Тор, сын его, храбрец, тучеводитель, Ветров и бурь воинственный властитель, На колеснице мчался, в бой готов; Она влекома парою козлов. В его деснице молот сжат чугунный, Наводит страх сей молот на врагов Не менее, чем Одина перуны: Оружие, нехитрое на взгляд, Сразив врага, летит опять назад. Волк Фенрис тут: с цепи его спустили. Нигде его страшней нет: всех осиля, Он может всю вселенную пожрать. Три девы (их валькириями звать, То сестры Тора) смело гарцевали Верхом на белоснежных скакунах, В доспехах белых, в белых шишаках, И золотые копья их блистали. За ними многочисленная рать Богов второстепенных выступала. Их вид свиреп, их мужественна стать. Воители, кем славится Валгалла, Под знамя Тора собрались. Любой Из этих славных воинов — герой. Не любят слабосильных скандинавы, Их рай — для тех, кто в битвах ищет славы, Там пола женского в помине нет, Наложен там на прелести запрет. Туда ни трус, ни воин посрамленный, Бежавший с поля брани, не войдет, Ни тот, кто от хворобы злой умрет, Ни старец, грузом лет отягощенный. Позор тому, кто смерти дома ждет! Изгнанники построились для встречи, Приветственно раздался гром фанфар, Но слышались невежливые речи: «Последний выпьют варвары нектар!» Юпитер сделал знак; все замолчали. Союзников торжественно встречали, Команда раздается: «На кра-ул!» Бьет барабан, склоняются знамена... Юпитеру приветливо кивнул Сам Один, этой встречею польщенный, И руку подал: «Здравствуй, старина! Друзьями будем. В бой без промедленья! Где тут враги? Мы завтра ж, без сомненья, В твоем дворце отведаем вина». Но скандинав забыл: мудрец умерен, Не следует ручаться ни за что. Он мнил — не победит его никто. Меж тем Приап, своей присяге верен, Религии оплотом вскоре стал; Успех его усердье увенчал. Он проповедывал повиновенье Чиновникам, вельможам, королям (Тиранам даже), судьям и князьям; А потому снискал благоволенье Чиновников, вельмож и королей. И множилось число монастырей, И воздвигались пышные соборы... На алтаре, забыв былые споры, Весьма довольна глупостью людской, Вкушала снова Троица покой, Грядущее величье созерцала, Могуществом довольная втройне. Святая дева весело болтала С Панфером и другими в стороне И будущее с ними обсуждала. Ей до-смерти хотелось бы узнать: В монастырях — какие развлеченья? И тягостно ль монахинь заточенье? «Я вам могу об этом рассказать, Шепнул Панфер. — Мне снился этой ночью Забавный сон; увидел, как воочью, Я все, интересующее вас. Приснилось мне, что я — смиренный инок, Попавший в монастырь визитандинок, Вечерня уж окончилась; сейчас Узнаем, спят ли сестры? С этой целью Из кельи я заглядываю в келью Урсула первою предстала мне... В волненье ты, прелестная Урсула? Не демона ль ты видела во сне? Но почему так сладко ты вздохнула? То ангел был, не демон... Вижу я, Понравилась тебе такая греза. Улыбка недвусмысленна твоя, И томен взор, и сладострастна поза. Тебе блаженства тайного секрет Уже поведал ангел, спору нет. Гортензия! Зачем ты одеяло Откинула? Его не отстраняй! Не нужно, чтоб рука твоя блуждала! Сперва груди коснулась невзначай Атласно-гладкой юная черница, И вот уже... Ну, можно ль так забыться? Не смей шалить! Сокровища любви Не трогай, и цветка ее не рви! Под алебастром там эбен таится И розы распускается бутон... Пока еще не раскрывался он, И гибкий пальчик ищет наслажденья В запретном для него прикосновенье. К Цецилии спешу из кельи сей. Хоть ночь длинна — роман еще длинней. Евангелье любви она читает, И грезит, и на ус себе мотает. Скучающим в таком монастыре Природу может заменить искусство. Я безделушку вижу на ковре: Она разгорячает Зои чувства. Вот на киоте, рядышком с Христом. Стоит сосуд с мягчащим молоком. Поздравим же находчивую Зою! Любовник скромен, он всегда с тобою, И обмануть не сможет нипочем Ты пишешь, Клара? Милому, конечно? Послушаем! «Жестокий мой отец Нас разлучил насильно — о глупец! Но я — твоя, твоею буду вечно. Моей душой твой образ завладел. Жар