Получаса не минуло – машина австрийца приехала в такой же нарядный, как и Зонненберг, городишко. Одним махом Эстебайн оставил за собой весь традиционный набор – площадь, костел и ратушу – и на противоположной окраине, там, где стояли особняки, скрипнул тормозами.

Примета, которой придерживались местные жители, спутала Мури все карты. Истощив весь запас самых грязных ругательств, кот охрип и нахохлился.

– Ну, сукин сын, считай, счастье обласкало твою драную шкуру, – заявил ему Эстебайн. – Скоро она залоснится, и точно знаю – как шелковый сделаешься. Уж от такого домишки, как мой, никто бы не отказался!.. Правда, младшенький Курт иногда подергает тебя да потреплет – но что поделать!

Он цепко заграбастал счастливца и направился к своему бунгало: настоящему бастиону в глубине заснеженного сада. Стихиалии тут же поднялись с ветвей и понеслись навстречу, поздоровавшись с котом, надо сказать, весьма приветливо. Домовой, расторопный малый, с учтивым видом экскурсовода дожидался на крыльце. «Отсюда не удрать, – обнадежил он Мури. – Так что рано или поздно позабудешь о своих привычках. Единственное неудобство – клеймо поставят на ухо да еще кое-что оттяпают…»

Жена и старший сын хозяина – одна в сорочке, другой в пижаме – сбежались поглазеть на приобретенное счастье. Вслед за ними по лестнице со второго этажа скатился младший сынишка, насквозь испорченный матерью и отцом семилетний гаденыш. Ту т же выхватив из отцовских рук подарок, малыш Курт, не спрашивая ничьего разрешения, потащил Мури к себе наверх в комнату. Именно там летом в спичечных коробках покорно ожидали своей участи обреченные жуки. Именно там мухам и паукам отрывались лапки, а безвинным лягушкам вставлялись в задний проход соломинки. Последняя жертва – старый, страдающий одышкой безвинный хомяк – была замучена незадолго до сегодняшнего вечера. Эстебайн с женой, такой же грудастой и задастой, как и большинство здешних дам, не подозревая об увлечениях сынка, умиленно смотрели вслед любимцу. А Мури не успел и опомниться.

Все в детской, за исключением выстроенных на полу солдатиков, оказалось разгромленным, оторванным и расплесканным, словно в комнату швырнули гранату. Рыжий негодяй не утруждался уборкой, более того, он ежедневно доводил до тихой истерики горничную, каждый раз воплями и слезами не давая ей в своей комнате ни к чему даже пальцем прикоснуться. Бросив кота на кровать, Курт подскочил к монитору компьютера. Пробежавшись пальчиками по клавишам, малыш закончил игру, выпустив наконец-то столь долго и тщательно приготовляемую ракету на целый мир с деревьями, домиками и травой. Затем объявил меню на сегодня:

– Я буду называть тебя Усатик-Полосатик! Как ты насчет вальса? У этого задавалы Эрнста (он имел в виду школьного товарища) кот танцует вальсы! Эрнст научил-таки своего толстяка. И я попробую… Для начала примерь-ка галстук!

Вмиг на шею пленника намоталась веревка. Затем мальчишка сдернул несчастного кота на пол и вовсю занялся дрессировкой. Гордому боснийцу ничего не оставалось делать, как, шипя от унижения, перебирать по паласу задними лапами – передние, точно тисками, сжимались мучителем. Время от времени дрессировщик напоминал о «галстуке» и стягивал его так, что в глазах Мури плавали пятна. Просочившийся в детскую во время этого кошмара домовой имел наглость расхваливать здешнее существование. «Парная печенка по утрам тебе гарантирована, – обещал он, расхаживая по потолку. – А какое здесь молочко! Будешь опиваться им, я уж не говорю о сметане… Потерпи немного, озорнику вскоре все надоест!»

