Перепугался, видно, старый крот. С тех пор он стал уступчивей, и вот Сыночка родила она, стеная; Теперь Христом весь мир его зовет». «Как! Наш господь?» — «Ну да». — «Хула какая!» «У маменьки теперь большая власть, И я живу, признаться можно, всласть. Она сама, конечно, захотела, Чтоб я был с ней; устроить это дело Ей удалось, хоть и пошли слушки. Я сплетникам обрезал языки: Довольно взгляда, чтобы замолчали». «Ну, знаешь ли: слыхал уже не раз Я этот легкомысленный рассказ, Но думалось, язычники все врали. Я был слепцом; ты снял завесу с глаз. Христос — твой сын! О небеса! А я-то Дал сжечь себя на угольях когда-то И претерпел мученья за него, За этого... Однако, каково!» «Но ты снискал Христа благоволенье». «Нет, не останусь больше я у вас, Проклятие! К язычникам сейчас Лечу, прощай!» — «Какое заблужденье! Послушай-ка!..» Не слушает Эльфин И прочь спешит, проворный как дельфин. Панфер его преследовать пытался, Но в темноте отступник затерялся, Как ветер мчась, или еще быстрей. От поисков и смеха утомленный, Брел восвояси молодой еврей И голоса услышал. Изумленный, Подкрался он на цыпочках, и вот Эльфина хриплый голос узнает. «Действительно, вот случай бесподобный! Все прохрапят до самого утра. Момент для вас представился удобный. Идем, Приап! Давно уже пора Невинности лишить всех тех овечек, Которым в Кёльне ставят столько свечек От остальных они в сторонке спят, И удальцов их прелести манят». «Добро! — решил подслушавший беседу Панфер. — Пускай бесчинствуют они. В сумятице, средь гама и возни И мне удастся одержать победу. Дай, нанесу коротенький визит Зазнобе; нам опасность не грозит». К святилищу, где трио опочило За шелковой завесой той порой, Крадется он неслышною стопой. Отдельное там выстроено было Убежище для Девы пресвятой, Дабы она вкушать могла покой: Ведь по ночам нет надобности в свите. Панфер (его сжигал любовный пыл) Глядел на дверь, вокруг нее бродил. К несчастью, помешали волоките: Был выставлен надежный караул. А чтоб очей ни разу не сомкнул Никто из стражей — ангелы болтали И взад-вперед без устали шагали. Историю смешную рассказал Один из них, Азенор по прозванью. Хоть тяжело при этом он вздыхал. Но было весело всему собранью. «Лютецию вы знаете? Под ней Сельцо Нантер мне было всех милей. Невинную я пестовал там деву, А именно — младую Женевьеву. Я ангелом-хранителем ей был, За красоту и грацию любил. На берегу ручья, в простой избушке У рощицы одна она жила, По целым дням своих овец пасла Прилежно, как и следует пастушке. Венки плетя искусною рукой, Она в тени деревьев часто пела, Сама цветник взрастила небольшой... А на богослуженье, коль хотела, Она ходила в близлежащий храм, В Лютецию, встречая часто там Младого и пригожего аббата. Он был высок и хорошо сложен, Давал обильно милостыню он; А на пастушку божий сей ходатай Всегда кидал, вздыхая, томный взор. То Герман был. Давно успел влюбиться Он в Женевьеву, но отроковица Невинная не знала до сих пор, Что можно возлюбить не только бога.. Она всегда молилась очень много, И ангела-хранителя звала, Чтоб я ее поддерживал советом И побуждал на добрые дела... Вот как-то раз, поднявшися с рассветом, Увидела пастушка, что давно У всех овечек вымыто руно И вскопаны заботливо все грядки, Починен мостик через ручеек... Кто это сделал — деве невдомек, Она никак не разрешит загадки. А вот и час обеда наступил; Вновь чудо: скромный стол ее украшен, На нем — обилье всяких яств и брашен (Ей черный хлеб обычной пищей был): Сметана, сыр, душистый мед, и сливки, И белый хлеб, и спелые оливки... Велик восторг пастушки молодой. «А вдруг меня блазнит нечиста сила?» И кушанья дрожащею рукой, Не подходя, она перекрестила. Однако, стол со снедью не пропал. Она решила более спокойно: «Мне эти яства боженька послал, Я их приму, хотя и недостойна». Вкушая их, все думала она О чуде, и тщеславия волна В ней поднялась, душой овладевая: Ведь остается женщиной святая... Но, как она невинна ни