Б о г — о т е ц
Хм... Вот как? Это ново. Г а в р и и л
Брат-кардинал терпеть не мог другого (Тот — герцог был). И началась война: Взгляните-ка: брат брата отравляет, С отцом любовь сестрицы разделяет... Б о г — о т е ц
Красива ли плутовка? Г а в р и и л
Недурна. Священники, епископы, прелаты, Каноники, бельцы и чернецы Греховными желаньями объяты, Увидевши такие образцы. Х р и с т о с
В чем, собственно, утехи их? Г а в р и и л
Дворцы, Любовницы, алмазы и рубины, Игра, охота, статуи, картины, И скачки, и смазливые юнцы. Богатства их не мог бы сосчитать я; Но прихоти, да и наложниц платья Обходятся так дорого — беда! Безденежье их мучает всегда. Установить, однако, им нетрудно Мзду новую иль подать на грешок, И снова их наполнен кошелек. Приехав в Рим с мошной довольно скудной, Скупает там монах-иезуит И ладанки, и крестики, колечки, И отпущенья папские, и свечки; И грешникам, которых ад страшит, Втридорога перепродать спешит. Мошенничеством Лютер недоволен И голосит: «Торг этот недозволен!» О д и н и з е п и с к о п о в
А, протестант? Убейте, черт возьми! Проклятье им! Г а в р и и л
Упущен час, пойми. В е с ь к л и р
Убейте все ж! Г а в р и и л
Однако убивают Уж ряд веков; пора и честь бы знать. В е с ь к л и р
Ведь надо ж победителями стать! Г а в р и и л
Не удалось: Европой обладают, Помимо папы, Лютер и Кальвин. Д е в а М а р и я (Христу)
Мы людям стоим дорого, мой сын! О д и н и з к а р д и н а л о в
Одно меня немного утешает... Д р у г о й к а р д и н а л
Ага! Варфоломеевская ночь? В е с ь к л и р
О дивная! Г а в р и и л
Еще вознаграждает Испанцев пыл: кровь проливать непрочь, Спешат они открыть для этой цели Америку: индейцы там доселе Не знают вас — какой великий грех! Х р и с т о с
Крестите их. Г а в р и и л
Уже убили всех. Во имя ваше льется кровь людская Повсюду, вплоть до самого Китая. Тот — убивает, этот — умирает... Все — в вашу честь, от края и до края. Д е в а М а р и я
О, сколько жертв! Какая в том нужда? Как много крови пролито напрасно! Не лучше ли — со мною вы согласны? Не делаться богами никогда? Б о г — о т е ц
Философов читаете? Давно ли? Д у х с в я т о й
Ошиблись вы. Нельзя давать им воли, Все это — наши ярые враги. Коль прояснятся у людей мозги Мы задрожим при имени деистов; Вы знаете: их дерзкий нрав неистов. Х р и с т о с
Ай-ай! Молчите! Д у х с в я т о й
Всюду и везде Бог истинный, хотя его нигде Не увидать... Мы ж — выдумка людская, Мы — сказка, мы — побасенка пустая... Сомнение развеет нас, как дым. Х р и с т о с
Долой сомненье, и неверье — с ним! Слепая вера разум уничтожит, Невежество власть нашу приумножит. Д у х с в я т о й
И Библия. Б о г — о т е ц
А ежели совсем Ложь с разумом соперничать не сможет Что делать нам? Д у х с в я т о й
Тогда вновь станем тем, Чем были мы, иль попросту — ничем. ПЕСНЬ ДЕВЯТАЯ
Минерва рассказывает о том, что она видела, посетив богов разных народов.
Скандинавские боги приходят на помощь языческим.
Ночное времяпровождение в женском монастыре.
