– Простите, но вы – ребенок, – окончательно перестал сомневаться Честфилд. – Я никогда еще не встречал столь странного и наивного младенца. Конечно, я понимаю вас, насколько вас можно понять, и прекрасно осознаю ваше положение. Я даже восхищаюсь вашим гонором, но сказать «да» – значит попросту не уважать ни себя, ни свою профессию, ни в конечном результате вас!
Я альпинист с достаточным стажем и неплохой тренер – немного стыдно говорить о себе такое, но это так. Я имел дело с богатыми чудаками, которые, пресытившись всем тем, что дала им мать-природа здесь, на земле, пытались подняться поближе к небу. Каждый из моих предыдущих клиентов был со своими странностями, но, клянусь, у каждого, пусть даже самого экстравагантного, богача всегда хватало здравого смысла, чего можно желать, а чего нет. В конце концов все они довольно лихо покоряли горы несравненно более скромные, чем Джомолунгма. И оставались довольны. Подчеркиваю – это были богатые бездельники, им время некуда девать. Но здесь появились вы – человек, жизнь которого нагружена лекциями, статьями, книгами, общением с подобными вашей головами. И все вам было доступно, звания и награды сыпались на вас как из рога изобилия – и вдруг вы все бросили, уволились с кафедры, порвали связи, начали совершенно безумную распродажу коллекции случайным мошенникам! И все только ради того, чтобы вскарабкаться на проклятую скалу. Вы пожертвовали здоровьем. Вас едва собрали хирурги. Но вы не одумались – вы опять начинаете изобретать какие-то блоки и веревочные подъемники! Невероятно! Удивительно! Вы упрямы, как дитя, ведете себя, словно малолетка, совершаете то, что в подобных случаях делает пятилетний капризник, и готовы весь свой капитал всучить первому встречному-поперечному, который согласится угрохать вас за ваши же деньги!..
– Вы отказываетесь окончательно? – прервав альпиниста, задергался на коляске Хелемке.
Нужно отдать должное Честфилду – он не дрогнул не единой своей мышцей.
– Лагерь Штауфенбах – и я к вашим услугам! Но чертов каменный палец, на который за всю ту вечность, какую он существует, никому, кроме вас, не пришло в голову забраться, – нет! Это действительно мое последнее и окончательное слово… И все-таки подумайте, – прибавил молодой человек. – Стоит вам лишь здравомысленно отказаться от этой затеи и позвонить, мы можем отправиться в лагерь в любое время. А сейчас – простите…
Честфилд с однозначностью джентльмена тотчас оставил Хелемке, библиотеку, пару коллекционных залов и столкнулся нос к носу с занудливой сухой экономкой.
– Фрау Хоспилд, – выпалил он в упор, принимая шарф и кепи и полностью проигнорировав запоздалое приглашение на чашечку кофе, – следите за ним. А главное – не выпускайте из дома: он в таком состоянии, что моргнуть не успеете – наломает дров. Я далеко не врач, но определенно уверен: герр Хелемке не вполне здоров. Мой совет: отберите у него ключи. Пусть посидит, подумает.
– Не подумает, – безапелляционно заявила старая дева, распахивая, подобно швейцару, перед прямодушным Честфилдом входные дубовые двери, которые за двести лет почти до зеркального блеска отшлифовало время. – А вот ключи я, пожалуй, у него отберу. И по-ночую здесь некоторое время.
– С ним непременно должен кто-нибудь находиться! – на прощание крикнул Честфилд, усаживаясь в «альфа-ромео», более всех слов свидетельствующий о материальном благополучии тренера.
– Что за напасть! – горько откликнулась фрау. – Это просто стихийное бедствие: он никого, никого не желает слушать.
Ночью в гости к Мури явился домовой, который до этого болтался где-то на чердаке.
– Пожалуй, я подойду к твоему хозяину, – сказал ему кот.
– Герберту совершенно плевать на тебя, – ответил домовой, отличавшийся, как и полагается всякому обитателю библиотек и картинных галерей, некоторым снобизмом. – Так что советую держаться поближе к экономке.
– Какое мне дело, плевать ему или нет! – воскликнул Мури. – Перед тем как уйти, я хочу его подбодрить.