Домовой нагло лгал – Курт не истощался. Напротив, чувствуя непрошибаемое упрямство горца, истязатель завопил:

– Нет, я все-таки выучу тебя танцевать, Усатик-Полосатик! А будешь вырываться – побью, больно-пребольно! Так что хватит отворачивать морду!

И, то затягивая, то отпуская петлю, продолжал муштровку. Не удивительно, что Мури осатанел.

– Ты не смеешь обидеть ребенка! – закричал домовой. Он-то немедленно заметил, как бешенство сузило кошачьи зрачки. – Есть правило: не трогать детей… Потерпи немного, вот увидишь: Курт выдохнется!

Курт не выдыхался. Не замечая готовящейся расправы, мальчишка по-прежнему принуждал кота вальсировать.

– Не смей трогать ребенка, это глупо! – ныл домовой, без особого труда предвидя дальнейшее. – Всего-то и делов потерпеть, – пискнул он совсем уж тонко.

– Перебирай лапами, полосатая сволочь! – закричал в это время Курт. Он стянул веревку, в который раз предоставляя Мури возможность на пару секунд унестись в иной мир. Когда выскочившие глаза кота вернулись на место, мучитель пообещал: – Я заставлю тебя танцевать, как Эрнст заставляет своего толстяка, пусть хоть хвост оторву и состригу усы. Пляши!

Мури больше не мог терпеть – царственные когти воткнулись в перекошенную физиономию обидчика. Тот, забыв про веревку и ножницы, которыми намеревался безжалостно освободить Мури от изумительных усов, наскочил на все четыре стены, повалив подушки, одеяла, монитор и разметав равнодушных солдатиков.

Курт выл настолько основательно, что огромный дом содрогался: все его комнаты – залы, гостиные, спальни и даже подземный гараж – вторили безудержному воплю. Сны мгновенно покинули особняк, кровати опустели, помощь спешила со всех концов. Первой прибежала задастая и грудастая мамаша. Увидев, что случилось, она посинела от собственного вопля: это был примитивный, грубый рев озверевшей самки. Следом, стремясь угодить хозяевам, но не слишком торопясь, заглянули в детскую садовник и горничная. На подходе был полусонный повар. За спиной заспанного отца расплылся в улыбке старший брат Курта. Мать бросилась спасать своего малыша. К чести Мури, непросто это было сделать даже рассвирепевшей австрийке.

– Отпусти моего мальчика! – орала мать. – Я убью тебя! Я заколочу тебя кочергой! Принесите сюда лопату! Дайте хоть что-нибудь! Я изрублю в куски это чудовище… Глаз, глаз… У моего сына нет глаза – какая тварь… Какая мерзкая, неблагодарная тварь…

– Да он бешеный, – заметил неторопливый садовник. – Несчастный ребенок, герр Шульц! – констатировал он, поворачиваясь к отцу Курта.

– Отпусти! – жалобно упрашивал кота бегающий по потолку домовой. – Чего тебе стоит, дурак! Разве нельзя было потерпеть?

– Двуногие! – хрипел Мури. – Вам ли меня касаться!

Так все, кроме Куртова братца, выли и орали разными голосами, а пронзительнее всех выл и орал наказанный. Наконец садовник отодрал кота, прилипшего к мальчишке, словно пластилин. Видно, он часто имел дело с котами – так крепко собрал на загривке у Мури шкуру, что тот не смел и пикнуть. Кожа на морде натянулась и едва не трещала, придавая коту вымученно-улыбающийся вид. Искусственная улыбка эта бесила фрау – однако садовник сам собирался исполнить явно выраженную волю хозяев и пообещал:

– Я отрублю голову этому негодяю, сниму с него шкуру – все, что пожелаете… Только помогите сейчас своему сынку.