Я домосед: по целым дням сижу У камелька, и уголья мешаю. И все-таки от холода дрожу И скверную погоду проклинаю. И так часы проходят в болтовне... Когда же ночь напоминает мне, Что спать пора, и я ложусь послушно В свою постель, напяливши колпак, И на меня за маком новый мак Роняет из охапки сон воздушный На крыльях сна далёко я лечу: Как Тавернье, я странствую повсюду. Народов всех, каких ни захочу, Выдумываю нравы и причуды. На островах Таити задержусь, Недолго над Японией витаю, Затем в Китай легко переношусь И в Грузию с рассветом прилетаю. Два слова: «женщина» и «красота» Сливаются в одно и то же слово На языке грузин; моя мечта Остаться там, но я — в Париже снова. О, если бы на небеса, к богам Сон перенес меня в часы досуга И, странствуя от севера до юга С Минервою, все видел бы я сам! Минерва начала повествованье: «Бессмертных небожителей собранье (Вы слыли таковыми до невзгод), По-вашему, я очень задержалась? От нетерпенья это показалось. Сейчас вы мой услышите отчет На полдень я направила полет И встречена была богами Нила. Им вовсе неохота воевать; В бою поддержки можно ль ожидать От Аписа-быка, от крокодила, От аиста, от кошки, от жука? Лечу оттуда в Сенегал: река, По берегам — священные дубравы, А в них — неядовитые удавы. Там нечего мне делать, и лечу Над Африкой я далее... Но — чу! Вот подо мной забавное собранье Жестянок, блях и всяких пустяков; И все это — предметы почитанья: Там негры сами делают богов. Встав поутру, присядут за порогом; Затем они глядят по сторонам И первое, что предстает глазам, Становится их амулетом-богом. До вечера кадят ему; глядишь День кончился, и выброшен фетиш. А завтра, начиная все сначала, Они обожествляют что попало. Но по ночам — безбожники они. От новоявленной такой родни Я уношусь, и вижу панораму: Богов индийских предо мной семья. На старшего из братьев, то есть Браму, Не очень-то рассчитывала я: Создателю вести войну негоже. Бог Вишну воевать не любит тоже, Заботиться он должен обо всем. И Шиву я на помощь приглашаю. Он рек: «Я все охотно разрушаю, И был бы рад помериться с врагом. Но, видишь ли, нельзя оставить Браму Бесстыдник он: не оберешься сраму! Тебе его характер незнаком. На матери он собственной женился И сделался сестры своей отцом; Дочь подросла — он и в нее влюбился. Однажды я по делу отлучился, А старикан дочурку подстерег В лесу; она в испуге убегает. Оленем став, и резв, и быстроног, Кидается он вслед и догоняет; Догнав — над ней насилье учиняет... Хочу за честь племянницы отмстить (Хоть Вишну и советовал простить, Его натуре ненавистна кара). У Брамы, как известно, пять голов; Слетела с плеч от моего удара Одна; четыре же без дальних слов Я отхлестал за эти похожденья. Но коль покину я свои владенья, То примется вновь Брама за свое, А Вишну той порой починит все, Что я разрушил.. . Нужно мне, богиня, Остаться дома. Верь, мне очень жаль (Не удивит тебя моя печаль), Что не могу я уничтожить ныне Твоих врагов и всех вас заодно». Да, свойственны ему такие речи И обижаться было бы смешно. В дальнейший путь, в надежде новой встречи, Пускаюсь; но в Японии опять Меня постигло разочарованье: Там божества — породы обезьяньей, Уродство их мне трудно описать. Приветствовала новых я собратий; Ответом было множество гримас. Поведав о беде, постигшей нас, За красоту их похвалила кстати. Внимательно прослушав мой рассказ, Вновь эти боги начали кривляться, И прыгать, и скакать, и кувыркаться; Затем, приняв величественный вид, Мне старшая кривляка говорит: «Вас выручить могли бы мы, положим, Да времени нет лишнего у нас. С утра торчим мы в храмах; ни на час Мы отойти от алтарей не можем. Подохнуть от тоски немудрено! Коль, одурев от скуки, мы задремлем, То нас трясут, и вот мы снова внемлем Молитвам, надоевшим нам давно. Хоть кормят нас, могу сказать, изрядно, Но пичкают конфетами нещадно. Коль не съедим — зовет к нам докторов Толпа благочестивых дураков. От них порою убегаю вскачь я... Хоть боги мы, но жизнь у нас собачья». Промолвив это, сделала прыжок И от меня пустилась наутек. К другим богам я было полетела, Однако же успеха не имела. Я видела в одном из уголков Два дряхлых и заброшенных начала Добра и Зла, а дальше повстречала Донельзя непристойных двух богов: То были просто символы полов. Огромные, они стояли прямо, Как два тюльпана, в волнах фимиама. Мне нечего богине было дать, А бога дар я не могла принять. На север я Европы полетела, Там Одина могучего узрела И у него поддержку обрела. Он любит нас и помощь обещает, За мною вслед с войсками поспешает, Мы спасены, Юпитеру хвала!» В то время как Минерва речь кончала, Рог затрубил и забряцала сталь. То с севера к ним конница скакала. Ее ведет воинственный Геймдаль, Чье бдительно и неусыпно око. Он, между прочим, видит так далеко, Что и с небес (так говорит молва) Жемчужин рост заметит между створок В глуби морской — вот до чего он зорок! А слухом ловит, как растет трава, Как вырастает за ночь шерсть овечья... Куда там слух и зренье человечьи! По длинному, широкому мечу (Не каждому он будет по плечу), И по насупленным бровям, по росту, По увенчавшим голову рогам, По молнии в руке довольно просто Все узнают, что это — Один сам.