– Ты собираешься покидать нас, бродяга?
– Я хочу поощрить его перед своим уходом.
Домовой только вздохнул – лунный свет насквозь просвечивал этот бесплотный серый шар с прозрачными грустными глазами.
– А я ведь так привык к прежней жизни, – признался он. – Раньше, пока хозяин не помешался, в доме было спокойно. Я мог себе позволить понежиться на стеллажах! И вообще, лет пять назад все было иначе. Здесь властвовал Аристотель, а уж если и шли споры, то исключительно о «Диалогах» Платона. Эти стены впитали в себя слишком многое: отец Герберта и его дед были людьми учеными. Уж они-то знали наперечет всех двадцать восемь патриархов Дзен. Всех, поименно, до Бодхидхармы, который и перебрался в Китай… А что касается меня, то я просто набит под завязку Шиллером и Гете, – не преминул он похвастаться. – И наизусть знаю «Книгу Перемен»… Впрочем, что объяснять тебе, смертному… разве ты понимаешь, что значит для мира подобная «Книга»?..
– Послушай, ты, раздувшийся от самомнения бочонок! – перебил его Мури. – Ты, дряхлый бессмертный шар, напитавшийся книжной пылью, никуда и носа не высовывающий за эти жалкие стены. Что ты можешь понимать, робкая мышь, со всеми своими Бодхидхармами? Что толку, что ты раздут всеми этими совершенно ненужными и бестолковыми вещами. Вечно сидишь в пыли и в темноте – любой паук проворнее и любопытнее тебя. И нечего вздыхать о хозяине! По крайней мере, ему надоела книжная пыль.
– Он терпеть не может котов, – упрямо вставил домовой.
– Какое мне дело до этого? Я подойду к нему, как бы он ко мне ни относился. Я задумал его поощрить – и потрусь спиной о его коляску.
– До того как с Гербертом случилась подобная напасть, он обладал невероятной ученостью, – не унимался домовой. – Досконально выучил кодекс Наполеона!.. А ты ведь и представить себе не можешь, что значит вместить в свою голову целый кодекс…
– И представлять не хочу! – заявил Мури.
Не выдержав, домовой принялся браниться:
– Молодо-зелено! И впрямь, недавно вылупился, а уже готов поучать налево-направо. Сосунок ты этакий. Поживи-ка с мое!
– Я утверждаю: вся ученость ничего не стоит, – спокойно твердил кот, – но он, твой хозяин, кажется, зашевелился. Вот я и выскажу ему свое благоволение.
Домовой не на шутку вскипел:
– Выискался благодетель!
– Многие, подобные тебе, не стоят и моего когтя, – холодно сказал Мури. – А твой хозяин любопытен.
Осадив подобным образом возмущенного знатока Шиллера, кот прямиком направился в библиотеку, прошелся мимо стеллажей, совершенно равнодушно скользнув взглядом по томам Толстого и Майеринка и осчастливил Хелемке своим появлением. Он немедленно принялся тереться об инвалидную коляску. Доктор, застывший до этого в круге торшерного света, встрепенулся и, нагнувшись, разглядел поощрителя.
– Все это суеверия одиноких дур, – пробормотал он. – Неужели тебя не снабдили колбасой и сметаной? Быть такого не может. Фрау Хоспилд любит возиться с такими, как ты, обормотами.
Мури продолжал поощрительство. Хелемке заявил уже совсем нетерпеливо:
– Отстань от меня, существо!
Однако появление кота вывело его из многочасовой задумчивости. Доктор подкатил к закиданному бумагами столу, на котором хозяйничал бледный свет полнолуния. Кнопки телефона – эти светлячки – услужливо вспыхнули. Все свое нетерпение заговорщик излил в проснувшуюся трубку.
– Герр Моллит! Он отказал. Да-да. Я говорю об этом самонадеянном Честфилде. Он взялся меня поучать! Вся надежда на вас…
Да, немедленно. Примите предложение. Как и договорились. Экономка прячет ключи, но у меня запасной… Будьте ровно в пять возле второго выхода – мне понадобится еще кое-какое время, чтобы собраться.
– Он уходит! – в отчаянии вскричал домовой, увидев, как Хелемке, вручную толкая колеса, прокатил мимо дивана в гостиной, на котором почивала фрау Хоспилд (старая дева заснула только к утру).