была, Опасность этих мыслей поняла. Хоть неучена, дева твердо знала, Что наш господь довольно нетерпим На этот счет, и плохи шутки с ним. Она себя не раз уж бичевала За суетность, и снова ищет плеть: Решила нежной кожи не жалеть. Вновь чудеса! Там, где лежала плетка Большой букет из миртов и цветов. И на колени падает красотка, Не находя от восхищенья слов. Но все ж она, себя считая грешной, Пылает рвеньем грех свой искупить И думает: «Могли бы мне успешно Потерянную плетку заменить Шипы, колючки, острые каменья». На мягком этом ложе хочет спать И в рощицу, чтоб терние собрать, Она тотчас спешит без промедленья. Уж близок вечер; сделалось темней. Вдруг ласковый вещает голос ей: «Внимай мне, дева, и отнюдь не бойся! Грешат святые тоже иногда. Господь тебя простил: ты молода. Шипы и камни брось! Не беспокойся: Готово ложе для тебя давно». Испуг прошел; она с восторгом внемлет И радость, а не страх, ее объемлет. Она домой вернулась; уж темно. Погас огонь; ни зги теперь не видно (Свечу задуло ветром, очевидно). Упала юбка; вслед за ней корсет, Готовясь лечь, сняла моя милашка. Теперь на ней осталась лишь рубашка... Но чудесам конца сегодня нет! День этот стал днем праздника, похоже: Цветами, глядь, усыпано все ложе; С подушки, с простыни они струят Изысканный и тонкий аромат. Она вскричала: «Ангел мой, хранитель От всяких бед, небесный покровитель, Несказанно к сиротке вы добры! Ведь это вы пришли ко мне, и вами Украшена постель моя цветами?» «Да, это я принес тебе дары, Ответил глас (уже он слышан ею). Не бойся же!» — «Я лишь одно лелею Желание: нельзя ль увидеть вас? Вы довершили б тем благодеянья». «Не велено; господь накажет нас». «Простите же за дерзкие желанья! Красавец вы?» — «Не вынесут сиянья Твои глаза». — «А тронуть можно?» — «Тронь». От любопытства жгучего сгорая, (Возможно ль, чтобы гость пришел из рая?), Она простерла легкую ладонь, Дотронулась до ризы белоснежной, Потом до лба, до вьющихся волос, И подбородок тронула, и нос, Уста, откуда шел сей голос нежный, А за спиною — два больших крыла, И сомневаться больше не могла. Но любопытство далее толкает, Опасности ей ведать не дано: Она уже не трогает — ласкает... И ум, и чувства — все в ней смущено. В ее очах любовь и нега блещут, Горит в груди неведомый огонь, И к юным персям — как они трепещут! Она прижала ангела ладонь. И, пользуясь минутою удобной, Промолвил он: «Я — дух богоподобный Господь велел тебя благословить И дать тебе блаженство предвкусить». «Но кто ж держал к прелестной речь такую? То был не я; об этом и тоскую. Запрещено с людьми нам говорить. То Герман был, аббат, в нее влюбленный В деревне той он частым гостем был, По целым дням вкруг хижины бродил... Понятен вам мой гнев вполне законный И мой позор? Мне белый свет не мил Я опекать красотку прекратил, И вот я здесь... Вы ржете от веселья, А для меня — в чужом пиру похмелье». Так говорил тот ангел, посрамлен. Но не нашла сочувствия досада: Над бедняком смеялись до упада. Остался путь Панфера прегражден, Хоть спать ложись! Пока все потешались, Томился он и ангелов бранил. Но вот момент желанный наступил: Услышал он, как вопли раздавались: «К оружию! Тревога! Посягнул Приап на дев! Спасите! Поскорее! Сатиры тут! — Нет, там они! — Живее! Вставайте же! На помощь! Караул!» Галдеж, возня — все на руку Панферу: Пока вокруг несутся крик и вой, Свой замысел исполнил наш герой И проскользнул бесшумно за портьеру. «Кто это?» — «Я» — «Кто ты?» — «Легко узнать Меня, дружок, по пылким поцелуям». «Как, ты дерзнул?» — «Любя, легко дерзать». «Увидят нас! Ведь мы и так рискуем!» «О нет, сейчас все заняты другим. Там шум и гам; великому быть бою. Я провести часок могу с тобою, Желанием давно уже томим». «Так я еще, по-твоему, красива?» «Ужели ты не знаешь? Ну, так знай: Лишь из любви к тебе я терпеливо Переношу несносный этот рай, Хоть и скучаю в нем до отвращенья. Я поклоняюсь лишь одним богам. Ты знаешь ли, каким? Твоим красам. Им