Простая логика возымела действие. Была немедленно вызвана «скорая», горничная расторопно метнулась за бинтами, а садовник, сжимая Мури – у того в конце концов слюна пошла из пасти, – спустился к прихожей. Старший брат наказанного пропустил их мимо себя с нескрываемым сочувствием. Курт продолжал визжать – ему пытались наложить повязку. А домовой до самого крыльца летел следом за осужденным, жалобно причитая: «Ведь тебе ничего не стоило потерпеть. Прощай, неудачник!»

Добравшись по снегу до самого дальнего угла сада, садовник положил приговоренного под запорошенный куст и неожиданно заявил:

– Вот что, зверек. Если по справедливости, мальчишка всех нас извел своими выходками. Судя по всему, тебе здорово досталось от этого бесененка!.. Конечно, после всего, что случилось, о сардинках по утрам и о собственном лежбище у камина придется позабыть.

Этот рассудительный и порядочный работник попытался снять с кота веревку – но с Мури было достаточно человеческих прикосновений. Кот маханул очертя голову через кусты и ограду, вылетел на дорогу и принялся царапать когтями дорожный лед, с каждым судорожным прыжком унося себя от проклятого места.

Он чуть было не попал под машину. Шофер «скорой» вовремя заметил освещенные фарами кошачьи зрачки. Ни секунды не колеблясь, он продемонстрировал все свое хладнокровие бывшего гонщика. «Так и бросаются под колеса! – взорвался он, выровняв руль. – Чтоб им пусто было, этим ошалелым кошакам! Не сидится им дома!»

На тропическом острове Рансоль географ из Кембриджа Джонни Троуболт отослал электронную почту своему глубокоуважаемому учителю. И, среди прочего, сообщил следующее:

«Уважаемый м-р Стаут! Кроме наблюдений за поведением так называемых думающих ящериц (статья в «Национальный географический журнал» мною уже написана) не могу пройти мимо другого удивительного явления. Его здесь все называют маршем лангустов. Стоит ли говорить, что океан возле островов кишит лангустами. Весьма крупные экземпляры я видел на рынке, который находится возле самого порта, – лангустов туда прямиком и доставляют. Одно из этих удивительных существ попалось просто преогромнейшее – к сожалению, я не захватил с собой фотоаппарат, поэтому поверьте на слово – это настоящий музейный экспонат. Он тут же был продан в местный бар. Однако к делу! Рыбаки весьма любезно и охотно общались со мной и поведали о поведении лангустов, до сих пор никем не разгаданном. Представьте себе, каждый год лангусты собираются на прибрежном дне, организуются в настоящие колонны и начинают движение. Все попытки проследить, куда они движутся, ни к чему не приводят. До меня на островах побывала экспедиция Донатана Маргуса, признанного специалиста в этой области и весьма любопытного человека, но все здесь твердят в один голос: американцы уехали ни с чем. Что касается лангустов, начинают они свой марш ночами. По свидетельству все тех же любезных рыбаков, их собираются десятки, если не сотни тысяч. Попытки любопытствующих аквалангистов разъединить эти колонны, внести панику и сумятицу в их ряды, наконец, изменить движение ни к чему не приводят. Лангусты сцепляются вновь и продолжают свой таинственный бег.