Герр Хелемке с профессиональностью вора бесшумно прокрался на кухню и, обогнув огромный стол, вырулил к черному входу. Доктор заранее оделся и натянул трогательную шапочку с помпоном. Стало слышно, как к дому подъехала машина. Даже не оглянувшись в сторону гостиной, где разнежилась фрау, Хелемке отомкнул двери. Сквозняк пробежался по распахнутым залам, но ни ветерок, ни холод не возвратили стражницу из утренних сновидений.
– Герберт бросает портреты предков, библиотеку! – продолжал неслышно вопить дух дома. – Что бы сказали на это его дед и отец? Бог ты мой! – раскачивался и прыгал домовой, напуганный и дрожащий, готовый вот-вот лопнуть от напряжения. – Мой хозяин опять свалится с ужасной скалы!
Домовой в отчаянии заметался под библиотечным потолком, натыкаясь на многочисленные книжные полки, летая над Аристотелем, Платоном и Ницше, отталкиваясь от Декарта, Гегеля и Ксенофонта. Книги безмолвно терпели все эти прыжки и полеты, а Мури вот что заявил:
– Ну, с какой стати ты распрыгался и распсиховался? Твой хозяин хоть чем-то занялся, а большинство двуногих, которых я встречал в пути, совершенно не знают, что им делать. Они прячут в песок голову, толкаются туда-сюда, верят в чепуху насчет приносимого котами счастья, а от этого только портят жизнь таким, как я… Да будет тебе известно, я восхищен твоим хозяином – пусть хоть он и трижды расшибется в лепешку! А экономка – обыкновенная дура!
– Помилосердствуй! – возопил домовой, которого передернуло от подобного заявления. – Как ты смеешь презирать женщину, вызволившую тебя из петли? Ту, которая принесла тебя в дом, накормила и обогрела!
– Разумеется, дура, – ничуть не смутившись, повторил кот. – Всю жизнь, словно безмозглая курица, толчется на кухне, дрожит при виде каждого порядочного самца. И весь путь ее – на ближайший рынок!
– Неблагодарный! – трясся домовой.
– Ты слишком привык к своему мирку, – снисходительно сказал Мури. – А ну-ка дом с этой твоей библиотекой разорвется в клочья, и все твои книжки полетят вверх тормашками в разные стороны… А уж я видел, как разрываются на части дома! Рано или поздно это произойдет, можешь не сомневаться. Что же ты тогда станешь делать? Бесславно угаснешь на куче разбросанного хлама?
В это время старая дева проснулась. Укоряющий вопль разнесся по дому. Экономка еще некоторое время хлопала себя руками по непривлекательным бедрам. А Мури подошел к ней и принялся похрупывать, потрескивать и тереться о ноги фрау, похожие на две хворостины в тапках. Минуты не прошло, как на кухне он уже заглатывал печенку, не слушая укоров совершенно потерянного домового, который бродил рядом, задыхаясь от негодования.
Тем временем экономка, накинув пальтишко, спустилась с крыльца и провела свое незамысловатое расследование. Она увидела, что веревки исчезли, кроме того, разглядела виляющие следы коляски, еще одни следы и, наконец, отпечатавшиеся на снегу протекторы. Фрау наконец что-то сообразила и, позабыв о распахнутых дверях, бросилась вон из дома.
Насытившись, кот закатил глаза и с непередаваемым изяществом потянулся. На его морде было написано наслаждение. Домовой продолжал его укорять, обвиняя в черной неблагодарности.
– Да, так оно непременно и будет! – ответил Мури. – Я приму и печенку, и плед и удалюсь, когда сочту нужным.
Удалившись, кот посетил город Заделен, затем побывал в Ионенрауге и, наконец, добрался до приграничного Зальцбурга.
А шейх Абдулла Надари Ак-Саид ибн Халим, владелец тридцати жен и пятнадцати месторождений, на этот раз разместился в кабине моноплана «Удача» (размах крыльев тридцать четыре метра), оснащенном моторами, созданными на заказ фирмой «Прайд энд Уитни» всего в четырех экземплярах (каждый тянул на миллион долларов). 10 февраля 1994 года в 10.00 по местному времени моноплан шейха, провожаемый криками журналистов и плачем безутешных жен превратился в точку на фоне безупречно чистого аравийского неба.