первого не стынет поцелуя... О жизнь моя! Любить — вот мой удел. Тебя, тебя любила и люблю я». Несчастная! В то время, как в слезах Ты изливаешь страсть свою и горе, Утешился (иль это будет вскоре) С другою твой любовник-вертопрах. Агнеса, ты от этих дев отлична, И твой ничем не нарушаем сон (Предшествуем молитвой жаркой он). В пример Агнеса ставится обычно Черницам всем: ведь каяться в грехах Не устает в теченье всей недели. Что за грехи? Не спрашивайте, ах! Понежилась немножечко в постели, Молясь — свое вниманье отвлекла, Слова любви во сне произнесла, Иль в зеркальце нечаянно взглянула, Иль чуточку без умысла вздохнула При мысли, что любовь, а также брак Отныне недоступны ей никак, И странное волненье испытала, Когда о счастье этом возмечтала. К подобным прегрешениям привык, Перебирает четки духовник, Молитву по-латыни он читает И грешницу великую прощает. Не все монашки, впрочем, таковы, Как та Агнеса кроткая. Увы, В ином грешке труднее им признаться, Чем от грешка такого удержаться. Но можно все рассказывать друзьям; И слышал я, как три младых черницы Друг другу признавались, баловницы, В наклонностях и слабостях; и вам Я исповедь Анжелы передам. «К несчастию, Флорваля я любила, Ждала, чтоб церковь нас соединила... Зачем скрывать привязанность свою? Как сладостно проговорить: «люблю!» Само собой сорвется это слово, Да и потом оно слетать готово С влюбленных уст, восторга не тая. Как передать Флорваля упоенье? К моим ногам упав, он в восхищенье Проговорил: «Анжела, жизнь моя! Владычица и сердца, и свободы! Ты видишь: я от страсти изнемог. Скажи: ужель мне только через годы Любви твоей достанется залог?» Я промолчала.. Ах, скажу вам честно Его порыв был так неудержим! Молчанье — знак согласья, как известно, И он тотчас воспользовался им. Да, я была весьма неосторожна, И счастья мне обманчивого жаль. Забыть тебя? Но это невозможно, Неверный мой, любимый мой Флорваль! И вскоре он нарушил обещанья... Я брошена... Суди его Христос! Забыть его, забыть его лобзанья Пыталась я напрасно. Много слез Я пролила; все стало мне противно. В монастыре, средь набожных сестер, Решила скрыть я горе и позор. Желанье было тщетно и наивно. Уносит время радость и печаль, Меня бы утешенье не минуло... Найду, кем заменить тебя, Флорваль!» Злосчастная Анжела тут вздохнула. Промолвила Адель за нею вслед: «Со мною то же было: ведь дерзнула И я любить: любви запрета нет. Что делают еще в семнадцать лет? И я тайком о браке возмечтала. Но мой отец и слышать не хотел; Я плакала — он даже не глядел. Причин его упорства я не знала. «Нет, Нельсона не будешь ты женой!» Я поклялась, однако же, что буду, Не ведая, что выйдет это к худу, И Нельсону сказала: «Милый мой, Устроим так, чтоб матерью я стала! Нас обвенчают, убоясь скандала». Подобным предложеньем восхищен, Намеренье мое исполнил он С охотою, и в результате спешки Мой вид у всех стал вызывать насмешки. Увы! Жестокосердый мой отец Не разрешил идти мне под венец, И на меня разгневался ужасно, И матерью я сделалась напрасно. Заточена у вас в монастыре, Я вяну здесь, как роза в январе, Моя краса погибнет, без сомненья». «И я своей не вижу примененья, Так начала Инеса, — но кузен Надеется, что у моих колен Он обретет блаженство неземное. Как он красив! В нем что-то есть такое... В приемную к нему я выхожу, С ним говорю и на него гляжу. В его очах желание блистает, Мы взглядами друг с другом говорим. Так хочется поцеловаться с ним! Но нас, увы, решетка разделяет, Счастливыми нам быть не позволяет. Увы, блаженство нам запрещено! Хоть близко — недоступно нам оно. Как быть? И вот сегодня, безутешно Оплакивая горькую судьбу, Кузен шепнул: «Услышь мою мольбу! Мои мученья знаешь ты, конечно. Меня ты любишь?» — «Да, люблю сердечно». «Нет, все равно, не сбудутся мечты: Ты так робка, всего боишься ты». «А все-таки?» — «Хоть высока ограда Монастыря, в особенности — сада, Но я могу ограду перелезть». «О безрассудный!» — «Видишь, средство