К счастью для себя, я попал сюда как раз в то время, когда марш только-только начинался, и не отказал себе в удовольствии на пару дней арендовать весьма удобный и надежный акваланг Троуда, один из самых новых – обошлось мне это недешево, но попытка проследить за походом стоила того… В первую ночь я отправился с одним из здешних гидов, умелым и забавным малым, он показал мне пляж возле Сопсето, крохотной деревушки, где нынче лангустов особенно много. Мы начали слежение примерно в два часа по местному времени. Поначалу ничего, кроме идеального дна, в котором фонарь высвечивал каждую песчинку, нам не попадалось – но вот я разглядел шествие. Можете себе представить, какое удивление и даже страх охватили меня при виде сотен существ, ловко передвигающихся друг за другом. Я никак не мог достичь головы колонны, которая уже уходила на значительную глубину. Примерно минут двадцать мы плыли вдоль колонны, освещая ее. Это было невероятное, в высшей степени загадочное зрелище! Лангусты бежали довольно быстро, вытянувшись в бесконечную нить. Каким образом формируется подобное шествие, мы с моим проводником так и не смогли выяснить, как, впрочем, вряд ли что-нибудь может сказать об этом и сам Маргус, несмотря на свою аппаратуру и профессиональных аквалангистов (говорят, он набрал их на Бали). Мне, как и этому почтенному биологу, остается только догадываться, что заставляет этих морских обитателей каждый год совершать столь непонятные и необъяснимые передвижения. Не удержавшись, попытался и я разъединить бегущих, но они мгновенно находили друг друга. Вы знаете мое воображение! Я сразу представил себе миллионы лангустов, марширующих все глубже и глубже в глухую и дикую океанскую бездну. Зачем? Для того, чтобы в безопасной тишине моря воспроизвести потомство? Или отдохнуть немного от беспощадного истребления? (Ловля их не прекращается. Несчастные! Я видел целые горы, которые сгружали с лодок на пирс.) Так что же движет ими, какова цель столь стремительного бегства?.. Между прочим, на вторую ночь мне удалось отыскать хвост колонны. То, что я увидел, вновь глубоко меня взволновало: вся колонна уже растворилась в океане, и последние лангусты убегали в темноту – нам оставалось только проследить за их бегом. Какое-то время я еще плыл за ними и освещал их спины – но вот последний бегун зашевелился и пропал в совершенном мраке. Все рыбаки твердят: никто никогда не разгадает суть этого удивительного марша. «Нечего и пытаться, мистер!» – говорили они мне, совершенно уверенные в своей правоте – спорить с ними бесполезно. Мой проводник также настроен весьма скептически относительно попыток хоть как-то объяснить подобное. Человек суеверный, он считает лангустов прислужниками некоего мифического существа, обитающего на невероятной глубине, почти что в центре океана. Этот своеобразный Ермунганд требует каждый год большого сбора всех подданных. Впрочем, я не настроен пересказывать забавные и наивные легенды. Подводная камера весьма высока по цене. Даже в аренду, признаюсь, я не рискнул ее брать – тем более один из зевак, наблюдавший марш, на днях потерял такую: она просто-напросто выпала из рук и буквально растворилась – попытки отыскать ее ничего не дали.

Что касается погоды – не далее чем сегодня начал стихать пренеприятный шторм, песок на пляжах здорово взбаламучен, влажность весьма высока – у меня зудят руки, и не проходит постоянное желание скидывать с себя и отжимать свою рубашку. Лангусты исчезли, кроме тех, разумеется, которых еще продают на рынке и в магазинчиках. Некоторое время от скрывшихся не будет ни слуху ни духу: куда они направились и что поделывают – вопрос поистине риторический…»

– Герр Хелемке! Это не вы накинули на кота петлю? И так все вокруг опутали веревками – неужели пытаетесь приспособить животных для своих бредовых идей?

Экономка фрау Хоспилд, поджав губы, обращалась с подобным вопросом к всклокоченному инвалиду, то и дело нажимающему на рычажок коляски. Парализованный доктор права раскатывал взад-вперед по холлу старинного дома, который двумя своими башнями и внушительной парадной лестницей весьма походил на замок. Сухие пальцы герра Хелемке то находили рычажок моторчика, то вбивали в подлокотники дробь сумасшедшего марша. Что касается фрау, она грела на тощей груди бедолагу кота. Экономка только что нашла Мури в глубоком сугробе возле входа.

– Странные опыты, – скорбно продолжила фрау. – Он зацепился веревкой за ваши приспособления. Уже хрипел, бедный…

– Какое мне дело до шныряющих кошек? Неужели вы думаете, я совсем свихнулся? – спросил инвалид.

– Близко к тому, – сурово и сухо подтвердила экономка.

Герр Хелемке забарабанил с утроенной энергией.

– Кот, прибежавший к дверям в праздник Первой колбаски, приносит счастье, – напомнила фрау. – Я решила подобрать несчастного.

– Уже утро, фрау Хоспилд! – откликнулся инвалид. – Смешно, что вы продолжаете верить в подобную дребедень.

– Смешно то, что вы затеваете на старости лет, – отрезала экономка. – Подумать только, тут и здоровому не вскарабкаться. А в вашем-то положении… Тем более вы уже один раз свалились, да еще и так ужасно…

Герр Хелемке отнял руку от рычажка и прекратил многострадальное жужжание моторчика. Сразу стало слышно его сердитое сопение.

– Бог мой! – не обращая на это никакого внимания, воскликнула фрау. – Да вы себя послушайте! Вы и в молодости не смогли бы на нее взобраться. А что уж говорить сейчас, после того, как случилось такое несчастье… И думать не смейте! Скала уже сделала вас калекой. Вот что я скажу: перестаньте забивать себе этим голову.

– Не лезьте не в свое дело! – довольно грубо огрызнулся инвалид.

– Так вы не против животного? – напомнила фрау.

– Делайте с ним, что хотите, – с раздражением отозвался доктор. – Вам все равно больше нечем в жизни заняться.

Экономка стоически выносила все эти колкости – ей хорошо платили. Герберт Хелемке был не только преподавателем. Начало его картинной галерее сто пятьдесят лет назад положил перебравшийся в эти края Иероним Иоганн фон Хелемке, родственник музыкантов Бахов по материнской линии и кавалериста Блюхера, самого усердного могильщика наполеоновской славы, – по отцовской. Благодаря дальнейшим усилиям потомков, было на что посмотреть сегодня в этом доме ценителям Брюса и Богерта. В коридоре второго этажа темнел на стене истинный фламандский шедевр «Утро в Антверпене» Ваан Торда, художника, мистикой своей подобного самому Босху. Густав Доре также отметился здесь парочкой иллюстраций. Кое-что от французского импрессионизма перепало Герберту после кончины двоюродного дяди, а именно три полотна Гогена, этюд Сезанна, внесенный в каталог Мюнхенской пинакотеки, два пейзажа Ренуара и набросок малоизвестного, но гениального Бонже, от вида даже самых простых рисунков которого пересыхало во рту у известных берлинских перекупщиков – Гастмайтера и Соломона Ривье. Доспехи Яна Собеского, парочка средневековых кавказских кинжалов, генуэзский жезл и инкрустированная серебром сабля Рафида Али ибн Басида, основателя плодовитой династии, являлись дополнением к раритетам. Впрочем, упрямого потомка Иеронима Иоганна занимали сейчас вещи, с точки зрения фрау Хоспилд, немыслимые и чудовищные.

– Приедет Честфилд – я в библиотеке: препроводите молодого человека именно туда! – приказал он. – Да, и приготовьте мне кофе. Вы хоть слышите, о чем я прошу?

Фрау не слышала. Ее мозги, к традиционному неудовольствию Хелемке, были забиты обычной ватой, характерной для женщин, когда речь заходит о несчастных котах и младенцах.

– Бедняжка! – восклицала экономка. – Он едва дышит. Я постелю ему у камина.

– Я же сказал – сварите кофе, а потом делайте с ним, что хотите, – с неослабевающим раздражением откликнулся владетель сокровищ. – Главное, чтобы он не гадил на мои бумаги.

Вновь зажужжал едва отдохнувший моторчик: коляска довольно резво оставила унылый от тяжести времени холл с кинжалами и саблями. Доктор укатил в библиотеку.

Участь обессилевшего, полузадушенного Мури, которого фрау наконец-то избавила от веревки, благополучно разрешилась. В каминной перед кошачьим носом поставили блюдце, полное жирной сметаны. «Отлежись, дружок, – вздохнула фрау. – Тебе нужно подкрепиться и поспать».

Старая дева переместилась на колоссальную по размерам кухню, отдраенную за годы ее экономства до маниакальной чистоты, в которой сковороды, кастрюли, миксеры, грили и электропечи боготворили хозяйку. Запах кофе, по крепости и качеству приготовления не имеющего себе равных, заструился по залам с волшебной скоростью – фрау Хоспилд знала свое дело.

Кот едва успел разделаться с поданной на второе фаршированной рыбой – прибыл Честфилд. Этого молодого, сдержанного альпиниста-инструктора экономка тотчас препроводила к стеллажам и лесенкам библиотеки. Увидев гостя, герр Хелемке сразу же схватил быка за рога:

– Я уже все продумал! Высота скалы триста пятьдесят футов. До середины возможны страховочные узлы – принцип их действия я вам уже показал. Крючья из особой стали прислали позавчера. Что касается первой части подъема – здесь нет ничего сложного: все на подтяге – если вы, конечно, обеспечите страховку! Впрочем, я в вас и не сомневаюсь, молодой человек! – воскликнул Хелемке с совершенно детской поспешностью.

Честфилд мучительно потирал лоб.

– Где-то двадцать – тридцать футов преодолеваем при помощи обычных страховочных узлов и крючьев, – заторопился доктор. – На все пойдет триста футов прекрасной швейцарской веревки – а канат пустим вот таким образом. – Хелемке протянул листок с заветным чертежом. – Над этим я размышлял сегодня ночью, – с нескрываемой ревностью изобретателя сообщил он, более всего желая, чтобы на честной физиономии Честфилда отразился хоть какой-то, пусть самый завалящийся интересец. – Система блоков также мною продумана. Вам остается только меня подстраховать… Вся прелесть в том, что здесь принято классическое архимедово решение – всего один рычаг, а в результате я поднимаюсь каждый раз не менее чем на десять футов. Кроме того, есть возможность закрепиться после каждого рывка. Вы меня понимаете?

Напрасны были заигрывания. Как всякий спортсмен, Честфилд оказался бездарным лицедеем и не смог скрыть своего скептицизма. Впрочем, доктор приказал себе этого не замечать. Он тотчас покатил к готическому окну и с жужжанием поездил туда-сюда, стараясь как можно эффектнее распахнуть портьеры. Альпийский вид из библиотеки, что и говорить, распахнулся пасторальный – голая скала, о которой и шла речь, на фоне долин и вершин явила себя восхищенному взору одного и явно скептическому – другого.

– Какая красавица! Что вы скажете?

Честфилд опять-таки не сказал ничего, но это более чем красноречивое молчание уже не остановило отчаявшегося.

– В детстве из этого окна я наблюдал за нею, точно так же бросающей тень от солнца! Я воображал себя настоящим Титаном, Голиафом, Прометеем, наконец! Я мечтал, ни много ни мало, оказаться на самом ее пике… Я пожирал ее глазами! Это замечательная скала, а что самое главное, бьюсь об заклад, никому еще не приходило в голову забраться именно на нее… Я надеюсь на вас, Честфилд. За деньгами дело не станет, – торопливо смешивал Хелемке малоубедительный для гостя коктейль.

– Да, – произнес наконец Честфилд, все с той же сухой профессиональной цепкостью рассматривая вид местных Альп. Злополучная скала, до которой отсюда было рукой подать, розовела на утреннем солнце. – Я понимаю ваше нетерпение. Как говорится, оно вам пятки жжет. Я не понимаю только одного, – продолжил он. – Зачем вам это нужно? Вам, убеленному сединами, известному, уважаемому юристу и прочая, прочая, прочая… Вы ведь мудрый ондатр!..

– Мудрость добавляет горечи, молодой человек, – запальчиво перебил Хелемке. – В жизни горечи и так предостаточно. Поэтому предпочитаю идиотизм, в котором меня в последнее время упрекают…

– Похвальный ответ! – одобрил Честфилд. – Но давайте начистоту. Несмотря на все ваши рисунки и приспособления, задача подъема на подобный склон под силу только очень подготовленному человеку.

– Я готовился! – воскликнул Хелемке мальчишеским обиженным голоском. – Я готовился. Уже три года. Мои бицепсы как камни, проверьте – ежедневные упражнения! Кроме того – моя система рычагов: она позволяет подниматься почти отвесно…

– Эта скала непреодолима, – в инструкторе уже в полной мере заговорил профессионал. – Футов пятьдесят еще можно преодолеть. Но дальше там делать почти нечего…

– Вы сказали «почти», – ухватился за соломинку Хелемке.

Честфилд обреченно махнул:

– Отбросьте иллюзии… Почти – это для…

– Вы хотите сказать – для полностью здорового человека?

– С этим пиком может справиться только опытный натренированный альпинист – вот что я хочу сказать, – поставил окончательный диагноз Честфилд. – И дело не в деньгах. Мне стыдно обманывать вас. Поэтому буду прям – вам не одолеть скалу, несмотря ни на какие архимедовы решения. Допустим, футов до пятидесяти я еще подстрахую, но что потом…

– Я же все продумал! – загорячился преподаватель права. – Остается перекинуть трос через уступ…

– Господи! – прервал всю эту ахинею Честфилд. – Вы раз уже полетели с нее и лишились здоровья. И вновь не спите ночами, обдумываете и совершенствуете какие-то немыслимые механизмы. С ума сойти можно!

Еще раз простите, я не могу заниматься столь наглым обманом. Тем более за такие сумасшедшие деньги, которые вы мне предложили. У вас нет шансов. Совершенно никаких. Ни малейших. Впрочем, далась вам именно эта скала! – воскликнул Честфилд. – Можно попробовать забраться на скалы в Меере, там достаточно простые маршруты. Попытайте счастье в лагере Штауфенбах – я знаю нескольких, прямо таких, как вы, помешавшихся людей с ограниченными возможностями, которые добились неплохих результатов. Один из них без дополнительной страховки покорил даже четыреста шестьдесят футов. Там, в лагере, я согласен помогать и не откажусь от гонорара, но напрасно вы меня сюда вызвали, доктор.

Он еще раз холодно оценил скалу и вогнал последний гвоздь:

– Это совершенно невозможно, герр Хелемке.

Мечтатель сопел, постукивая костяшками пальцев по подлокотникам коляски. Отогревшийся кот из каминной слышал эту морзянку.

– И все-таки… Все-таки, – неожиданно встрепенулся Честфилд, в котором проснулся интерес психоаналитика, – скажите, зачем это все вам нужно?

– Агамемнон спешил к Трое, Одиссей – к Итаке. Басе всю жизнь стремился к покинутой заставе. Что еще ответить, молодой человек… Блоки надежны – и они позволят подняться! Я не сомневаюсь в расчетах. Что же здесь невозможного? Стоит лишь перекинуть трос!

– Бред! – сказал Честфилд все с той же обезоруживающей искренностью. – Почему тогда вам не попытаться залезть на луну по веревочной лестнице? Вы сможете сделать подобное с таким же успехом! Если идиотская скала так вам глаза мозолит, не разглядывайте ее часами – только и всего. Занавесьте окна… Не все мечты сбываются… да что мне вам объяснять!..

– Господин Честфилд, – перебил Хелемке. – Я заплачу вам. Я заплачу очень хорошо. Аванс – тотчас, если пожелаете. – Доктор подкатил к старинному письменному столу и похлопал по верхнему ящику этого деревянного бронтозавра: – Сколько? Три? Четыре тысячи? За один только рисунок Моне перекупщики дали мне шестьдесят. Я готов продать им еще и Писсарро!

– Ваше право продавать все, что только вашей душе угодно, но мой ответ окончателен.

После подобного отпора оба собеседника некоторое время молчали. Затем вновь пошла прежняя морока.

– Послушайте, Честфилд, – сказал Хелемке, – пятьдесят лет назад, прежде чем заснуть здесь, в этой библиотеке – а отец разрешал мне спать на диване, – я засматривался на эту вершину и, черт подери, мечтал. Мог я позволить себе такую глупость?

– Разумеется, могли, – со вздохом кивнул молодой человек.

– Ну так вот: потом глупость превратилась в манию. Я не знаю, как объяснить, но озарение снизошло – я должен, я просто обязательно должен побывать там, оседлать это, прижаться к этому щекой. Одни рвутся в Монако, в Лас-Вегас, на скачки, в Уимблдон, собирают марки… что осталось мне, так это моя скала. Я понимаю, вы уже трижды сочли меня спятившим, но все-таки попытайтесь влезть в мою шкуру.

– Послушайте, герр Хелемке, – в который раз со вздохом начал гость, – я нисколько не сомневаюсь – вы психически здоровый, умный и порядочный человек. Речь только о невозможности исполнить ваш замысел. Я же говорил: существуют другие скалы и горы – они доступны, но эта, которая мозолит вам глаза уже на протяжении шестидесяти лет вашей жизни – да-да, эта находящаяся прямо под боком глыба гранита, – для вас немыслима! Отправляйтесь в лагерь Штауфенбах – и тогда я буду у ваших ног, я сделаю все, чтобы вы поднялись, – деньги не пропадут даром. И не надо закладывать никакого Писсарро. А здесь я не только не могу гарантировать – я утверждаю: это чистая авантюра! И пытаться нечего. Легче всего заказать вертолет – пусть вас спустят на страховочном тросе, дотроньтесь вы до этого пика, выкурите сигарету-другую – и дело с концом!

– Итальянец Лотарини, не имея руки, забрался на Монблан! – воскликнул Хелемке, нервно жестикулируя. – Безногий Пьер Артуаз плавал с аквалангом и опустился на глубину тридцать четыре метра. Бельгиец Торбьен путешествовал по всем континентам, будучи слепым. Скала стоит прямо перед моим домом. Все шестьдесят лет своей жизни я вижу ее – утром, днем, вечером. Я сроднился с нею, это часть моей жизни, часть меня самого, это моя Троя, мой Эльдорадо, terra incognitа … При чем здесь инвалидная коляска?

– Нет, нет и нет, – с праведной безжалостностью хирурга резал по живому Честфилд.

– Значит, вам не нужны деньги! – Хелемке рванул ящик на себя так, что тот чуть не вылетел со всеми вырученными от продажи Моне тысячами.

– Репутация важнее даже самых больших гонораров, – с достоинством сказал инструктор. – И кроме того, я далеко не беден.

– Хорошо, – угрожающе произнес всклокоченный доктор, свирепо вгоняя ящик обратно. – Прекрасно. Тогда я найду себе нового инструктора.

– Вы найдете авантюриста, – без тени сомнения ответил Честфилд. – Человека, который, для того чтобы заработать, не пожалеет и родную мать. Но и подобный субъект, если он, конечно, окажется с головой, дабы не брать ответственность на себя, потребует гарантии, чтобы в случае вашей гибели выйти сухим из воды. А вы опять полетите! Вы неизбежно грохнетесь вместе с вашими тросами и рычагами. Я даже знаю, откуда вы низвергнетесь, подобно Икару, – пятьдесят футов еще преодолеете, а там навернетесь по всем законам земного тяготения… Ваши ночные размышления у компьютера здесь совершенно ни при чем: просто пытаться совершить подобное – значит вытащить себя самого за волосы из самого топкого болота, которое только существует на свете.

– Значит, нет? – еще раз осведомился Хелемке.