Абдулла Надари Ак-Саид ибн Халим благополучно пролетел двадцать пять тысяч миль, прежде чем над Атлантикой попал в область урагана невиданной силы, обойти который не представлялось возможным. После семичасовой болтанки Абдулле Надари Ак-Саиду ибн Халиму удалось дотянуть до африканского берега и пролететь еще добрую сотню миль в безуспешной попытке найти в джунглях хотя бы крохотную поляну. Он обрушил свой истерзанный птеродактиль на крошечную полоску в Экваториальном Конго. Высыпавшие из леса пигмеи с ужасом разглядывали груду драгоценного лома.
– О, Аллах, Великий и Милосердный, я наконец-то понял, что за знак Ты подавал мне! – вот что прошептал Абдулла Надари Ак-Саид ибн Халим, после того как очнулся благодаря помощи местного знахаря (снадобье из листьев ягомбы). – О, Творец всего сущего, поистине я был слишком самонадеян! Себялюбец, я дал своим ничтожным творениям имена «Виктория» и «Удача». Я осмелился уповать на торжество механизмов, вместо того чтоб полагаться во всем лишь на Тебя, Отца всего сущего на земле! Поистине разум мой помрачился в гордыне! «Надежда» – вот как со смирением нареку я новое детище. Ничтожнейший из рабов, не имеющий права даже стряхивать пыль с ног последнего слуги, я даю обет посвятить Тебе, Всемогущий и Справедливый, свою единственную мечту, к осуществлению которой, клянусь любимыми детьми, стану готовиться незамедлительно…
И шейх Абдулла Надари Ак-Саид ибн Халим, смирив гордыню, возвратился в свой дворец и три дня и три ночи не выходил из мечети, проводя время в неусыпных молитвах, а когда появился в кругу фото – и кинокамер, то вновь потряс родственников и конструкторов известием о своем непоколебимом решении.
Урюпинский гусь продолжал потрясать совершенно иных специалистов. Уже через полгода после того, как Тимошу поместили в специально подготовленное помещение, в котором озонировался воздух, было полно солнечного света и первосортного модифицированного пшеничного зерна с витаминами А, В и С, он без особого труда производил операции с десятизначными цифрами. Дальнейшему продвижению мешала самая простая причина – генералам приходилось выслушивать каждый ответ в течение суток. Сам гусь, несмотря на обильную кормежку, дошел до такого утомления, что потерял голос.
«Существует иной, не менее значимый путь, известный со времен оно всем йогам и гуру. Его певцами были Будда и Рамакришна, Гете и Толстой. Этот Путь – духовный подъем, который не может не иметь и определенной задачи, – вещал Пит Стаут с трибуны съезда уфологов и парапсихологов в Осло (февраль 1993 года). – Человек сливается с Богом – вот венец самой длинной дороги! Я бы поставил вопрос еще глубже: а способно ли другое существо, кроме
Гусь Тимоша, дельфиниха Тони – вот ответ, который в скором времени будет экспериментально подтвержден. Должен признаться, он бы мог быть подтвержден еще быстрее, если б не упрямство и подозрительность этих проклятых русских. Господа, мне помешала политика! Но что касается Чикагского дельфинария – я думаю, он не обманет ожиданий…
На горной баварской дороге разыгралась метель. В «фольксвагене», у которого заглох мотор, маялась молоденькая студентка. Разумеется, в ее сумочке валялись совершенно никчемные сувенирчики, все эти крохотные пушистые белки и мыши, пакетик с веселящими таблетками, пудра, помада и так и не пригодившийся до сего времени, но вот уже два года хранимый презерватив. Но самую нужную в данных обстоятельствах вещь она беспечно оставила в общежитии. Глупышка еще раз вытряхнула содержимое сумочки на сиденье рядом с собой – однако мобильный телефон не мог появиться из ниоткуда. Единственным утешением послужила выкатившаяся подушечка мятной жевательной резинки.