совершал я жертвоприношенья И на земле; я обожаю их...» Оставим их, читатели, в покое! Пора взглянуть на грешников других. На них святые ринулись толпою, Схватили их... Не думали они Стоять или сидеть; они лежали, Притом не рядом... Но зато попали Они в полон без лишней беготни. Удрать, однако, удалось Эльфину: Хитрец, надеясь кары избежать, Напялил снова прежнюю личину, Переметнулся к ангелам опять. И вот Приап с толпою похотливой Своих солдат предстал перед судьей. Бесстыдным видом, позою игривой Они Христа нарушили покой И ангелов смутили взор стыдливый. А Дух святой наитьем осенен, И в честь суда псалом уже сложен. Спросил творец (не стал он удивляться): «Ответь, Приап, что делал нынче ты У дев моих, под сенью темноты?» «Вот так вопрос! Он щекотлив, признаться. Искал у них я вход в заветный рай». «Насильничал?» — «Не очень». — «Отвечай Без экивоков, здесь не подходящих!» «Ты сам хорош! В раю, среди святых, Дев приютил отнюдь не настоящих: С изъянцем очень многие из них». «Клевещешь, плут!» — «А ты взгляни, создатель, Увидишь сам, кто прав, а кто солгал Противиться не стал нам неприятель, Ну, а из нас никто не сплоховал: Мы сложены, как видишь сам, на диво». «Идите в ад, или креститесь живо! Ну, выбирай!» — «Нетрудно выбирать Крестите нас! К тому же мы скучаем, Забытые людьми, и замечаем: Они с Олимпа могут нас прогнать.» Склонив главу, идут все к аналою; Их ангелы кропят святой водою. Немало ведер вылито на них, Их буйный нрав до времени утих. И говорит Приап: «Пойдем же к людям! Аминь, аминь! Послужим небу мы, И новыми апостолами будем, И просветим язычников умы!» Христос изрек: «В порыве этом рьяном Есть искренность; она полезна нам». «Чем именно?» — «Советовал я вам Монастыри построить христианам. Такой народ годится там: сильны, Крепки они, и выдержать должны Безделье, лень, не сбесятся со скуки, А пылкий нрав — вернее нет поруки, Что будут все скиты заселены». «Отличный план, мой сын! Его приемлю Идите же и заселяйте землю, Плодитесь там за совесть, не за страх! Пусть за монахом двинется монах Игнорантинцы, с ними — августинцы. И бернардинцы, и бенедиктинцы, И кармелиты, и картезианцы, И францисканцы, и доминиканцы, С тонзурою, простриженной кружком. И без нее; то бриты, то брадаты, Одни бедны, другие же богаты, В сандалиях и просто босиком Идите с ними, бывшие девицы, Да захватите четки, власяницы, Невесты перезрелые Христа, Воительницы храбрые креста! Итак, в земном живите вертограде И думайте о будущей награде!» Такая речь эффект произвела, И Дух святой с улыбкой замечает: «Прекрасный стиль! Он, видно, означает, Что впрок моя наука вам пошла». Меж тем сатиров наших одевают: Упитанные плечи их и грудь Хламидой шерстяною покрывают, А чресла можно вервием стянуть. Но как обуть козлиное копыто, Которое при спешке позабыто? Стараются над ним и так, и сяк; Оно влезает, наконец, в башмак. Вот головной убор надет; пригоже! Завязан вмиг под подбородком он Еще черней разбойничьи их рожи, Закутанные в белый капюшон Затем они весьма непринужденно Подходят, чтоб на верность присягнуть. Христос, взглянув с улыбкой благосклонной, Им говорит: «Прощайте, добрый путь!» И ангелы щебечут: «Добрый путь!» Панфер услышал: зазвучали трубы, И спохватился: время уходить. Поцеловав Марию крепко в губы, Тотчас же он во всю пустился прыть Из ангелов был кто-то недалеко; Лица любовника не различил, Но, сохранять секрет не дав зарока Тотчас его повсюду разгласил. Идет молва направо и налево, Из уст в уста рассказ передают. Вот зазвонили к утрене; все ждут, Чтоб из своих покоев вышла Дева. Она выходит поздно, и хранит Задумчивый, устало-томный вид: Спала она, должно быть, очень мало. «Кто ж фаворит? Кого она лобзала?» Все шепчутся... Да, кто же это был? Один Панфер, иль щеголь Гавриил, Иль голубок? Все трое, может статься, Но не супруг. Как тут не пошептаться? ПЕСНЬ ПЯТАЯ
Прекрасные вакханки спаивают и соблазняют христианских святых, осаждающих Олимп.
Поучительный и скандальный спор.
Нечестие св. Карпа.
Св. Гвенолий совершает над вакханкой семь таинств.
Сумасбродные выходки блаженных, они попадают на Олимп.
Любовники, попавшие в фавор, Младые и седые волокиты! Привыкли вы злословить с давних пор, И непочтительны, и ядовиты, О дамах, благосклонных к вам, о всех, Кто угодил, к несчастью, в ваши сети, О тех, кто не попался, и о тех, С кем никогда не приключится грех. Не стыдно ль? Даже праведницы эти Для пересудов вам дают предлог... О род мужчин, о род неблагодарный И ветреный! Ужели столь коварно Свои права использовать ты мог? Красавицам расставил ты ловушки Соблазнов всевозможных; в ход пустил Заботливость, и лесть, и побрякушки, Чувствительные вздохи не забыл. Должны бороться женщины и с вами, И со своими нежными сердцами; И в слабости еще их упрекать Вы смеете, черня их без опаски... Вы подлы, злы! На сладостные ласки Кладете Вы бесчестия печать. Неблагодарно это и трусливо! Когда бы наделила слабый пол Природа силой Геркулеса — живо Язык ваш стал бы вежлив, а не зол. Презрение да будет вам уделом Заслуженным! Уверены, что месть За дерзости (их все не перечесть) Не поразит вас — походя, меж делом Вы нежный пол язвите все смелей, Хоть лести подливаете елей. Немилость женщин — вот вам наказанье. К ним проявлять умейте состраданье! Терпимее быть надо и скромней. Глаза на их ошибки закрывайте, Любовников секреты уважайте, И зависти не следует питать. Примеру тех святых не подражайте, Что вздумали (мне стыдно и писать) Насчет Марии языки чесать. В то время как часть ангелов из рая На все лады твердила «Отче наш», Отправилась в разведку часть другая, И с ней такой произошел пассаж: В стене открылась дверца потайная... Схватились за оружье, и глядят: Идет дитя, и женщин с ним отряд. То был Амур, и с ним — толпа прекрасных Вакханок... Ждет героев западня: Ведь прелести жриц этих сладострастных Всех соблазнят, не одного меня Святые все ж немного ободрились, Сомкнув ряды, пошли навстречу им. Противницам пленительным своим. Которые бежать не торопились. «Они совсем не ждут от нас обид», Рек Исраил. — «Мне нравятся богини». Заметил Иоанн. — «Их внешний вид Дает понять, что это — не княгини». «А что это в руках они несут?» «Какой-то жезл и гроздья винограда». «Должно быть, за припасами идут Красоточки; бояться их не надо». «Обвиты станы шкурами пантер». «А как мила игривость их манер». «Плутовочки увенчаны цветами». «Увидев их, забудешь голод, боль!» «Какие кудри! Черные как смоль, И ветерок их треплет за плечами». «А вот бежит ребенок... Белокур, Смазлив, пригож он; то, кажись, Амур». «Нет, это не сыночек Кифереи, Походит на сатира он скорее, Хоть с крылышками этот мальчуган». «А где повязка, лук его, колчан? Копытца-то, глядите! Сей ребенок, Чей взор нескромен, просто сатиренок». «Мне нравится он, впрочем, и такой Амуру он, наверно, брат родной». Возможно, что педантам недовольным Сей разговор покажется фривольным. Известно: скромность воинам чужда... Должно быть, в полной праздности беда, Что к вольностям умы располагает. Не верят скромной доблести бойцы, Чье ухо быстро к брани привыкает И к грубостям. Ведь даже мудрецы, В их общество попав, довольно скоро Приобретут манеры мушкетера... Но речи воинов небесных сил Критиковать нам, людям, не пристало. Вакханкам громко крикнул Исраил: «Остановитесь!» — «Ладно!» — отвечала Одна из них. — «Хотим мы знать, куда Спешите вы? Зачем пришли сюда?» «Мудрец сказал, что счастия основа Лишь на земле... На небе нам давно Наскучило; хотим на землю снова». «Однако здесь ходить запрещено. Мне огорчать вас, право, неприятно». «Хоть ваша речь, воитель, и строга, Но, видно, вы нисколько не брюзга. Ваш взгляд нежней, чем речи... Вероятно, За знатных дам вы приняли всех нас? Ошиблись вы, могу заверить вас. Ужель к гризеткам вы не снизойдете?» «Своим богам припасы вы несете, В ущерб нам, христианам». — «Нет, клянусь, Они — для нас! Ведь у бессмертных вкус Совсем иной, мы не таим секрета». «Действительно.. . Но разве кисть вот эта Владык спесивых ваших не прельстит?» «О, даже Ной такую не взрастит, Неправда ли?» — «Возможно». — «Не хотите ль Попробовать?» — «Спасибо, не хочу». «Отведайте, прошу вас, небожитель! Уже собратья ваши по мечу С подругами моими завтрак скромный Охотно делят». — «Ладно, я молчу, Давай! А виноград твой — не скоромный?» «О нет!» — «Моя признательность огромна Да, вкус отменный, что и говорить! Ты знаешь: путешествовал давно я По Сирии; в гостях бывал у Ноя, В его шалаш случалось заходить. Был чествуем я старым Авраамом, А также Лотом, в городе том самом, Чье имя оскорбляет красоту; Везде меня радушно принимали, Отборными плодами угощали... Когда-то гроздь я пробовал и ту, Которую посланцы Моисея Из ханаанских кущей принесли. Она была вкусна; твоя — вкуснее!» Святые нахвалиться не могли. Они не ощущали беспокойства, Забыв гроздей магические свойства. Был Исраил немало удивлен: Покинуло его благоразумье, Шальное овладело им безумье... Как весел стал, словоохотлив он! Такой же грех с другими приключился: Все охмелели... Своего добился Не силою, а хитростью Амур; Успех велик был, даже чересчур. Блаженным он без всякого стесненья Коварные вопросы задавал, И про исход ночного приключенья Приапа и сатиров разузнал. Он отомстит: хоть мал он, да удал. Как много их, жриц Бахуса задорных! Как томен взор очей их страстных, черных! Они ласкают взапуски святых, Их лысины венками украшают, И прямо в рот им гроздья выжимают; Нескромны все прикосновенья их. Остатки смысла здравого девались Неведомо куда у бедняков. Какие речи без обиняков, Какие тут «амини» расточались! Пьянеет быстро всяк слуга Христов... Но кое-кто из старых ворчунов, Шалить и бедокурить неспособных (Амур к ним подступиться не дерзнул) Не может, видя с завистью разгул, От замечаний удержаться злобных. М о и с е й
В обители священной как грешат! Нечестие господь наш покарает: Возмездья бог, он все на свете знает. С в. В л а с и й
Прямехонько вы попадете в ад! М о и с е й
Бесстыдники прикинулись глухими. С в. В л а с и й
Забыли вы, что ваш создатель, бог, За этот грех вас уничтожить мог? И с р а и л
Врешь, мы богами созданы другими. С в. В л а с и й
Ты еретик! И с р а и л
Ужель не знает он, Что всюду, с незапамятных времен, В бесплодных духов верили народы Евреи, христиане-сумасброды И прочие? Найдя на небе нас, Просили жить не ссорясь, с их богами. Им Гавриил ответил: «В добрый час!» Вот с этих пор мы и знакомы с вами. Молчи и в школу ворочайся, Влас! С в. Г в е н о л и й
Вы крали у браминов, у халдеев, У персов и у греков их богов, Невежество заботливо взлелеяв От Нила вплоть до Ганга берегов, Вы шарили повсюду, подбирали Обрывки и лохмотья всяких вер И в Сирии их наскоро сшивали Безвкусица на собственный манер! Напялив эту ветошь из химер Ее творцами слыть решили смело. С в. В л а с и й (Моисею)
Твой змий — из Финикии, знамо дело В другой Эдем пробраться он успел, Но быстро неудачу потерпел. М о и с е й
Мой — с яблоком. Оно красиво было. С в. К а р п
Однако любопытство соблазнило До Евы и Пандору. Сей рассказ Своим пером испортил ты, приятель. С в. В л а с и й
Какая чушь! С в. Г в е н о л и й (Моисею)
Скажи без дальних фраз: Ты и потопа первый описатель? М о и с е й
А разве нет? С в. Г в е н о л и й
Мой друг, ты — шарлатан! Девкалион, Огигий... М о и с е й
Правый боже! Гвенолий наш учен!
