— Он, случаем, раньше не жил на Садовой? Гимнастикой не занимался?

— Он и сейчас на Садовой живет, коттедж отгрохал в три этажа. А гимнастикой…

Точно, ведь кто-то говорил мне, что он чуть ли не чемпионом был, ей-Богу!

Сонька плотоядно ухмыльнулась.

— А выглядит он как? Невысокий, смуглый, темные волосы и светлые глаза, на подбородке шрам, хотя, теперь он, может, и не заметен.

Лицо Гоши по мере описания становилось все более озадаченным.

— Точно, — кивнул он, с любопытством глядя на мою подружку. — Я его два раза видел, близко. Про шрам не скажу, не заметил, а все остальное точняк.

Я хмурилась и смотрела на Соньку: ее связи с уголовным миром были для меня новостью.

— Где его можно найти? — между тем спросила она. — Домой как-то неудобно, вдруг женат.

— Он постоянно бывает в ночном клубе «Айсберг». В нижнем баре у него что-то вроде штаб-квартиры.

— Ясно, — сказала Сонька, поднимаясь, — считай, дело в шляпе.

— Может, объяснишь? — поинтересовалась я, когда мы уже были в моей квартире.

Сонька обворожительно улыбнулась и заявила:

— Он мой одноклассник. В девятом и десятом классе был в меня влюблен. До безумия.

Это естественно — влюбиться в Соньку мог только сумасшедший или предрасположенный к помешательству.

— Шрам на подбородке — на память обо мне, на коньках катались. — Далее я выслушала первый рассказ о Витьке Рахматулине, за ним последовал второй, третий, потом рассказы хлынули бесконечным потоком.

— Стоп, — сказала я, — нам нужно его найти, и желательно сегодня.

Сонька кивнула:

— Поедем в «Айсберг». — Тут она на мгновение задумалась, а затем развернула кипучую деятельность. — Подумай, что наденем. Надо ж выглядеть. не могу я предстать перед ним ободранной кошкой.

Все мои вещи были извлечены из шкафа и разбросаны на диване.

— Ну? — спросила Сонька, примеряя фиолетовое платье.

— Нормально.

— На тебе лучше, ты его и наденешь. А я малиновый костюм.

— Но там пятно.

— А чего до сих пор в чистку не снесла?

Живешь — свинья свиньей.

— Свинья та, кто пятно поставила.

— Это я, что ли?

— А то…

— Пятно большое?

— А ты умеешь ставить маленькие?

— Ну, иногда.

Мы занялись пятном. Сонька успела рассказать еще пяток историй об однокласснике, но они не показались мне особенно полезными из-за срока давности. С пятном было покончено, и мы занялись корректировкой внешнего вида.

— Он, кстати, неровно дышал к блондинкам, слышь, белокурая бестия…

— Как же он с тобой оплошал?

— Я — это я, ты ж понимаешь… — Я понимала. — В общем, на девок он всегда заглядывался, боек был… С возрастом эта черта должна усилиться, я правильно выразилась?

— Правильно.

— Вот. Нам главное к нему подъехать, а там не я, так ты его сделаешь. В юности он был очень ничего.

— А кто из вас кого покинул? — спросила я, и Сонька задумалась.

— Черт его знает, годов-то сколько… Я хочу сказать, не вчера это было, разве вспомнишь?

— Да уж, не вчера, — согласилась я, — но лучше б ты вспомнила, а ну как он на тебя здоровенный зуб имеет.

— Да брось ты, старая любовь долго не забывается, вот увидишь, встретит как родных.

Мне очень хотелось поверить в это. Подготовка к встрече была закончена, но отправляться в клуб было еще рано, и я решила использовать это время для инструктажа.

— Ты поняла, что именно должна ему сказать?

— Поняла, что я, дура какая, что ли?

— Он может задать дополнительные вопросы.

— Как будто я не найду, что ответить.

— Это меня и беспокоит.

— Началось… Опять ты со своей национальной въедливостью…

— Слушай, племянница гиббона, для существа, чьи мозговые функции не превышают нулевой отметки, ты слишком разошлась. Если этот Рахматулин чего-то стоит, он из тебя махом все выжмет, и что тогда?

— Что?

— Как ты, убогая, ему объяснишь, зачем затеяла весь этот обман?

— А в самом деле, зачем?

— Я и сама не знаю. Но в любом случае, не стоит все выкладывать. Сонька сосредоточилась, а я, чтобы окончательно ее озадачить, процитировала:

— Знание — это ад, по которому гонят тех, кто позволил себе открыться.

— Да, умного-то человека и послушать приятно, — запечалилась Сонька. Только ведь я ничего не поняла.

— Может, оно я неплохо? — пожала я плечами. — Зачем тебе лишняя мудрость, еще скорбеть начнешь. А покойника про запас оставим, кое-кто совсем не уверен, что он покойник.

По лицу моей подружки промелькнула тень вдохновения.

— Голова у тебя… Может, ты скромничаешь, может, у тебя в предках большие люди ходили? Вот один, на мартышку похожий, очень любил такие фокусы.

— Господи, тебе-то откуда знать?

— Телевизор смотрю, окно в мир. Ладно.

Я все поняла: давай тренироваться, ты поспрашиваешь, я поотвечаю. Но все равно, ты не должна была меня оскорблять, высказываться о моем уме подобным образом и говорить, что я обезьяна.

— Гиббон. Как только встречусь с ним, извинюсь.

— Свинья, — равнодушно ответила Сонька, и мы занялись вопросами-ответами. Подружка потрясала разумностью ответов, я бы даже сказала, виртуозностью.

— Порядок, — сказала я, — можешь претендовать на работу в МОССАЦ.

— А что это?

— Еврейская разведка.

— Путевая или так себе?

— Лучшая в мире.

— Смотри, могем, — лучезарно улыбнулась Сонька, и мы разом взглянули на часы. — Пора? — спросила она.

— Пора, — кивнула я. На пару минут мы замерли возле зеркала. Сонька победно усмехнулась:

— Его песенка спета. Против нас он не потянет.

Вообще-то я была с ней согласна.

Мы вошли в бар. Посетителей было немного, в основном мужчины.

— Его здесь нет, — сообщила Сонька.

Я прошла к стойке и спросила бармена:

— Извините, Виктор Рахматулин здесь?

— А зачем он вам? — сурово спросил бармен и кашлянул. Благодаря моей открытой внешности мужчины, как правило, стесняются мне грубить.

— У меня к нему дело. Он здесь?

— Нет, — покачал он головой, — но скоро приедет. Налить вам что-нибудь?

— Тоник, если можно.

— И рюмку водки, — добавила Сонька, плюхаясь рядом, и пояснила:

— Для храбрости… Вот мы с тобой все обдумали, — вдруг запечалилась она, — а о достойной биографии для меня не позаботились. Поинтересуется Витька, где, кто я. И что отвечу?

— Скажешь, что ты кактусовод.

— Ууу, отродье фашистское, — озлобилась Сонька, хотя действительно была кактусоводом, в том смысле, что последним местом ее работы являлся Дворец пионеров, где она вела кружок любителей кактусов.

Однако упоминать об этом Сонька почему-то не любила, видимо, считая, что данное занятие не является достаточно блестящим для такой артистической и одаренной натуры. Тут надо пояснить, что в своей жизни Сонька работала от случая к случаю и весьма неохотно, зато много училась, в смысле, во многих местах. Как правило, хватало ее на первый семестр, после чего она с негодованием узнавала, что просто отсидеться не удастся, и в гневе отправлялась дальше. Несмотря на свою несокрушимую дремучесть, Сонька умудрилась поступать во многие учебные заведения среднего звена, на высшие она не замахивалась. Думаю, такому успеху способствовала хорошая память и умение собрать все крохи своих знаний воедино в нужный момент — черта похвальная и, безусловно, вызывающая уважение. Еще одним Сонькиным козырем была внешность, которая как-то подразумевала большое внутреннее содержание. Сама себя она искренне считала самородком.

— Ну и что я ему скажу? — вернула меня Сонька в реальность бара. Я пожала плечами.

— Скажи, что ты домохозяйка, это сейчас модно.

— А муж?

— Погиб в автомобильной катастрофе на «Боинге».

— Путевая тачка?

— Высший класс.

— Ладно, — успокоилась моя подружка, — что-нибудь соображу.

Тем временем мы стали объектом мужского внимания, и это нам не очень нравилось, так как собрались здесь мужчины совершенно особого склада.

— Может, лучше на улице подождем? — шепнула я Соньке, и мы покинули бар.

На улице мы тоже обращали на себя внимание.

— Вот черт! — злилась Сонька. — Чего цепляются? Может, мы на съемном месте торчим?

— Откуда мне знать?

— Да уж.

— Давай отойдем подальше от входа.