Машина между тем остывала. Ноги в туфлях уже замерзли. Легкомысленно надетые чулки и платье, чуть только прикрывавшее задик, также быстро предали ее. «Мамочка! – пискнула девица то, что неминуемо должна была пропищать, когда снежный порыв залепил лобовое стекло. – Милая моя мамочка!» Слизывая мелкие слезинки, студентка уставилась в белое безнадежное стекло. Никаким «дворникам» уже не под силу было соскрести всю эту налипшую груду. «Мамочка!» – еще раз взмолилась она.
В это время ей почудилось какое-то странное царапанье. Девчонка настолько перепугалась, что открыла дверцу – и тут же нечто снежное, залепленное, с поседевшими усами прыгнуло ей на колени. «Кот!» – взвизгнула она. В свою очередь, Мури, стоило ему лишь втянуть в себя воздух, пропитанный косметикой и слезами, тотчас убедился, с кем имеет дело. Студентка не смела и пикнуть, когда Мури принялся ворочаться на ее коленях. Наконец он улегся. А метель усилилась. Еще раз перерыв всю сумочку и безуспешно попытавшись завести мотор, девица впала в настоящую панику. Психоз снабдил ее прежде немыслимым слухом. Теперь в шуме ветра студентка расслышала постороннее завывание. Скинув с колен пригревшегося было гостя, раздетая, обезумевшая, она схватила сумочку и выскочила во мрак кромешный. И, как оказалось, вовремя. Совершенно неожиданно на пустой дороге показался старый скрипучий грузовичок. Он провизжал всеми своими колесами, милосердно остановившись прямо перед носом девчонки.
Уже одного вида этой развалюхи и надсадного скрипа ее тормозов было достаточно, чтобы самым решительным образом отказаться от услуг ее владельца. Но страх девицы возвысился над остатками разума. Студентка вцепилась в распахнувшуюся дверь, готовая безоговорочно вскарабкаться в кабину к самому дьяволу.
«Какое вероломство! – мяукнул Мури, оставленный в замерзающем салоне вместе с вываленной на сиденье чепухой. – Как она посмела забыть меня?» Он катапультировался из обреченного «фольксвагена» и впереди девицы оказался на протертом сиденье рядом с невидимым в темноте шофером.
– Этот чертенок не с вами? – спросил водитель.
– Нет, – отвечала девица, решительно спихивая Мури и забираясь сама. – Приблудился неизвестно откуда.
– Все равно не помешает, – неожиданно решил шофер. – Вам далеко?
– Мой городок милях в пятнадцати, – заерзала она на сиденье.
– Нет проблем! – поспешил успокоить ее спаситель.
Проворно угнездившись в тепле, девушка наконец-то принюхалась и присмотрелась.
Тревога тотчас отразилась на ее лице, ибо всю кабину пропитал нехороший запах. Кроме того, едва уместившийся в низкой кабинке огромный черноволосый мужчина, разговаривающий с заметным акцентом, зародил в ней беспокойство. Однако грузовик уже тронулся. «Не волнуйтесь, фрейлен, я никуда не сверну!» – пообещал шофер, поглаживая усы и еще больше подстегнув своим заявлением утихнувшую было девичью панику. Схватившись за руль, он запел странную песню:
Кот, согнанный вниз, к педалям, сразу узнал сараевского сборщика трупов. А перетрусившая девица неожиданно заявила усачу:
– Напрасно вы не обращаете на кота внимания. Я слышала массу всяких историй о том, как эти животные в машине неожиданно бросаются под ноги или на лобовое стекло и являются причинами многих аварий… Не знаю, откуда он свалился на мою голову, – постукивая зубками, добавила она, окончательно открещиваясь от пришельца.
– Успокойтесь, фрейлен! – отвечал Геркулес. – Кот не займет много места, да и вряд ли отважится сунуться под мою ногу. В противном случае, я просто его раздавлю…
Грузовичок здорово крутануло на обледеневшей дороге – однако сапог великана хладнокровно повелевал тормозом. Под отчаянный и запоздалый визг пассажирки очередная пропасть осталась по левому борту.
– Мой городок совсем недалеко, – вновь принялась твердить девица. – Только умоляю вас – потише!
– Да не пугайтесь вы! – рассмеялся шофер. – Если ваш город по дороге, значит, минутное дело – вскоре запрыгнете на свое крылечко.