есть. Ты любишь, да?» — «Попробуй усомниться!» «Так будь смелей! А я на все готов». «Но в сад, увы, я не могу спуститься: Дверь заперта на ключ, не на засов». «Что за беда? Ты кинешь из окошка Две простыни, связавши их. Не трусь!» «Так рисковать?» — «Люби меня немножко, Инеса! Я на все тогда решусь!» Его слова надежду пробудили, Мое сопротивленье победили, Я согласилась... Завтра он придет. О боже, что теперь произойдет?» Познаешь завтра счастье, дорогая! Мы будем ждать рассказа, милый друг. Решил я, что Виктория младая Разумнее проводит свой досуг. Вот келейки ее убранство: слева Картинок ряд; на них — Адам и Ева, А справа — ложе жесткое для сна, Над ним — распятье, гипсовая Дева. Известно, как Виктория скромна. Но вдруг впускает юношу она... Святители наверно ужаснутся, Глаза зажмурят или отвернутся: Ведь женщина в расцвете красоты Нимало не стыдится наготы. Последнее спадает покрывало И по плечам рассыпались власы. Их никогда железо не кромсало. Какие под холстиною красы! В объятиях любовника Венера Искуснее, нежнее не была. Виктория страстнее, чем гетера, И полное блаженство обрела. Вы слышите ее? «От сладострастья Я умираю! О, любовь моя, О ангел мой! Найти такое счастье На небесах не помышляю я». Как долго ночь в монастыре тянулась! Из двадцати монахинь ни одна Не спит... Ну вот, и Люция проснулась, Тихонько пробирается она К Терезе... Для чего? Или подруги Невинными секретами хотят Делиться? Нет: улегшись, как супруги, В одну постель, монахини молчат. Как глубоко одна из них вздыхает! Другая дерзостно изображает Отсутствующий пол... Вот обнялись, Их юные тела переплелись, Становится прерывистым дыханье... Бесплодная надежда их томит, И ласки, от которых кровь кипит, Перемежают жгучие лобзанья. Иллюзия обманывает их: Желаний пыл нимало не утих, Напрасно воспаленными устами Молить: «Мой пол перемени, любовь!» Безумицы! Коль овладели вами Влечения, волнующие кровь, Коль вы не победили любострастье То монастырь покиньте поскорей: Поверьте мне: вы и любовь, и счастье Отыщете вдали от алтарей! Так бегство Селестины совершилось, Которая в монастыре томилась, Эльмону благородному верна. К побегу он давно ее склоняет; Прекрасна и чувствительна, она Своей тюрьмы неволю проклинает. И вот решилась: нынче убежит. Из кельи выходя, она дрожит, Бледнеет, озирается — трусиха! Остановилась, слушает: все тихо. Ее рука касается стены; Дыханье затаив, средь тишины На цыпочках идет по коридору. Спускается по лестнице крутой. Отмычка — инструмент хоть и простой, Против нее не устоять запору; И любящим порой, не только вору Необходим полезный сей крючок. Бесшумно отпирается замок, Бесшумно дверь беглянка распахнула... Ликует Страсть, Стыдливость же вздохнула. Высокою стеной сад окружен, К ней лестница приставлена Эльмоном. Легко наверх карабкается он... Судьба благоприятствует влюбленным: Раскидистый, высокий рядом клен, И по нему спускается Эльмон. Подругу он, томясь от нетерпенья, Терзаемый тревогой, долго ждет. Но вот навстречу милая идет. Увидевши его, она волненья Не в силах скрыть: краснеет и скользит, И — в обморок! Испуганный, в смятенье, Эльмон скорей к возлюбленной бежит. Подхватывает на руки, ласкает, Лобзает и тревожно окликает. Ее приводят медленно в себя И голос, что зовет ее, любя. И поцелуи, жаркие как пламя. Эльмон спешит корсаж ей расстегнуть; Орошена горячими слезами, Вздымается трепещущая грудь. Очнулась; взор на милого кидает И вновь в его объятьях замирает. Эльмон торопит: время их не ждет. Он Селестину к дереву ведет, Плечо ей подставляет, как ступеньку, Чтоб удалось взобраться помаленьку, И всячески старается помочь. Вот лестница; спустились без опаски. Пока им покровительствует ночь, Они спешат добраться до коляски. Заранее готова для четы, Она ждала под сенью темноты. В Швейцарию коляска покатилась, Чтоб Гименея таинство свершилось. «Счастливый путь! Храни вас бог, друзья!» Им закричал, затем проснулся я».

ПЕСНЬ ДЕСЯТАЯ

Общее сражение.

Храбрость св. Иосифа.

Испуг и бегство Иисуса Христа.

Разграбление рая.

Критическое положение девы Марии и св. Троицы.

Приход св. Приапа и торжество христианских богов.

О Дух святой! Я огорчен немало: Обуреваем набожностью я, А под твоим влияньем кисть моя Нескромные картины рисовала... Покинул я любви чудесный край, В нем проведя полжизни беззаботно, Любовников и сумасбродов рай (Мудрец, завидуй доле их вольготной!) Так человек по прихоти судеб За океан однажды отплывает, Чтоб добывать в чужом краю свой хлеб Попутный ветер парус надувает И за кормой запенилась волна... Земля вдали в туманной дымке тает. Рукою машет путник и вздыхает: «Прощай навек, родимая страна!» Но в сердце сохранит он нерушимо Свои мечты о родине любимой. Как отдыха мне хочется вкусить! О Дух святой, зачем ты в самом деле Воспоминанья вздумал оживить И искушать меня без всякой цели? Иные песни должен я слагать. Что мне весталок христианских нравы? Я им прощу невинные забавы, Бой с Одином спеша живописать. На наш отряд, стоявший на границе, В то время, как молитвы он читал, Внезапно полк язычников напал. Ну, как от них псалмами защититься? Струхнули все, понятно и без слов: Наводят ужас лица их врагов, Суровых и свирепых великанов, Пришедших из страны снегов, туманов, В горах рожденных, вскормленных в лесах. Они не знают, что такое страх; До самых пят закованы в железо Те скандинавские головорезы. И мужество покинуло войска, У всех святых душа уходит в пятки. Они кричат: «Намнем врагам бока!» А сами прочь бегут во все лопатки. Вернувшись, расхрабрились хвастуны: «Нам эти скандинавы не страшны!» Архангелу их мнимый пыл угоден... Бой закипел, когда явился Один.   Поведай мне, о вдохновитель мой, В сражении кто первый был герой? Святой Иосиф битву начал смело. Не улыбайтесь! Вот как было дело: Вооружен рубанком, выходил Он из рядов, и кулаком грозил Противникам, поспешно прячась снова. Один из них был сильно раздражен Бесстрашием (иль трусостью) такого Воителя плюгавого, смешного; Поколотить беднягу хочет он. Иосиф знал (ученым мог он зваться), Как от медведей следует спасаться: Лежать пластом. И вот он наземь — бух! Кидается, издавши возглас «ух!» (Был заключен впоследствии в бутылку Сей крик и чтим молящимися пылко). Споткнулся враг — ведь он стремглав бежит И кувырком на хитреца летит. Подняться на ноги не успевает, Как на него Иосиф нападает, Рубанком по спине его тузит... Ликуют все... «Счастливое начало! Громоподобным гласом объявил Своим войскам архангел Уриил. Вперед! Чтоб им, проклятым, жарко стало!» Но не прошел и двух шагов хвастун, В него метнул Юпитер свой перун. Перун был ветх, и от былого жара В нем слабый отблеск тлел, а не пылал; Но кинут был зато он с силой ярой Десницею могучею, не старой; Он был тяжел, и если не сжигал, То головы неплохо разбивал. И вот почти не дышит горемычный Архангел наш; лежит недвижим он, В небесный госпиталь перенесен. Сей случай, на земле весьма обычный, В уныние поверг и крикунов. Хотят молиться, взяли часослов... Но Рафаил вскричал тогда с досадой: «Псалмы сейчас не время голосить! Сражаться вам, а не молиться надо! Не только скандинавов — силы ада Господь поможет в пух и прах разбить!» Но тут второй перун его сражает, И зрения несчастного лишает. От ужаса напал на всех столбняк, Но кое-кто резонно замечает: «Поправится, наверное, вожак: Глаза лечить он, знаете, мастак». На правом фланге лучше защищались, Там Гавриила доблести — простор. Там храбрецы отчаянно сражались. Но вот на колеснице мчится Тор И руку с грозным молотом простер. Нагнулся ангел, избежал удара; Вот молот сызнова ему грозит... Но он быстрее молнии разит Не Тора — враг такой ему не пара А упряжного рослого козла. От боли тот внезапно зашатался; В испуге, закусивши удила, Возницу чуть не вывалив, умчался Далеко этот раненый козел. Волк Фенрис и Юпитера орел В той битве достопамятной, кровавой Великою себя покрыли славой. Волк грыз вовсю; орел, вверху паря, По временам стремительно кидался На ангелов, и снова ввысь взвивался, Сорвавши шлем. Он делал так не зря; Прямой расчет был в этой стратагеме: Врагу орел прицеливался в темя; Шлем уронив, он сразу разбивал Ту голову, на коей шлем сверкал. Валькирии верхом везде носились И храбростью в той битве отличились, Гарцуя и сражаясь на скаку. Все наутек пускались перед ними... Противникам секирами своими Они срубали сразу же башку. Вот Гавриил пред ними, горд и строен, Красив, и лучезарен, и спокоен. Они врага достойного нашли, И три копья в щит целятся... Коли! Но отскочило от упругой стали Железо — только искры засверкали, Да гром пошел. Архангел отступил И красоту своих врагинь заметил, И на удар ударом не ответил. «Вы превосходством пользуетесь сил, Как в доблести такой не сомневаться? Ведь вы — верхом, чего же вам бояться? Я — без коня, и мне вас не догнать. Коль не смогу пред вами устоять, То ваша слава сильно пострадает: Вам скакуны победу принесут. По совести, гордиться нечем тут. Однако пусть никто не полагает, Что струсил я. Нет, я не откажусь, Чтобы меня вот эта ручка вздула, Красивая и белая». — «Клянусь, Мы спешимся!» — воскликнула Гондула И, соскочивши, лошадь оттолкнула. Но в бой не рвется хитрый Гавриил. Помедлив, он с улыбкой возразил: «Уступка эта, знаете ль, ничтожна. Ведь соткан мой наряд из полотна; На вас — броня железная... Надежна, Но все-таки стеснительна она, Движениям излишняя помеха». Любезностью дышали те слова, Таился в них намек, прикрыт едва. Не удержались всадницы от смеха (Любезность — все; все можно ей простить). «Он прав!» — сказала Риста, от потехи Всегда непрочь, и скинула доспехи. Что за момент! Нельзя его забыть. Узревши сквозь прозрачные покровы Красы, каких не видели альковы, Глазами в них впивается знаток. Валькирии, его остерегайтесь! «Теперь пора! Ну что же, защищайтесь!» Воскликнула Гондула, скрыв смешок. «Нет, я готов заране покориться! Чтоб прелести такие победить, Их надо ранить или повредить. На этот шаг я не могу решиться, Их лучше поцелуями покрыть. С оружием в руках зачем сражаться? Давайте, по-другому будем драться, Бороться то есть». Всем опять смешно. И говорит Гондула: «Очень мило! Я б эту просьбу удовлетворила: Как одолеть — не все ли нам равно?» На правом фланге начали бороться, На левом просят помощь оказать, А в центре битва ярая ведется: Сам Михаил — он Одину подстать Сразился с ним, не обратившись вспять. Был на коне он, словно кипень, белом И мужеством неукротимо-смелым Своих бойцов все время вдохновлял. От гнева Один весь затрепетал. Рогатиной огромной потрясая (В его руках — соломинка простая), Он на врага как молния напал. Но вовремя, к большой его досаде, Нагнулся тот и, с шлема гребень сбив, Удар пришелся мимо, поразив Апостола, который плелся сзади. Святой Фома, оставшийся в накладе, На тучу вверх тормашками упал. Вставая, он печально возроптал: «Пришлось мне за другого поплатиться!» «Зачем же подвернулся ты, тюлень?» Противники мечами стали биться. Успел меч Михаила притупиться, Коснувшись кожи, жесткой как шагрень. Бог усмехнулся, и удар ответный Был нанесен им с силой несусветной. Удар его настолько страшен был, Что всадника и лошадь разрубил. Две половины наземь покатились, А вслед за тем опять соединились. Но Михаил от боли изнемог, В небесный госпиталь он тоже слег. Произойдя некстати, то паденье Причиною явилось отступленья, Все ангелы пустились кто куда: «Спасайтесь, братцы! Вишь, стряслась беда!» И Троица струхнула не на шутку, За ходом боя с облаков следя. Наш Бог-отец, вняв наконец рассудку, Решил войскам дать нового вождя. «Иди, мой сын! Возьми перуны, милый!» С гримасой их берет небесный царь. Покинут им ягненка образ хилый: С плеча его спускается орарь, Напяливает белый он стихарь И со святой водой берет кропило. Блестит венцом сияние над ним, Стал громче глас, осанка стала строже, Увереннее поступь... Да, похоже, Что этот новый вождь непобедим! И доблесть вновь вернулась к христианам, Героем стал и трус в порыве рьяном. Перунами Христос вооружен, И наобум один из них бросает. И что ж? Геймдаль перуном вмиг сражен! Христос весьма успехом ободрен; Второй перун и знамя повергает, И знаменосца... Один, страшно злой, Приказывает Тору: «Милый мой, Отколоти-ка этого монашка! Отца здесь нету: струсил старикашка. Сразись, мой сын, с его сынком! Пора! Ты победишь! Ни пуха, ни пера!» Отважный Тор, доволен порученьем, Спешит на поле бранное; туда ж Отправился Юпитер. Входят в раж Соперники; они с ожесточеньем Сражаются. Тут начался содом: На зов владык спешат ветра, могучи; Со всех сторон застлали небо тучи И смерчи поднимают пыль столбом. Борьбу стихий как описать в поэме? Встречаются в одно и то же время И дождь, и снег, и вихри, и туман, И жар, и хлад, и засуха, и влага... Льет ливень и бушует ураган, Град барабанит... Что за передряга! Кромешный мрак... Лишь молнии излом Слепительный подчас его прорежет, Его сменяют грохот, лязг и скрежет; Тройное эхо отражает гром. И, видя, что взбесилась вся природа, Бормочут люди: «Скверная погода?» Уверенный в могуществе своем, Заранее победу торжествуя, Готовился Христос петь «Аллилуйя!» Не тут-то было! В кавардаке том, Напоминавшем хаос первозданный, Противники приблизились к нему; Он не успел заметить их сквозь тьму Уже Юпитер, гневом обуянный, За шиворот схватить его хотел... Спаситель побледнел и оробел. К отцу спешит вернуться горемычный Воитель наш; нет силы и следа. Приняв опять ягненка вид обычный, Заблеял он от горя и стыда. Уж если вождь сам в бегство обратился Понятно отступление бойцов. Лишь Гавриил, когда б здесь очутился, Остановил бы наших беглецов. Увы, он задержался, как мы знаем, И пылом был иным обуреваем. Валькирии, не ведая того, Упрочили отцово торжество. Помчался разъяренный победитель, Одним прыжком легко перескочил Ров, окружавший Троицы обитель, Затем ограду рая сокрушил И скинии палатку повалил. О стыд! О грех! Язычники сначала Колотят все Господства и Начала, Все девять знатных ангельских чинов. Повержены Престолы — что за страсти! Побеждены на этот раз и Власти, Дождались даже Силы тумаков... С охраной Троицы, однако же, нет сладу: Одной рукой держась за балюстраду, От наседавших на алтарь врагов Другой рукою стражи отбивались. Язычники хитрее оказались: Швыряться стали... Знаете ли, чем? Кудрявых Херувимов головами, Которые витали в этом храме. Охрана разбегается... Затем В алтарь они пробрались, к духам тем, Что день и ночь горят, неугасимы, Задули их... Прощайте, Серафимы! Увы, погас сиянья ореол... На голубя кидается орел. С бедняжкою расправился он круто, И клочьями летел по ветру пух, И мне Святой сам признавался дух, Что здорово он струсил той минутой. Волк Фенрис — тот, оскалив зубы люто, Схватил ягненка, словно воробья. «Тебя едят? Попробую и я!» Божественные кости захрустели... А Один на Марию кинул взор (О бедная! Глаза бы не глядели!) Кощунственную руку он простер И выругался. — «Девка миловидна! Красотка, эй! По праву ты моя. Напрасно прикрываешься, тая То, что у вас зовется «место стыдно»». Бледнея, сходит с трона Бог-отец. Решил удрать он, на худой конец. Но за рукав схватил его Юпитер, И бороду холеную рванул... «Не рвите! О, не рвите! Караул! Послушайте! — (слезу Всевышний вытер) Поистине, я этим алтарем Не дорожу: ведь мало проку в нем. И ладан весь отдам без сожаленья, Лишь бороду не трогайте мою!» Но враг, смеясь, без всякого стесненья За клоком клок рвал бороду сию... При виде святотатственного дела Отчаяние всеми овладело. В молчании, повергнутые ниц, Ждут гибели уныло горемыки. Вдруг раздались восторженные крики. Да что случилось? Тучен, краснолиц, Является монах. Его фигура Знакома всем: на темени-тонзура, Веревка вместо пояса. Несли, Пыхтя, его шесть ангелов с земли. Монах сей был (я думаю, вам ясно?) Святой Приап. Он молвил громогласно: «Довольно драться! Эй вы, дурачье! Вас люди рассудили. Хорошо ли Иль плохо — это дело не мое. Язычники, смиритесь поневоле! Принес я императорский указ: Вас упразднили, вот и весь вам сказ. Соперникам немедля уступите Наследство их, законное вполне. Конец войне! Вы верить не хотите? Взглянувши вниз, поверите вы мне». Он не солгал. Уже по всей стране Указ, им принесенный, выполняли: Языческие храмы разрушали, Влачили их жрецов по мостовой И все добро у них конфисковали, А статуи богов уничтожали. Многоголосый раздавался вой: «Воздвигнем крест! Юпитера — долой!» Что делать! Видно, надо покориться. Приходится с добычей распроститься И Одину, и волку, и орлу... Так не было дано свершиться злу. Сзывает Один воинов брюзгливо И шествует на север горделиво. Юпитера могучая рука, Что дергала, преступна и дерзка, За бороду творца, вдруг ослабела, Разжалась, опустилась, помертвела... И, присмирев, зубами скрежеща, Языческие боги отступают. От ярости бессильной трепеща, Они с Олимпа кубарем слетают. Так кончилась великая война. Она святых порядком измотала. И снова долгожданная настала В небесном Шарантоне тишина. А смертные глядят на небо бодро И говорят друг другу: «Нынче вёдро».

ЭПИЛОГ

Конец мира и конец поэмы.

Я сердцем чист, душа моя правдива, О братие! Лишь то я описал, Что Дух святой мне лично рассказал; Он нрав богов обрисовал на диво. Прощай, святых блаженная семья! Вас рассадил по райским кущам я И в дольний мир опять спешу, счастливый. Что ж вижу я? О горе, о позор! О Суламифь, дщерь набожная Рима, Французами когда-то столь любима, В опале ты, и с некоторых пор Грустит Сион... Тебе наперекор Соперниц возрастают домоганья. Внезапно воротившись из изгнанья, Они за храмом воздвигают храм. Кощунственный курится фимиам На алтарях, воздвигнутых ехидно В твоих церквах — ты приютила их! Увы, уже на улицах не видно Крестов твоих, хоругвей дорогих И певчих, разукрашенных цветами, Чьих голосов далеко слышен звук, И машущих кадильницами рук, И ларчиков серебряных с мощами. Разбили медь твоих колоколов, Столь звучную, столь громкую доселе, Разбили тамбурины и свирели, Торжественный уже не слышен зов... Приблизилось предсказанное время, День светопреставленья наступил. Дало ростки антихристово семя, Всех праведных нечистый совратил. Чтоб нравиться французскому народу, Лукавый дух использовал Свободу, Ее обличье принял Вельзевул, И глас ее присвоить он дерзнул. И вот Европа сбросила оковы... Врат монастырских падают засовы, Невесты непорочные Христовы Земных мужей внезапно обрели, Небесному супругу предпочли. Вот алтаря преступнейший служитель Решается, покинувши обитель, Греховной страстью к женщине влеком, Стать гражданином, мужем и отцом... Страдалице, которую безбожно Тиранил муж придирчивый и злой, Расторгнуть узы тягостные можно, Разрешено в союз вступить другой... Но трепещи, о грешный род людской, Час наступил, Адамов род ничтожный! Погибнешь ты: обилием грехов Наполнена вся чаша до краев. Покарано нечестие людское... Как стихло все! Спокойствие какое Царит везде! Но вот среди могил В свою трубу архангел вострубил. Вселенную те звуки потрясают, И мертвецы немедля воскресают. «Воспряньте же!» Услышав сей призыв, В могилах от испуга подскочив, От саванов освободившись тесных, Свои зеницы тусклые раскрыв, Встают они при звуках тех чудесных. Но кое-кто, заснув мертвецким сном Иль угадав свой приговор грядущий, Не слышит зова... Захрапели пуще. Их растолкав безжалостно мечом, Архангел им кричит без церемоний: «Пора вставать! Эй вы, лентяи, сони!» Вот Судия; нельзя его узреть Без ужаса. Гремят громов раскаты, И полосует молния, как плеть, Все небо от восхода до заката. «Иль решено с лица земли стереть Нас за грехи?» Напрасное желанье! Воскреснуть можно — сказано в Писанье, Но не дано вторично умереть. И снова стонут грешники, взывая: «Открой нам недра, мать-земля сырая! Обрушьтесь, Альпы, Этна, нас разя, Нас раздави, Везувий!» Нет, нельзя Отделаться простою нахлобучкой, На темя нахлобучив пару гор! Испугана и праведников кучка, Сердца трепещут... Судия простер Десницу, и промолвил речь такую: «Подите, агнцы, станьте одесную! Вы шли тропой спасенья до конца. А козлища пусть перейдут ошую». Тут каждая послушная овца, Довольна, что ее не ждет расправа, На этот зов торопится бегом. Проблеяв благодарственный псалом, Глядит налево: козлищ там орава Бесчисленна; их всех постигнет месть, Овечек же по пальцам можно счесть. Но что это? Хаос, столпотворенье! Законов притяженья и движенья Нет более... И вот все семь планет, И солнце, и светил иных громады, Луна, и звезд далеких мириады, И Сириус, и множество комет, Чарующих порою наши очи, Алмазы царственной короны Ночи, Сорвались вдруг с обычного пути И, сталкиваясь с гулом, устремились На грешный мир. Христос его спасти, Разгневавшись, не хочет... Изумились Ученые: их жалкому уму Постигнуть ли такую кутерьму? Мудрец, чей ум последствий не измерил, На гибель мира смотрит, потрясен И только я, который слепо верил, На небеса за это вознесен. И вот, Эдем окинув робким взглядом, Вхожу, сажусь с Элеонорой рядом Средь ангелов, блаженных и святынь, И вижу, как геенна поглощает Тех, кто Христа заветы извращает, Насмешками всех набожных смущает, Сестер моих лукаво обольщает, Стихи мои бранит и запрещает... In saecula saeculorum.[7]