— Остались дома.

— Почтальоны разносят пенсии. Большие деньги…

— Я не украду, — сказала я и посмотрела ей в глаза.

— Жить где думаешь? — после долгой паузы спросила женщина.

— Немного денег у меня есть, подыщу что-нибудь. Мне сейчас главное — с работой решить.

— Считай, решили. Выходи хоть завтра, девчонки объяснят, что к чему, особой мудрости не требуется… Завтра и заявление напишешь, если не передумаешь.

Всю ночь я бродила по городу, заходя в подъезды погреться. Спать на вокзале опасно, да и не спалось мне в ту ночь. В семь часов утра я была уже возле почты. А к вечеру заведующая подошла ко мне и спросила:

— Жилье нашла?

— Нет. Ночевала в гостинице, но для меня это дорого. Она придвинула к себе телефон, набрала номер и заговорила:

— Валь, ты комнату еще сдаешь или уже живет кто? Девушку тебе нашла… ага… Сейчас прислать? — написала адрес на листе бумаги и протянула мне.

— Спасибо, — удивилась я.

— Не благодари, сначала глянь, что там за конура.

Насчет конуры она была права. Одиннадцатиметровка в коммуналке, узкая, темная. Двое соседей: безногий выпивоха лет шестидесяти по имени Семен Михайлович и женщина неопределенного возраста со смешной фамилией Бякова. Райка Бякова лет пять нигде не работала, но к обеду появлялась на кухне уже навеселе, с Семеном Михайловичем они то вместе пили, то отчаянно дрались. В моей комнате совсем недавно жил бывший супруг той самой Вали, которой звонила заведующая почты. Супруг упал с лестницы по пьяному делу и сломал шею. Комната отошла дочери и теперь сдавалась. Сделать в ней ремонт не удосужились, и она все еще хранила следы бурной жизни прежнего хозяина. Черный потолок, часть окна забита фанерой: на стекла, должно быть, денег не хватило, а дневной свет был без надобности. Обои в жутких разводах стояли на полу, в некоторых местах слегка соприкасаясь со стенами. Мебель соответствовала общему виду жилья, зато просили за комнату копейки, и я сразу же согласилась. Черные потолки и разводы на обоях меня не волновали.

Весной хозяйка принесла обои, а мы с Людкой произвели в комнате ремонт. Как поощрение за старательность мне выдали занавески на окна, скатерть и покрывало на кровать. Жизнь вроде бы налаживалась. Паспорт вопросов не вызвал, а фотография как будто вовсе никого не интересовала, точнее, ее несходство с моей физиономией. Правда, заведующая ко мне приглядывалась, и это позволяло думать, что рассказанная мною история вызвала у нее подозрения, но время шло, и все утряслось само собой. Только не для меня. Когда появилась крыша над головой и даже работа, на смену страху пришла лютая тоска. Дни шли за днями, я что-то делала, разговаривала с людьми, ждала зарплату, ходила в магазин и не могла понять: зачем все это? Неужели это моя жизнь? Завтра, послезавтра и еще много-много дней.

Вечерами я лежала на диване, уставившись в потолок, и думала: зачем судьбе было угодно, чтобы я в тот миг спустилась в погреб? Было это спасение или наказание, чтобы я до конца своих дней мучилась и решала: зачем?

В моем случае время оказалось плохим лекарем, боль не исчезала, заставлять себя жить с каждым днем становилось все труднее. Я не могла пожаловаться на людскую черствость, напротив, ко мне все как будто неплохо относились, и девчонки на работе, и даже соседи-пьяницы, но мне это было безразлично. Все чаще я доставала изрядно потрепанную газету и перечитывала статью, потом долго вглядывалась в темноту за окном. Каждый раз это заканчивалось тем, что я брала в руки подушку с зашитым в нее пистолетом, вертела в руках и торопливо прятала.

Ранней весной, через несколько месяцев после того, как я обосновалась в этом городе, гуляя в парке, я оказалась возле тира. Зашла, растерянно оглядываясь, поеживаясь от холода, и совсем было собралась продолжить прогулку, но тут мужчина, сидящий на стуле возле самой двери, оторвался от газеты и спросил с улыбкой:

— Пострелять решили?

— Да… хотелось бы… Только я никогда не пробовала.

— Ну, это не беда.

Он приподнялся, подхватил костыли, и я только тогда сообразила, что он инвалид: левая нога ампутирована выше колена.

— Давайте попробуем, — весело сказал он.

В тире я пробыла минут пять, расстреляла все пульки и ни разу не попала, а на следующий день пришла вновь.

Так продолжалось всю весну и все лето, у меня появились первые успехи в стрельбе, но не это было главное: боль отпускала, стоило мне нажать на курок.

Мужчина месяц наблюдал за мной, довольствуясь редкими замечаниями, пока не спросил однажды:

— Вы случайно не убить ли кого решили? Так настойчиво тренируетесь.

— Убить вряд ли, — засмеялась я, хоть смеяться и не хотелось, и добавила:

— У меня для этого руки коротки.

Он посмотрел неожиданно серьезно, и с этого дня наше знакомство понемногу начало перерастать в нечто большее, до тех самых пор, пока мы не стали друзьями.

Виталий потерял ногу на одной из бесчисленных локальных войн, был одинок, но на жизнь смотрел с веселой усмешкой. О моей прежней жизни не расспрашивал, а я не рассказывала. Жил он в крохотной квартирке в самом центре, и, попивая чай в кухне, мы вели неспешные беседы. Тому, что до сего дня я не свихнулась, я, безусловно, обязана Виталию…

Я потерла переносицу, пытаясь таким образом справиться с головной болью. «К Виталию идти нельзя, — подумала с тоской. — Эти могут меня выследить… А встретиться с ним необходимо, хотя бы для того, чтобы проститься. Не могу я просто взять и исчезнуть, впрочем, что значит — не могу: однажды появилась и однажды исчезну».

— Я домой, — сказала Людка. — Тебя не дождешься. Тут я сообразила, что все еще сижу на подоконнике и пялюсь в стену напротив.

— Времени-то, знаешь, сколько? — добавила она.

— Не знаю.

— Так посмотри.

— Да, задержались мы сегодня, — кивнула я, прикидывая, как половчее от нее отделаться: стремление оказаться сегодня моей гостьей могло выйти Людке боком. Я вернулась к столу и стала неторопливо переобуваться, потом спросила ее, все еще терпеливо ждущую у двери:

— Ты не видела, куда я дела кошелек?

— Нет, а в нем что, деньги?

— Нет. Ключи. — Я принялась чертыхаться и рыться в ящиках письменного стола. — Убей, не помню, куда его сунула…

— О господи, — переминаясь с ноги на ногу, заскулила Людка. — Мы когда-нибудь уйдем с работы?

— Ты иди, не жди меня, все равно вместе нам идти только до остановки.

Людка нахмурилась, покачала головой и наконец удалилась.

Я задвинула ящик с громким стуком и с удивлением посмотрела на свои руки: они дрожали. «Так-так-так, — подумала я. — А кто-то уверял, что нервы у нас крепкие. Ни к черту у нас с тобой нервы, Елена Петровна». Посидев немного с закрытыми глазами, я решительно поднялась и направилась к двери. Наша была уже заперта, выходить придется через почту.

Возле окошка с надписью «Выдача пенсий» стояли человек десять, девчушка лет пяти, забравшись на подоконник, смотрела в окно, за столом сидел парень и что-то старательно писал. На ходу прощаясь с сотрудниками, я продолжала наблюдать за парнем. Очень похоже, что у него ко мне интерес. Я вышла на улицу, вскинула голову навстречу солнечным лучам и подумала: «Ну вот, снова лето».

Знакомая приглашала отдохнуть на даче, и я всерьез собиралась. Похоже, теперь мне предстоит длительное путешествие с неизвестным конечным пунктом. «Хватит жаловаться, — одернула я себя. — Сейчас главное решить, стоит заходить домой или нет». Основным аргументом «за» был тот факт, что пистолет и вырезки из газеты с фотографией близких остались дома. Носить их с собой невозможно, пистолет штука вообще крайне неудобная для постоянного ношения, а вырезки изрядно поистрепались, их следовало беречь. Других фотографий Ваньки у меня просто не было. «Значит, нечего мудрить», — мысленно заявила я и направилась к своему дому. Еще два дня назад подушку с пистолетом я на всякий случай спрятала в Райкиной кладовке, а газету сунула за шкаф.

Парень шел следом, дважды я смогла заметить его отражение в витрине магазина. «Ничего, — размышляла я. — Они еще не уверены и просто проверяют. А от этого типа за спиной я как-нибудь избавлюсь».

Я вошла во двор, машинально огляделась и, не заметив ничего подозрительного, направилась к своему подъезду. За столом под липой сидели три дворовых алкоголика и проводили меня взглядами, лишенными надежды.

— Ленка! — на всякий случай крикнул мой сосед Семен Михайлович. — Дай десятку.

— Спятил, что ли? — удивилась я и хлопнула дверью подъезда. Привычная картина двора чуточку успокоила меня.

Входная дверь, как всегда, была не заперта, впрочем, излишняя гостеприимность жильцов объяснялась просто: ни у них, ни у меня воровать было просто нечего. Свет в прихожей не горел, я обо что-то споткнулась и выругалась, щелкнув выключателем. Не тут-то было: светлее не стало, значит, лампочку кто-то вывернул, хотя, может, она и сама перегорела. Обычно дверь Райкиной комнаты, выходящая в прихожую, распахнута настежь, но сейчас она была закрыта, и это слегка удивило.

— Райка, — крикнула я, — ты дома?

Мне никто не ответил, но из Райкиной комнаты донесся какой-то неясный шорох, я подошла и подергала ручку двери. Заперто. Такого за два года я припомнить не могла и поэтому переместилась к входной двери. Она неожиданно распахнулась, и я увидела парня, который провожал меня от самой почты.

— Привет, — спокойно проронила я и направилась в свою комнату. Толкнула дверь, сделала шаг и еще раз сказала:

— Привет.

Никого из находившихся в комнате мужчин я раньше не видела. Возле окна на единственном стуле восседал толстяк лет тридцати пяти. Почти лысый, с бледным отекшим лицом. Глаза было невозможно разглядеть из-за глубоких складок. Нос длинный и острый, что совершенно не вязалось с широкой пухлой физиономией, а узкие губы имели какой-то неприятный фиолетовый оттенок. Общий вид физиономии намекал на пакостный характер.

Пухлые ладошки лежали на коленях, кольцо с бриллиантом и две печатки выглядели не просто вульгарно, а даже смешно. Однако смеяться в настоящий момент мне совсем не хотелось, потому что, кроме толстяка, вызывающего недоумение, в комнате были еще двое. Один стоял возле двери, развернув могучие плечи, как бы давая понять, что назад дороги нет, и машинально разминал пальцы рук, сцепив их замком. Такой тип прихлопнет меня с одного удара и скорее всего даже не заметит этого. Но по-настоящему пугал третий гость. Невысокий, щуплый, похожий на мальчишку-подростка, с узким, землистого цвета лицом и взглядом, от которого мороз шел по коже. Смотрел он пристально, словно прикидывая, что там у меня

Внутри. Я взглянула на всех по очереди и спросила без энтузиазма:

— Может, вы скажете, в чем дело, или хотя бы уберетесь к чертям собачьим?

— Сядь, — буркнул Толстяк.

Я хмыкнула и демонстративно огляделась, аскетизм моего жилища не предполагал такие многолюдные сборища, и сесть в настоящий момент мне было некуда, разве что на кровать рядом с худосочным типом со взглядом психа. «А почему бы и нет?» — решила я и в самом деле села. Признаться, это произвело впечатление. Толстый удивленно приподнял брови, Здоровяк у двери шевельнулся, а сам псих посмотрел на меня с любопытством.

— Ну и вид у тебя, — покачала я головой.

— Шутишь? — пискнул он, проникновенно улыбаясь мне. За такую улыбку режиссер фильма ужасов не пожалел бы миллиона. Я еще раз покачала головой и добавила:

— Выглядишь паршиво. Извини, но что есть, то есть.

— Люблю разговорчивых, — пропищал он в ответ. У парня явно были какие-то проблемы, создавалось впечатление, что ему перерезали горло, а потом кое-как заштопали, и теперь он не разговаривал, а еле слышно пищал.

— Заткнитесь оба! — прикрикнул Толстяк и подергал себя за ухо левой рукой, продемонстрировав безукоризненный маникюр. Псих продолжал меня разглядывать, но голос больше не подавал. А я сосредоточилась на Толстяке, раз уж он тут главный. — Ты ведь знаешь, зачем мы здесь? — потосковав немного, спросил он.

— Понятия не имею, — пожала я плечами.

— Ну что ты из себя строишь? — укоризненно сказал Толстый. — Я надеялся, что у тебя хватит ума понять ситуацию и мы обойдемся без всех этих дурацких предисловий.

— Хорошо, — уловив в его словах намек на возможные неприятности, согласилась я. — Обойдемся без предисловий. Так зачем вы явились?

— Нам нужны деньги, — посуровел он.

— А-а, — подумав немного, ответила я. — Конечно, я вас понимаю. К слову сказать, кому они не нужны? Только я тут при чем?

— Где деньги? — терпеливо спросил он.

— На почте, — теряясь в догадках, пожала я плечами. — То есть в банке, но завтра будут на почте. Пенсии задерживают, и деньги, если честно, привезут плевые. Вы задумали вооруженный налет? Трудно поверить: как-то несолидно для таких бравых ребят… — Я бы еще немного поговорила на эту тему, но псих рядом ласково улыбнулся и ударил меня в живот, не кулаком даже и особенно не напрягаясь, но я сползла с кровати и прилегла на полу. Так и не смогла набрать в грудь воздуха и оттого, должно быть, отключилась.

Через десять минут стало ясно: в планы моих гостей не входило калечить хозяйку. Наоборот, пока я лежала тихо и никому не мешая, они развили бурную деятельность: худосочный отыскал нашатырь, Здоровяк вернул меня на кровать, и даже Толстый покинул стул у окна, чтобы заглянуть мне в лицо. Я дала им возможность немного поволноваться и только после этого открыла глазки.

— И все-таки выглядишь ты паршиво, — улыбнулась я Коротышке, он собрался что-то ответить, но Толстяк нахмурился, и пропищать что-либо тот не решился.

— Тебе обязательно нарываться? — с обидой спросил Толстый.

— Ладно, поговорим о деньгах, — кивнула я. — Кто вы, ребята, и что за деньги вам нужны?

Покачав головой, Толстяк прошел к столу, потряс старой газетой, которую они обнаружили еще до моего прихода, и предложил:

— Давай не усложнять жизнь друг другу.

— Давай, — обрадовалась я, села поудобнее и продолжила:

— Напомни, что там говорится о деньгах?

— Ах, вот оно что, — обиделся Толстый. — Не ценишь хорошего отношения. Ты же не совсем дура, должна понять: деньги придется вернуть.

— Вы считаете, что у меня есть какие-то деньги? — изумилась я. Он нахмурился. По его лицу нетрудно было догадаться: да, он так считает.

Чужая наивность меня развеселила, я встала с постели и совершила минутную прогулку по комнате, распахивая немногочисленные дверцы шкафа и тумбочки. Внутренний вид мебели увеличил мое хорошее настроение, а вот гостей вогнал в тоску. Надо полагать, они хотя и успели порыться в моих вещах, но, кажется, только сейчас увидели окружающие предметы по-настоящему, а впечатление от увиденного можно было передать одним словом: нищета.

— Я живу здесь почти два года, — решила я кое-что пояснить. — Список моих вещей состоит из сорока пунктов, не более. Зимнее пальто, куртка, валенки, две чашки, одна ложка, кстати, не моя, подарена сердобольной соседкой. Кастрюлю и чайник притащил Семен Михайлович, должно быть, со свалки. Пальто я украла, кое-что дали девчонки с почты. Извините, что я так пространно рассказываю о своей личной жизни, но мне хотелось бы уточнить, какие деньги вы имеете в виду: зарплату почтальона или вы в самом деле замыслили оставить старушек без пенсии?

— Ты хочешь убедить меня, что не имеешь никакого понятия о деньгах?

— Ничего подобного: я не хочу убеждать, я просто не знаю, о каких деньгах идет речь.

— И почему твой муженек вознесся в поднебесье, ты, конечно, тоже не знаешь?

— Не только муженек, — сказала я, раздвинув рот до ушей в самой жизнерадостной своей улыбке.

— А как уцелела ты? — съязвил он, наверное, рассчитывал, что я поведаю что-нибудь в высшей степени невероятное.

— Я была в погребе. Если вас по-настоящему интересовала моя особа, то вы должны знать: дом взорвали в мой день рождения. Были гости, и я пошла в погреб за грибами и компотом.

— А когда вылезла из погреба и увидела вместо дома головешки, не стала ждать милицию, а сразу рванула в бега, за две тысячи верст от родного дома.

— Может, у вас большой опыт наблюдать за тем, как родной дом превращается в головешки, а у меня это было в первый раз, и я отреагировала соответственно. Заползла в какую-то щель и отключилась. А когда собралась пойти в милицию, некто неизвестный воспрепятствовал моим намерениям. Я в те дни здорово нервничала и огрела его топором. После этого идти в милицию мне вовсе расхотелось.

Толстяк посмотрел на меня с сомнением.

— И ты ничего не знала о делах своего мужа? — задал он вопрос минут через пять, все это время мы таращились друг на друга и слушали тишину.

— Он был на редкость скрытен, о самых интересных эпизодах его жизни я узнала только из этой статьи.

— Вряд ли тебе удастся убедить кого-нибудь в этом.

— А я и не собираюсь. Если я правильно поняла, у моего мужа на день гибели была крупная сумма денег. Он ее украл?

— Украл — не совсем подходящее слово… Хотя, в общем, да.

— Что значит «в общем», украл или нет?

— Он украл кое-что другое и продал эту вещь за большие деньги. Так как вещь ворованная, то деньги, выходит, тоже. Они не принадлежали ему, значит, не могут принадлежать тебе. Так что лучше их вернуть.