Однако он послушно сбавил скорость, и здесь девчонка неожиданно для себя самой выложила ему как на духу, что обучается в колледже, который находится в пятидесяти милях от родного дома, и вот, на выходных, собралась к родителям…
– Сегодня мой путь был таким ужасным! – пожаловалась она.
– Это не путь! – успокоил ее шофер. – Пятьдесят миль от дверей колледжа до уютной спаленки, в которую мама приносит по утрам теплое молоко?! Это даже не путешествие!
Его совершенно серьезный тон и проницательность по поводу обязательного и утреннего маминого подноса подействовали на студентку, словно горсть феназепама. К тому же снежный заряд унесло в сторону. Обледенение исчезло, и дорога повела себя совсем смирно.
– Откуда вы знаете про молоко? – поинтересовалась фрейлен.
– Молоко само собой разумеется! – отвечал Геркулес. – А вот, кажется, там, вдали, и ваш город!
И действительно – после очередного спуска шоссе выпрямилось, словно разжатая пружина, метель в горах осталась за спиной, а впереди, еще вдалеке, проснулись неоновые огоньки.
– В доме, в который незачем спешить, обязательно найдется камин и теплые туфли, – заявил шофер. – И батареи там всегда будут горячими. Путь! – задумчиво продолжил он. – Слушайте, фрейлен. Жизнь моя разбита, почти уничтожена, и я ее вновь себе возвращаю – вот это основание иметь настоящий путь.
Заметив, что девушка слушает, шофер продолжил:
– Зовут меня Болислав Зонжич, я – серб; мои родственники: мать, братья, дяди – погибли, жилище осквернено, соотечественники разбежались… Вот и повод к действию!
– Вы так спокойно говорите об этом! – заметила притихшая фрейлен. – Будто бы все это в порядке вещей, и…
– Нет-нет, – грустно отвечал огромный серб. – Я же сказал – это лишь повод. У одних повод один, у других – иной. К несчастью, путь начинается чаще всего с неприятных вещей!
– Неприятных?! – воскликнула девица. – Да я не знаю, что бы со мной было, если подобное случилось бы с отцом или с матерью…
– Я отплакал свое, – просто ответил шофер. – К сожалению, Господь на многих надевает котомку и дает им в руки посох именно после подобного несчастья. Хотя я встречал и святых: эти идут без всякого принуждения. Но что касается меня, то мой опыт таков: я всегда знал – где-то есть мой истинный дом. Война лишь подтолкнула к его поискам. Впрочем, я уже говорил, что встречал людей, которые сами, без всяких на то видимых оснований, отправились в странствие. Остальных влечет нужда и случившиеся невзгоды, но не будем об этом… Важно то, фрейлен, что любая дорога не кончается просто так. Нужно иметь в виду нечто самое важное, самое главное, чтобы ее закончить. Лично для меня путь просто обязан завершиться истинным домом, без которого человек ничто и вся жизнь его – пшик… Таков конец любого странствия – если не имеешь цели, лучше не начинать, не так ли?
– И где вы собираетесь остановиться? – робко спросила девица.
– Пока не знаю, – честно признался словоохотливый серб. – Чувствую только, что дорога моя не так и длинна. По крайней мере, она закончится здесь, на земле. А ведь некоторые идут от звезды к звезде и уверены – конец их мытарств находится где-нибудь в районе Альфы Центавра. Не улыбайтесь! – продолжал он. – Я стольких встречал путешественников, которые ничем здесь уже не довольствуются – нет, им подавай Млечный Путь! Хоть пруд пруди подобных астронавтов. Знаете, эти люди – настоящие калики перехожие. Но и они когда-нибудь да остановятся! Все дело только во времени. Эти тоже готовятся снять башмаки на какой-нибудь сверхдальней планете. И не смейтесь: их дом там вполне может быть деревянным, покосившимся, с маленьким окошком и бурьяном вокруг – но он стоит того, чтобы истоптать кучу сандалий! Он того стоит, чтобы попрыгать со звезды на звезду.
На безупречно прямом автобане серб Зонжич вновь постарался превратить свой рассыпающийся грузовичок в болид. Однако девушка теперь даже не дернулась.
Поделиться книгой: