чтобы, когда пробьет час, повернуть эти гаубицы против царя». — «Против… царя? — лицо Кастрюлина белело, на щеках проступали рытвины оспин. — Да за такие слова…» — «Говорю прямо, потому что поверил вам, Петр. Тут задача простая: или за царя, или за народ». «Выходит, вы, ваше благородие, сицилист?» — «Оставь „благородие“ для строя. Да, я — социалист. А точней… — и впервые за годы выговорил: — Я большевик». — «Это кто ж такие?» — Сначала Петру. Потом, уже вдвоем с ним его напарнику Авдею. Другим. Они поняли: он доверяет им свою жизнь. За такие разговоры, да еще на фронте, поставят к стенке. Но тем понятней открывалась им его правда. «Большевики призывают не отдать Россию германцам, а всем вместе — и русским, и немецким, и французским, и австрийским солдатам — выступить против своих правительств. Воевать не за Босфор и Дарданеллы, не за эти вот Карпатские горы, а за то, чтобы никогда больше не было захватнических войн. Чтобы люди были не „серой скотинкой“, а гражданами свободного государства». И новые вопросы: а что такое свободное государство, что такое — гражданин, империалист, социал-демократ, социалист-революционер?.. От самых азов политической грамоты. Он чувствовал: почва уже глубоко вспахана, разрыхлена. Можно бросать в нее семена. Петр стал в ячейке одним из самых крепких и понятливых. Пора было браться и за соседнюю батарею, за весь дивизион. В начале зимы их дивизион перевели с Румынского фронта на Северный, под Ригу. В пути, в эшелоне, Антон приглядывался к солдатам других батарей. Поручил и Кастрюлину прощупать.
И вдруг — та газовая атака… Как там сейчас Петр, остальные его товарищи? Прорастут ли семена? Не затопчут ли всходы?..
— Ишь ты! — вернул его на постылую лазаретную койку голос Кати. — У нас еще только сочельник, а у них в Европе завтра как раз первое января, Новый год! Вот, из Парижа: «Монархи России, Великобритании, Бельгии и Сербии по случаю наступления Нового года обменялись с президентом Французской республики Пуанкаре пожеланиями успеха и заверениями в решимости довести до победы войну, разразившуюся над Европой по вине австро-германцев, которые и несут за нее ответственность перед историей».
Петр Кастрюлин при последнем их разговоре уже нетерпеливо спросил: «Когда ж все солдаты повернут ружья?» — «Когда поймут, что без этого мира не будет», — ответил Антон. «Долговато ждать!» — «Ты же вот понял».
— Нам на рождество подарки будут непременно, — продолжал прапорщик. Наденька сказывала, уже елку в зале убирают.
— Тебе б, ёшь-мышь, только подарки, — пробасил Шалый. — А мне отписали: моих батраков забрили, одни бабы остались — вот тебе и дарины…
— Тут в газете напечатана фотография последнего чуда войны, я вам сейчас обрисую, Антон Владимирович. — Катя был все еще обижен на есаула и демонстративно обращался только к Путко. — Сухопутный английский дредноут. Это как громадный утюг, только без ручки. С боков торчат пулеметы и пушки. Переползает через воронки от снарядов, давит проволоку — тут так и показано. С таким чудом выиграем мы в новом году войну!..
Каждый жил в их палате своими заботами и интересами.
На берегах Соммы и Марны, по полям Фландрии и холмам Румынии наступал семнадцатый год. Отставшая на тринадцать дней со своим старым летосчислением, приближалась к нему и Россия, подводя итог минувшему. Все сплелось в клубок: миллионные жертвы на фронтах и убийство Распутина, самоотверженность революционеров и пустозвонные речи думских ораторов… Крутится, вертится этот пестрый клубок. Нити его запутываются. Расплести их нет никакой возможности. Единственный выход — разрубить. Россия вступает в Новолетие…
«Недолго ждать, поверь! — ответил он тогда Петру. — Моя правда, наша с тобой правда хоть не в полный голос, а идет от уха к уху — всех обойдет, дай срок!..»
Серго не смыкал глаз уже вторые сутки. Сидел возле роженицы, слушал ее пульс; прикладывая ухо к животу, улавливал слабые удары сердца ребенка. Жив. Пока еще жив… Ничтожный шанс. Эх, если бы приехали за ним раньше, если бы возможно было доставить женщину в Покровское… Но в таком состоянии, по пятидесятиградусному морозу… Он одурел от бессонницы и духоты. Бормотал:
— Ну, ну!.. Соберись с силами!..
Она не понимала по-русски, он не знал якутского. Как же ей помочь?..
Родовые схватки сменились потугами. Решающие мгновения.
— Ну же! Ну! Ты должна!..
И тут он вспомнил: метод Кристеллера! Кажется, такое имя у этого врача!.. Охватил рукой живот женщины, вцепился пальцами в край нар и напряжением всех своих мышц стал помогать ей, дополняя ее усилия, как бы выдавливая из ее чрева плод. Опасно. Великий риск! Еще! Еще!..
И чудо свершилось. Ребенок появился на свет.
Теперь и для фельдшера все привычно. Принять. Перевязать пуповину… Малыш дышал слабо. Серго припал ртом к его рту, будто целуя, и начал отсасывать жидкость. Потом поднял его за ножки, уместившиеся в ладони, и другой ладонью легонько шлепнул по ягодицам. Малыш пронзительно заорал.
— Сын! Прекрасный мальчик!
Страшненький красный комочек. Чудо малыш! Просто красавец с еще незрячими узкими глазенками!..
Все. Женщины наслега довершат остальное сами.
А тойон обойдется без «пельцера». Пусть привозит врача из Якутска.
Лошаденки стояли накормленные. Хозяин юрты помог запрячь их. Потом убежал, вернулся, неся что-то завернутое в сыромятную кожу.
— Ва-азьми, олонхо!
О, это высокая честь: «олонхо» в якутских легендах — богатырь.
— Ва-азьми!..
Молодой отец развернул кожу, протянул фельдшеру рукавицы из лисьих лап, отороченные песцом. Великолепные рукавицы.
— Нет. Мне не нужно.
Не так просто было приучить жителей, чтобы приходили в больницу без денег или подарков. Ох, голытьба! Сколько он повидал на свете, но такой нищеты не видывал. Кусок мяса или строганина — большой праздник. А обычно заболонь, щепоть муки с толченой сосновой или лиственничной корой, а то и ягелем, оленьим мхом.
— Буудешь! Буудешь! — умоляюще и неотступно повторил молодой якут. Серго понял, что смертельно обидит его, если не примет этот дар. Подумал: а разве бы он в честь спасения сына…
— Спасибо.
Опять на льдистом небе стыл дымный шар солнца. Только теперь, когда кибитка спустилась на тракт, он оказался позади, а впереди, обгоняя, бежали длинные, прозрачно-сиреневые тени, будто снова стлался под копыта бесконечный ковер.
Серго не погонял лошадей. Ослабил поводья, закутался с головой в доху. Кони сами найдут дорогу к дому. В тепле, втягивая в себя сухой кристальный воздух, он подремывал, и на душе был необычайный покой. Снова вернулось ожидание счастья.
А что, разве в последние месяцы не складывается все у него чертовски удачно?.. Да и вся его жизнь разве не расчудесна?.. Эти отсидки?.. Зато как славно поработал в последний раз, после побега из Потоскуя! Его дружина, с которой он пришел на помощь восставшим персам, их походы на Ардебиль и Тегеран, их сражения с отрядами шаха у Черного перевала… А потом — Париж. Наконец-то его встреча с Ильичем. Школа в Лонжюмо, маленьком городке среди виноградников, над прозрачной и студеной в самую жару речушкой Иветтой… Студеная!.. Смешно…
А потом самое важное за все три десятка его лет задание — участие в подготовке Всероссийской общепартийной конференции. Почти полгода он колесил по России. Опасность подстерегала на каждом шагу. Охранка шла буквально по его следам. Ильич послал их тогда из Лонжюмо втроем как своих агентов-уполномоченных. Товарищей, Захара и Семена, схватили, а он вернулся. И следом за ним потянулись через границу делегаты.
Российская конференция состоялась в Праге. Чешские социал-демократы предоставили для нее помещение в своем Народном доме. Там, в Праге, Орджоникидзе был избран в состав Центрального Комитета и Русского бюро ЦК и, проводив всех делегатов, последним покинул столицу Чехии. В Париже снова увиделся с Владимиром Ильичем, отправил листки с извещением о конференции и сам тронулся в обратный путь. Еще полгода поработал в Киеве, в Ростове-на-Дону, в Закавказье. Выступал с докладами, налаживал связи… В Москве он встретился с Романом Малиновским, делегатом конференции, тоже избранным в Праге в члены ЦК. После той встречи сразу почувствовал — чутье выработалось за годы подполья, — взят охранкой «на поводок». Оставил Москву. Осторожничал, сбивал след. И все же в Питере его задержали прямо на улице. У него был «чистый» паспорт на имя Гасана Новруз-оглы Гусейнова. Но в охранке о нем знали все: «Ваша партийная кличка — Серго, а подлинное имя — Григорий Константинов Орджоникидзе».
Было что-то саднящее в этой их осведомленности. И в ощущении, возникшем именно в Москве… На кого грешить? Не на Романа же, рабочего парня, товарища по комитету?.. Опять отсидка. А, не беда! Они в партии считают, что активный работник может продержаться в подполье не больше полугода. Он вдвое превысил срок.
За предыдущий побег, с берегов Енисея, ему повесили три года каторги, он и отбыл ее в Шлиссельбургской крепости на Ладоге. А следом: «законные последствия сего наказания» — вечное поселение в Сибири, однако же, «с учетом характера и согласно особому положению», утвержденному дедом Николашки, за «уличение в покушении на побег или совершении оного» препровождение этапом в тюрьму без решеток и засовов, в ледяную Якутию.
Нынешним маем от Александровского централа он протопал в кандалах до Лены двести верст. Оттуда на плоскодонке-паузке вниз по течению — еще две тысячи четыреста.
Сошел на берег — и в объятия товарищей. Знакомство — чин чином:
— Ярославский Емельян Михалыч…
— Клаша. Клавдия Ивановна Кирсанова…
Увидел впервые, но о каждом уже знал от товарищей.
Емельян и Клаша — молодожены. Здесь встретились, здесь и свадьбу сыграли. Емельян Михайлович состоял хранителем экспонатов при краеведческом музее, там же имел и квартиру.
— Прошу к нам! Сия кровать — обратите внимание, с панцирной сеткой! в вашем владении.
Да, это не нары!..
— Располагайтесь, товарищ Серго. Чувствуйте себя дома. Рассказывайте.
Рассказывать было о чем: и Ярославского, и Клашу, и еще одного из товарищей-большевиков, обосновавшегося в Якутске, — Николая Алексеевича Скрыпника — арестовали задолго до Пражской конференции. Теперь они жаждали узнать о ней и о Владимире Ильиче из первых рук.
Ох как по душе пришлось ему у Ярославских! Клаша, хоть моложе всего лет на пять, а выглядела совсем девочкой — курносая, круглолицая, сероглазая, улыбчивая. Не поверишь, что боевик, командир дружины, и на вечное поселение выслана, и четыре года каторги отбыла, и уже третий год, как в Якутии… Их дочурке, Марьянке-северянке, уже годик минул…
Рассказала однажды за чаем, как встретились они впервые с Емельяном.
— Наш арестантский паузок уже подплывал к Якутску. Мы, ссыльнопоселенки, высыпали на палубу, глядим во все глаза: берег грозный, тайга-бурелом… И вдруг из тайги к самому берегу, как леший, выходит этакий интеллигент — в белой рубашке, в пенсне, высокий, статный… А в руках у него огромный букет жарков. Размахнулся — и прямо на палубу, к моим ногам эти цветы… Оказалось — судьба. — Она счастливо засмеялась.
Как в сказке… А у Серго разве тоже не как в сказке? Наверное, всегда счастье приходит так…
Его паузок приткнулся к пристани Якутска в середине июня. Серго застал лето в самом разгаре. Не ожидал, что оно здесь такое щедрое — стремится за два месяца одарить людей, истосковавшихся по солнцу, сразу всем: и жарой, и разнотравьем, и смолистым дурманом. Но даже и тридцатиградусный дневной зной в силах растопить вечную мерзлоту разве что на два аршина в глубину, а ночами на стеблях все равно оседал иней. Зато какими живыми коврами устилались луговины, как щедро всплескивали рыбой бесчисленные озера и речки!..
Первой мыслью его было конечно же — бежать.
— Это надо очень хорошо обдумать, не ты такой первый ретивый, сдерживали его товарищи. — Вверх по Лене на веслах? Далеко не уйдешь… Спуститься к Ледовитому океану? А дальше куда? Закует льдом. Пешком по тайге и тундре, тысячи и тысячи, верст без продовольствия и оружия?..
Да, не он первый жаждал побега. И до него мастерили большие лодки, был даже план захвата парохода, курсировавшего по реке. Ссыльный писатель Короленко тоже хотел — вниз по Лене, к Охотскому морю…
Может быть, зимой, когда закует реку? Серго не оставлял этой мысли.
Последним сентябрьским пароходом прибыла новая партия ссыльных, и среди них Григорий Иванович Петровский.
Поделиться книгой: