Если хотелось увеличить, предположим, борцам число выездов за рубеж, а общее их количество выездов Спорткомитету строго определяли, то первыми теряли свою квоту теннисисты. Наш международный календарь раскачивался, как безногий стул. На международные турниры больше трех человек не попадало, команда собиралась только на Уимблдон. Если в ее рядах оказывались еще и юниоры - это уже считали событием. Только спустя годы женская часть команды состояла из семи или девяти спортсменок, а тогда такое невозможно было себе представить.

...Первый тревожный звонок прозвучал, когда нам объявили, что ни в коем случае мы не должны встречаться на корте со спортсменами из ЮАР. А чуть позже нам просто запретили ездить на Запад, чтобы мы, не дай бог, не столкнулись на каком-нибудь турнире с южноафриканцами. Уж не знаю, какими правдами или неправдами, скорее, конечно, неправдами, Семен Павлович Белиц-Гейман вырвал нам в конце 1977 года поездку в США. Но перед отъездом нас строго предупредили: если выпадет по жребию играть с южноафриканскими теннисистами, делайте что хотите, объявляйтесь больными, придумывайте что-то еще, но на корт не выходите. Отправили в турне троих: Светлану Алексеевну Севостьянову, ее дочь Наташу Чмыреву и меня. Но сперва еще в Москве мы три раза всей командой "попадали" в эпидемию гриппа и трижды выздоравливали, потому что нас то снимали с заявки (не едем!), то вновь заявляли (едем!). В конце концов, когда мы прилетели в Вашингтон, выяснилось, что о нашем последнем выздоровлении организаторы еще не знали, поэтому в сетке турнира наших фамилий нет. Ну, Морозову, благодаря ее заслугам, в турнир еще могли включить, а вот Чмыреву категорически отказывались. Я ходила, просила, клянчила, нас наконец включают в соревнование пар, и мы сразу - от судьбы не уйдешь, - как "Титаник" на айсберг, налетаем в первом круге на пару из ЮАР. И это после всех моих мытарств! Играть не имеем права. Поскольку я все же участвую в соревновании одиночек, весь удар приходится на Наташу. Она во время тренировки изобразила конвульсии - "колики в животе". Мы ее "укладываем" в постель. У организаторов глаза на лоб, я трое суток уговаривала их, чтобы нас включили в турнир, после выздоровления от гриппа, и вновь такое несчастье. Лично у меня было ощущение, что нас поставили против ЮАР специально.

Наташе только исполнилось восемнадцать лет, она готова играть и сильна, как вырвавшаяся на волю тигрица. Энергия из нее бьет фонтаном. Наташа хочет тренироваться, но и тренироваться тоже нельзя: Чмырева считается заболевшей, иначе почему мы не играем пару? Бедная Наташа бегала в гостиничном номере, сотрудники из посольства, которые были в курсе дела, нашли ей местечко где-то у черта на рогах, чтобы она разминалась по ночам.

Следующую сетку делали на наших глазах, прямо в самолете, во время перелета из Вашингтона на второй турнир в Хьюстон. Собрались игроки, был и тур-директор, я пошла тянуть жребий и вытащила для Наташки... соперницу из ЮАР. Одна из причин, что мы потеряли Наташу как теннисистку и ее нервные срывы - это та ситуация, которую я сейчас описываю. Я занималась в полете тем, что подсчитывала, кому должна проиграть и в каком круге, только бы не встретиться с южноафриканкой.

Когда Наташа отказывается выходить на площадку второй раз, всем уже понятны причины "болезни", - нам устраивают пресс-конференцию. Наташа молодец, по-английски она говорила лучше, чем я, но в решающие моменты заявляет: "Я ничего по-англий-ски не понимаю, спросите у Морозовой". Все вопросы водопадом на меня: "Вы будете играть с ЮАР?" Я отвечаю: "Мы будем играть следующий круг соревнований". - "Если завтра на вас выйдет теннисистка из ЮАР, вы будете играть?" - "Я буду участвовать в соревнованиях и буду играть второй круг". Меня трясли, как грушу, первые седые волосы наверняка появились после той пресс-конференции. Я жила в Хьюстоне, в номере размером больше моей квартиры, с огромной ванной, бесконечным холлом и кухней. Я заходила в эти хоромы, украшенные золотом и мрамором, и начинала рыдать от бессилия. А предстояла очередная пресс-конференция... Наташа, как застоявшаяся лошадь, бегала по своему номеру кругами, не зная, что делать. Полгода назад она была близка к победе над Эверт, в ту пору безусловным лидером в женском теннисе.

В течение следующего года Спорткомитет рассылал десятки телеграмм, объясняя отсутствие своих игроков в заявленных турнирах эпидемией гриппа, поразившей всю страну. Правду никто никогда не говорил, хотя все ее прекрасно знали, знали, что все советские теннисисты в прекрасной форме.

К счастью, мы не сгинули сразу, нам разрешили принять еще участие в турнире "Уорлд тим-теннис". Кинг сумела заинтересовать своим изобретением влиятельных людей и богатые компании, которые хорошо финансировали турнир. Чуть ли не впервые в теннисе появились большие призы. Знаменитости участвовали в соревнованиях, чтобы сделать деньги, хотя кое-кому организаторы их так ничего и не выплатили. Советская сборная, я могу сказать об этом с гордостью, тоже неплохо заработала, хотя ее игроки тоже ничего не получили. Правда, тогдашний председатель Спорткомитета Сергей Павлович Павлов использовал эти деньги для развития тенниса. Те корты из шеврона, что по сей день существуют в Москве на стадионе "Чайка" и рядом с Большой спортивной ареной в Лужниках и на "Спартаке", куплены на наши денежные призы. Долгое время корты служили верой и правдой не одному поколению теннисистов, считались единственными приличными площадками в Москве. Теперь они уже постарели, но все равно еще годятся для тренировок. Если бы так делалось всегда, то сейчас мы бы имели в стране не менее тысячи отличных кортов.

Итак, наше исчезновение с мировых турниров было замаскировано иносказаниями и недомолвками. Ни одного сообщения в прессе, сплошной туман. К следующему, 1978 году у нас остались лишь внутренние соревнования... и чемпионат Европы, куда, естественно, из Африки никто играть не приезжал. Впрочем, не приезжал никто и из элиты, так как она проживала в Америке и Австралии. На чемпионаты Европы спортивным начальством делался главный акцент в отчетах об успехах советских теннисистов. Я, завоевав в общей сложности на них двадцать две золотые медали, считалась героем. Иногда нам позволяли выступать в небольших турнирах перед континентальным первенством, чтобы мы разыгрались, но на них мы попадали лишь после того, как точно выяснилось, что никто из ЮАР не заявлен. Допустим, команда едет в Швецию, поскольку там строгое отношение к апартеиду, но все равно высылается телеграмма с просьбой сообщить заранее список участников турнира.

Беда заключалась еще и в том, что наш уход совпал с рождением в теннисе нового, мощного течения - тенниса профессионального. Профессиональный теннис приносит огромный доход игрокам и федерациям. Например, первенство Франции пожалуй, единственный турнир, который французская федерация проводила целиком без спонсоров, - давал ей прибыль, позволявшую открывать детские теннисные школы для десятилетних, двенадцатилетних и тех, кому больше четырнадцати лет. Далеко не все родители на Западе могут платить за ежедневные уроки. Но чтобы из способного малыша вырос мастер, ребенок должен индивидуально тренироваться каждый день. И французская федерация оплачивает уроки маленького таланта. И при этом у них нет Зверевой! Вот ценность супермастера, рождение которого непредсказуемо. Уйдя из международного тенниса, наша федерация упустила возможность проводить крупные турниры в СССР, следовательно, потеряла финансовую свободу, которая могла помочь в воспитании молодых героев. На Западе образовывались два больших профессиональных союза: мужской - АТР, женский - WTA, - но мы в них не входили. Союзы начинали разрабатывать всевозможные правила и законы - мы в этом не участвуем. Нет права голоса. Мы потеряли все, что имели.

Самое глупое в нашей собственной дискриминации - причины, ее вызвавшие: страх, что страны Африки будут бойкотировать Московскую Олимпиаду. Но со сборной ЮАР никакая теннисная команда тогда не играла. В командных турнирах не поднимался флаг этой страны, не исполнялся ее гимн. Но как можно запретить отдельным спортсменам, родившимся в ЮАР, зарабатывать себе на жизнь, ведь теннис их профессия. Тем не менее нашлась масса бюрократов, которые раздували этот вопрос, показывая свою бдительность и чутье при полном отсутствии настоящей работы.

Сейчас можно вспоминать совершенно уникальные факты. На юношеских соревнованиях спокойно играли между собой теннисисты СССР и ЮАР, но юношеские соревнования в расчет не брались или о них просто не знали. Конкретного зачинателя всей этой свистопляски найти невозможно. В подобных делах всегда коллективная "ответственность". Я не верила, что походами в ЦК можно что-то изменить. Проблемы тогда решались сами по себе, точнее, сами по себе умирали. В те годы в теннисе была сильная федерация, состоящая из влиятельных людей, но и они ничего изменить не могли.

Что же в итоге мы потеряли? Не только теннис стал другим за эти годы, но и тренировки. Качество теннисного урока в Союзе было не хуже, порой и лучше, чем за рубежом. Но вот прошло шесть лет, мы приезжаем на Запад, а там уже не одинокий тренер мячи подкидывает, там с сильнейшими работают бригады, организованы теннисные центры. Мы среди зарубежных теннисистов, как провинциалы, впервые попавшие в столицу. А то, чего мы сумели добиться, я говорю о возвращении наших мест среди элиты, - это героизм. Героизм прежде всего личных тренеров теннисистов.

Но, став тренером, я ни дня не сомневалась: стену, отгораживающую наш теннис от мирового, пробьем. Меня не занимали южноафриканские проблемы, мое дело было восстановить то, что разрушили в собственном доме. Первая брешь в стене - решение сделать теннис олимпийским видом спорта - позволила нам кое-что отвоевать. В начале 1983 года в Москве проходил матч на Кубок Дэвиса, где наша сборная встречалась с командой Франции. В Москву приехали знаменитые французские игроки Лаконт, Ноа. Советская теннисная публика спустя годы увидела настоящий класс игры. На этой встрече присутствовал президент Международной теннисной федерации Филипп Шатрие. Филипп любил нас с Аликом, помнил наши матчи и всегда с симпатией относился к советскому теннису. Меня послали встретить его в гостинице "Космос" и привезти на переговоры в Спорткомитет к тогдашнему заместителю председателя Ивонину. По дороге Филипп все спрашивал: "Что же происходит? Вы же потеряли все позиции, которые завоевали". Я чистосердечно объяснила ему ситуацию: Олимпиада, бойкот и отсутствие денег. Филипп спросил: "Что я могу сделать?" Я попросила объяснить нашему руководству, что сейчас представляет собой мировой теннис, так как мои доводы - это одно, а его слова, переданные через переводчика, - другое. В своем отечестве, как известно, пророков нет. Потом нам как-то надо попасть на крупный турнир. А как? Теперь правила новые, нас нет в компьютере. "Я дам тебе две уайлд-карт, но не в основную, а в отборочную сетку первенства Франции", пообещал Филипп. У меня заколотилось сердце, я понимала, что получила первую зацепку. К тому же Филипп пообещал мне свою помощь, если я поеду в Нью-Йорк договариваться с WTA насчет уайлд-карт на открытое первенство США.

Я сказала, что, если он об этой трехдневной поездке поговорит с моим руководством, я буду ему благодарна. Все получилось очень хорошо, в Управлении спортивных игр нашлись деньги, чтобы послать меня на трое суток в Америку, а Филипп в несколько дней помог получить мне визу. Я отправилась в Нью-Йорк с трепетом, своих бывших соперниц и настоящий теннис я не видела уже несколько лет, я даже не знала, кто чем занимается в WTA. Но мне повезло, исполнительным директором WTA оказался Джерри Даймонд, который хорошо меня помнил, я в свое время даже останавливалась в его доме в Сан-Франциско. От решения WTA зависело, будем ли мы играть уже в том же году Уимблдон, в противном случае неизвестно, когда мы на него вообще попадем. К моему приезду Филипп всех уже подготовил. Энн Джонс, Бетти Стове были настроены меня поддержать как тренера, поскольку и они все уже были тренерами, и как старого боевого товарища. Теннисная семья - это теннисная семья.

Перед собранием зашла к Даймонду объяснить ситуацию и увидела, что он тоже взволнован: "Русские возвращаются в теннис". На собрании не было и половины тех, кого я знала, но меня еще помнили. Я высказала нашу просьбу, и когда замолчала, то увидела: наш вопрос пока в подвешенном состоянии. И тут Джерри Даймонд взял слово и сказал приблизительно следующее: "За все то, что сделали советские теннисистки Морозова, Крошина и Чмырева для развития женского тенниса в мире, можно вне правил, при отсутствии компьютера, дать две свободные карты сборной СССР на Уимблдонский турнир, первенство Франции и США".

Наши мужчины, идя другим путем, свои проблемы по возвращении в мировой теннис к тому времени уже решили. После того как я с помощью Джерри добилась и возвращения женщин, мне оставалась сущая ерунда: добыть в Москве квоты на выезд и деньги. Но отступать начальству некуда, Ивонин же связан словом с Филиппом Шатрие.

В любой комитет Международной федерации тенниса кому-либо, не имеющему имени в этом виде спорта, трудно попасть. Человека с улицы туда не возьмут, если даже он космонавт или солист Большого театра. Достаточно привести список советских звезд шестидесятых-семидесятых годов - Дмитриева, Бакшеева, Егоров, Крошина, Метревели, Коротков - и отметить, что никто из них не работал в большом теннисе, следовательно, не имел выхода и в международную жизнь. Разве это не расточительство? Остался в большом теннисе Теймураз Какулия, и, пожалуйста, результат - Лейла Месхи. Можно научить удару справа, но есть вещи, необъяснимые публике: как научить играть на Уимблдоне. Это могут сделать только те, кто сам там играл.

Бытует мнение, что игрок высокого класса не может быть таким же высококлассным тренером. Возможно, оно и верно, хотя я всегда это отрицала. Конечно, нормальный человек не может дважды пережить столь огромную нагрузку. Но ведь у каждого из бывших звезд теннисных знаний в тысячу раз больше, чем у того, кто окончил Институт физкультуры. Да, сил не хватает. Моя новая жизнь складывалась, как и та, первая, в спорте, в борьбе. Ежедневной борьбе. Хорошо, что у меня получилась такая дружная семья и, главное, мама, которая помогала в домашних делах. Но я чувствовала иногда, силы мои истекают. Не знала, на сколько меня еще хватит. Каждый раз, когда мои спортсмены чего-то добивались, мне говорили: "Ну и что, ничего особенного..." Я не знала, чего там было больше - непонимания или дипломатии.

С 1982 года я начала бороться за поездки команды на зарубежные турниры. В международном отделе Спорткомитета меня уверяли: "Вы не будете играть за рубежом, вы не будете встречаться со спортсменами из ЮАР!" Порой мне казалось, что Сергей Сергеевич Андреев, старший тренер сборной шестидесятых-семидесятых годов, при котором команда достигла наибольших успехов, был вполне доволен таким поворотом дела, при котором мы оставались во веки веков непревзойденными. Он и во мне искал союзника, полагая, что приятно сознавать: выше Морозовой никто не поднялся. Но у меня к своему прошлому нет зависти. Когда девочки из сборной СССР побеждали сильнейших, я получала огромное удовольствие. Я никогда не расстраивалась, что Наташа Зверева за пару лет зарабатывала больше, чем я получила за всю свою спортивную карьеру. Тот путь, который я прошла, я выбрала сама. Я верила, что когда мы сдавали в Спорткомитет все свои призы и ни о каких премиях речи быть не могло, то так оно и должно было быть. Мне говорили серьезные люди, которых я уважала, что эти деньги нужны стране. Я не знала, на что уходят заработанные мною десятки тысяч долларов, я считала, что их используют на нужное дело. Я переезжала границу, попадала на Запад, выходила на парижские корты - ровные корты, как приятно было играть на них, но знала, что через две недели буду в Москве, что на кортах в Лужниках у меня будут разъезжаться ноги, и все равно доказывала, что лучшие в мире корты на стадионе имени Ленина. Я покупала пальто в Лондоне, а говорила, что в ГУМе. Мне было стыдно, что я не могу купить его в московском универмаге. Я делала свое дело на мировом уровне, в отличие от тех, кто шил пальто. Потом, спустя годы, Зверевой и Чеснокову было сложно верить в то, во что много лет верила я, рано или поздно наступает предел.

Наконец, шестнадцатилетние Лариса Савченко и Наташа Быкова поехали на открытое первенство Франции. Они проиграли в первом круге, но я ничего не могла им сказать, поскольку видела, в какое состояние они попали: первый взрослый турнир, и сразу же такой знаменитый!

До отъезда у нас оставалось десять свободных дней: обратные билеты я взяла из расчета - вдруг прилично сыграем. Просто сидеть и смотреть соревнования я считала бессмысленным. Во Франции всегда в это время проходят еще несколько турниров, я отправилась к Жаку Дорфману, главному судье чемпионата, который еще судил мои встречи на Кубке Суабо, поэтому помнил меня игроком, и попросила его помочь с турниром. Русские - это в общем-то реклама, и Дорфман в предместье Парижа нашел мне турнир, где девочки могли поиграть, а не сидеть на трибунах. Лариса выиграла этот маленький турнир без призового фонда. Зато получила кубок, тем более что мы возвращались в Москву вместе со сборной по футболу, которая тоже везла кубок, правда, в три раза больше, чем у нас. Но и мы летели не с пустыми руками.

Я - ТРЕНЕР

Когда ты спортсмен, ты многого не понимаешь. Наступил трудный момент, я оказалась в новой роли служащего в отделе тенниса Спорткомитета. Все, кто там находились, когда-то были моими тренерами, но с того дня, как я вышла на работу, наши права сравнялись, мы стали коллегами. Думаю, что своим появлением большой радости новым сослуживцам я не доставила, отдел тенниса получил меня как бы в нагрузку.

В комитет я пришла игроком, привыкшим, что все "мелочи жизни", от покупки билетов на самолет до аренды кортов на тренировочном сборе, кто-то делает за тебя. А еще надо получать и струны, и талоны, собрать на каждую бумажку по десять подписей. Я сразу почувствовала, как все, за исключением Голенко, наслаждались моими промахами. Я страдала.

Я приходила к волейболистам, баскетболистам, и там мне объясняли, как писать служебные бумаги, в какой отдел, по какому поводу полагается обращаться. Надо было изучить оформление смет, этому ни в одном институте не учат.

Раздражала я, скорее всего, тем, что уровень моих результатов до сих пор остается самым высоким в стране. Еще спортсменкой я много читала за рубежом специальной литературы, покупала ее, и, в конце концов, у меня сложилось свое представление о том, как надо тренировать спортсмена на высшем теннисном уровне. И то, что моя сборная добилась каких-то результатов, - все это только подтверждало правильность нашего пути. Но Шамилю Тарпищеву, старшему тренеру и мужской и женской сборной, тогда было не до теоретических споров.

У нас в команде играла общая любимица Оля Зайцева - вот ей-то, как мне кажется, и помешала эта всеобщая любовь. Оля ездила на все соревнования, приглашалась на все сборы, но ни разу не показала результата выше, чем Юлия Сальникова. Если тебе на протяжении пяти лет говорят, что ты самая умная, самая талантливая, самая красивая и тренируешься у лучшего тренера в Советском Союзе, а в этот момент появляется девочка, которая один раз тебя легко обыграла, второй, то в такой ситуации даже самый психологически устойчивый игрок, как правило, не выдерживает.

Шамиль видел будущее в Оле, я - в Юлии Сальниковой. Ошиблись мы оба. Появились Лариса Савченко и Наташа Зверева.

Моя теория подготовки шла вразрез с методикой подготовки мужской сборной, а я была окружена в отделе одними мужчинами, поэтому вольно или невольно это тоже откладывало свой отпечаток на наши отношения. Отрицательную роль играла и моя дружба с Аней Дмитриевой. Любой ее критический комментарий каждый раз воспринимался, как лично моя критика. Считалось, что я о любых недостатках в технике того или иного игрока тут же сообщаю на Центральное телевидение. Все замечания Метревели в адрес работников отдела тенниса воспринимались как мои, которые я внушила податливому Алику. Сейчас я понимаю, что одним из раздражителей было мое неумение что-то сделать и привычка игрока ждать, что еще за тебя это сделают другие. Но все же должна была проявиться какая-то доброжелательность. Ну год потерпели, ну два, потом бы выкинули к черту, никому же из них ничего плохого я не сделала.

Вначале я испугалась и решила спрятаться за спину Шамиля. Пусть он отвечает, как и прежде, за две сборные. Но через некоторое время заявила: "Нет. Разделяйте!" Тут началось такое! В чем меня только не упрекали, и в конце концов сняли у меня все сборы. Даже на обязательный базовый - это подготовка к новому сезону - у меня, как выяснилось, нет ни копейки денег. Я, предполагая, что мне должны объяснить, как получить деньги, получаю вместо них, мягко говоря, по носу. Но я не захотела оставаться униженной. Я не забыла, что я Морозова и то, что председатель Спорткомитета Павлов помнит меня в лицо. Я пошла к нему на прием, нарушив все аппаратные правила, не воспользовавшись иерархической лестницей - от одного кабинета к другому, чего я, кстати, тоже не знала. Поэтому я написала докладную и пошла с ней прямо к председателю. Он решил, что я сейчас начну просить квартиру, машину... но когда узнал, что мне нужны деньги на сборы, радостно сказал: "Олечка, сколько тебе надо?" - "Десять тысяч". - "Десять?" Павлов, наверно, не привык иметь дело со столь мизерными суммами. Он подписал мне докладную, зная, что в конце года в Спорткомитете всегда есть резерв, причем большой. Заодно я выпросила и ставку второго тренера сборной, им стал Женя Поздняков. Женю я знала с тех пор, как себя помню в теннисе. Я считала: мы оба молодые, оба начинающие, у нас все получится.

Сперва я доверилась Сергею Сергеевичу Андрееву. Если Нина Сергеевна, как я говорила, работала чисто интуитивно, действия Сергея Сергеевича основывались на знаниях. Когда я играла, мне очень нравилось, как он объясняет, но всегда хотелось, чтобы он поскорее ушел, чтобы попробовать новый элемент в движении, потому что вопреки его требованиям я ничего не могла делать стоя на месте. Я очень хотела, чтобы мы в сборной работали вместе, тем более случилось так, что от Сергея Сергеевича все отказались. Но в конце концов отказалась и я. Получилось это так. Сергей Сергеевич должен был вести занятия с молодым резервом сборной, и вдруг на тренировке я увидела, что человек, который так много знает, заслуженный тренер страны, чья обязанность отдавать свои знания, держит их под спудом и выдает по крохам, только самое необходимое.

С нами на сбор приехала Катя Крючкова, тогда молодой тренер. "Катя, попросила я ее, ничего не делай, только ходи за Сергеем Сергеевичем и слушай, потом расскажешь, как он урок дает, как он ставит удар, - это надо знать". А Катя вечером мне сообщает: "Представляешь, Оля, как только я к нему подхожу, он замолкает".

В 1981 году осенью меня посылают с командой на Кубок Федерации в Японию. Первый год моей тренерской работы. Накануне соревнований я везу девочек на тренировочный сбор в Ташкент. В нашей команде: Сальникова, Елисеенко, Зайцева и Чернева. Они и отправятся на Кубок. Я капитан и тренер. Корты и погода в Ташкенте идеальные. Днем 24 - 25 градусов, а вечером прохлада, и спать хорошо. Я привезла книги о Японии. Каждый день мы изучаем японские нравы и обычаи. Елисеенко, наверно впервые в жизни, сделала доклад. Володя Камельзон, тренер Елисеенко, играл в это время на бильярде и попутно объяснял мне, что Черневу в сборную брать не стоит. Позже Светочка Чернева, выйдя замуж, станет Пархоменко и в паре с Ларисой Савченко выйдет в полуфинал Уимблдона.

На Кубке Федерации мы обыграли чехословацкую сборную. Мандликова, которая уже завоевала звание чемпионки Франции, победила Елисеенко, зато Сальникова, как говорится, в одни ворота Томанову, вторую ракетку Чехословакии. А потом Зайцева и Чернева обыгрывают Мандликову и Томанову в паре. Девочки превзошли вторую сеяную команду! На следующий день в матче с командой Великобритании Юля Сальникова берет верх над Вирджинией Уэйд, а Лена Елисеенко с матч-болов проигрывает Баккер, входившей тогда в десятку мира! Полшага до выхода в полуфинал. И это дебют, начало моей карьеры.

Первая фраза, которую я услышала, когда вошла в Спорткомитет: "Ну, Оля, ты и начинаешь!" - это сказал Игорь Тер-Ованесян.

Каждый день отныне - пусть маленькая, но ступенька вверх.

Попав на Уимблдон в 1983 году уже в роли тренера, я побила все рекорды передвижения на электричке в течение двух недель. Я возила Савченко на дет-ские соревнования в пригород Теймз-дитен, а затем вместе с Пархоменко - в Лондон на отборочные. В восемь утра я садилась в поезд, в десять вечера замертво падала на постель. Я развлекала Ларису в пути, рассказывала ей теннисные истории, читала ей гороскопы из английских журналов. Я знала, что пока она не набьет определенное число ударов, серьезного уровня ей не достичь.

В отличие от первенства Франции, где Савченко и Быкова вылетели в первом круге, на Уимблдоне, пусть в отборочном, Лариса уже добралась до третьего. А пара Савченко - Пархоменко вошла в число восьми сильнейших! В первом круге на первом корте они обыграли Гулагонг с Баккер. Суперсенсация. Во втором круге Света и Лариса обыграли вторую сеяную пару - Роз Фейербанк и Кэнди Рейндольс. Страшная разгорелась борьба, я подсказывала девочкам, меня потом вызывали к организаторам, и Рейндольс не разговаривала какое-то время со мной. Но удержаться не было сил.

"Вот как хорошо, - сказали мне в Спорткомитете, - сразу в восьмерку вошли, обошлись же без турниров за рубежом". Весь 1984 год Лариса Савченко и Наташа Зверева играли отборочные детские соревнования, чтобы попасть на неофициальный олимпийский турнир в Лос-Анджелесе. Самое интересное, что они сумели войти в число олимпийцев, хотя в Лос-Анджелес не поехали. Лариса и Наташа начали с "сателлитов" - самая первая ступень на пути в компьютерные списки лучших, после чего им полагалось отправиться в Штаты, чтобы подняться на следующую ступеньку, сыграв турниры как бы второй категории. Но поездку в Америку сняли, и девочки потеряли все набранные очки. В 1985-м мы начали все сначала. Но теперь советских теннисисток уже знали, и поэтому наш путь наверх уже не выглядел сенсацией.

Большие надежды связывались с Викой Мильвид-ской, которая в 1984-м выиграла первенство СССР, но теннисисткой экстра-класса она не стала. Мне кажется, с самого начала не разгадали ее характер. Та техника, с какой она выросла, не соответствовала тому, как она хотела играть. Была еще одна причина: мышцы не всегда подчиняются разуму. Нельзя в игре досконально обдумывать, как головка твоей ракетки приходит к мячу, как действует предплечье, плечо... Чем больше ты анализируешь, тем хуже в итоге движение. Вика при хорошем ощущении мяча все переживала через мысль. Вот почему при сильном темпераменте и мудрой голове технически она оказалась оснащена беднее. И физические возможности Вики не соответствовали игроку суперкласса.

В 1985 году начала восходить новая звезда - Наташа Зверева.

Наташа познакомилась с теннисом в семь лет. Ее отец, Марат Зверев, неоднократный чемпион Белоруссии, к тому времени уже достаточно известный тренер. Мама тоже спортсменка, волейболистка. Обычно теннисисты своих детей отдают другим тренерам. Начальное обучение, если в ребенке видны способности и цель ставится высокая, требуют безжалостности, не все родители на нее способны. Зверев свою дочь не доверял никому и практически с ней не разлучался. Он считался в компании теннисистов чудаком со странными идеями. Наташа много играла в бадминтон, волейбол, занималась специальными упражнениями, придуманными отцом, и начала показывать такой теннис, в какой никто из ее сверстниц не играл. Десятилетняя Наташа на корте не выглядела вундеркиндом, но имела своеобразную технику. Она феноменально укорачивала мячи и легко бросала сверхкрученые свечи. У меня не только как у тренера, но и как у игрока вызывало восторг, когда Наташа во время матча совершенно спокойно с восходящего мяча бросает крученую свечу. Я, честно говоря, никогда этого не могла сделать. А для нее этот "топспин" - привычное дело, которому отец научил ее с детства.

Прошло несколько лет, и я поняла, что для осуществления своей программы нуждаюсь еще в одном тренере; надо создавать вторую сборную. Нам вдвоем с Женей не справиться, мы кого-то упускали или могли упустить, способную девочку отметить нетрудно, проследить за ее подготовкой куда сложнее. Никого не хочу обидеть, но у тренеров на периферии не было ни условий, ни знаний. Нельзя воспитать игрока на темпе 36 ударов в минуту, если ему на тренировку не давали больше трех мячей.

В Мукачеве жила подающая надежды девочка, и тренер у нее был хороший, но из-за отсутствия там закрытого корта девочка ездила два раза в неделю в Ужгород, тратя на дорогу три с половиной часа: в субботу и воскресенье. Остальные дни она ходила в школу. Самое поразительное - при таких условиях наши маленькие девочки играли не хуже своих западных сверстниц.

За эти годы у нас сложилась и своя тренерская команда. Я опиралась на Сашу Богомолова, Теймураза Какулию, Анатолия Волкова, Рамиза Ахмерова, Анатолия Тетерина. Ахмеров до сумасшествия преданный теннису человек, способный безостановочно "пахать" по пять-шесть часов в день. Рамиз выходил на корт с горящими глазами, а ведь такой партнер поднимает настроение. Если я видела, что у кого-то из девчонок начинается спад, я ставила на тренировку против нее Рамиза. Толя Волков, напротив, спокоен. Но если ему скажешь: надо делать с игроком такие-то упражнения, он будет их делать идеально. Если надо начать занятие в пять утра, без четверти пять Толя уже на корте. С Теймуразом мы могли сутки проспорить над техникой удара. Толе Тетерину, приведшему в сборную Савченко, наверное, было нелегко, когда он попал в нашу компанию. Толя полюбил теннис поздно. Он работал тренером по легкой атлетике. Но сумел изучить новый вид спорта так, как его не знают многие профессионалы. Свою прежнюю специальность он не забывает и такие кроссы устраивает девчонкам! Я бегала за ними, подстегивая себя: "Оля, если ты эту гору не пройдешь, они проиграют в ближайшем турнире". Я бежала, умирая на ходу, а Наташка Зверева плакала от страха, что я где-то потерялась.

В теннисе трудно оставаться незамеченным. Как только игрок из юношеских турниров переходит во взрослые, на него сразу обращают внимание. Оно удваивается, а то и утраивается в зависимости от таланта новичка. Игроку в теннисном мире трудно потеряться. Если кто-то играл с Коннорсом хорошо в первом или втором круге - это сразу становилось достоянием остальных. Каждый на собственный компьютер заносит новый результат. Или какая-то девочка из Флориды обыграла кого-то из первой десятки. Это означает, что остальные девять уже запомнили ее фамилию. Ведь общество профессионалов ограничено двумя сотнями игроков у женщин и трехстами у мужчин.

Бывают ситуации, когда игрок ведет себя недружественно. Вот типичный пример подобного поведения на туре. Тренировочное время распределяет тур-директор, и это всегда было головной болью. Часто обстоятельства складываются так, что игроку необходимо дополнительное время: самолет мог поздно прилететь, предыдущая тренировка сорвалась. Можно попросить полкорта у тех, кто уже разминается. Есть те, которые кортом делятся, есть те, к которым и не подойдешь. Существует джентльменское правило: с подобной просьбой можно обратиться только в самом крайнем случае. Однако находятся и такие, которые просят поделиться площадкой изо дня в день, никто их к себе на корт не пускает. Действия в ущерб кому-то не прощаются. Никакая нечестность на туре не может быть скрыта, все становится известным. Так же, как и характер любого игрока.

Я думаю, теннисисту-профессионалу, который относится к своему сопернику прежде всего как к человеку, стремящемуся делать свое дело хорошо, легче и проще живется в теннисном мире. Если же он каждый раз перед матчем вызывает в себе ненависть к сопернику, он быстро сгорает, его теннисная жизнь намного короче.

Любой выдающийся игрок - это индивидуальность, а роль тренера - как можно раньше найти ту особенность, которая его отличает от других, и дать возможность выразить ее на самом высоком уровне. В истории нашего тенниса был период, когда главные специалисты решили, что все теннисисты должны играть одинаково, даже выпустили рекомендации, которые обязывали всех выходить к сетке. Не могу утверждать, что это неправильно, но считаю, что такие действия могут быть только вынужденными. Время нас рассудит. Кое-кто уверяет, что благодаря таким рекомендациям появились Морозова и Метревели. Но я знаю, что это не так. Все равно я "качала". Наверное, все должны пройти через такую игру. Теннисист, который не может держать на задней линии мяч в игре, малыш, который не борется и не кидает свечки, профессионалом не станет. В большом спорте главное темперамент и характер бойца. Темперамент проявляется не только в атаке, но и в защите.

Казалось, у Крис Эверт большое сходство в игре с Мариной Крошиной, но Марина игрок нетемпераментный, неактивный, она терпеливо ждала ошибок своего противника. А Крис Эверт набирала очки, заставляя противника ошибаться. Марина редчайший стратег, она феноменально чувствовала мяч и красиво обводила и вынуждала атаковать, иначе матч при такой же спокойной игре соперницы выглядел просто неприлично. Марина любила чужие атаки, они ей давали возможность обводки, сама же практически никогда не атаковала, хотя наступать можно отовсюду - и с задней линии, и с хавкорта, и с лета. Совершенно необязательно после розыгрыша каждого мяча как сумасшедшей бежать к сетке, я презираю такой теннис. Надо действовать так, как необходимо против конкретного противника. У одного игра строится на сильной подаче, у другого - на активном розыгрыше мяча на задней линии. Моя задача как тренера сборной - не заставлять всех держать ракетку, как держала ее я, чтобы все играли с лета, как играла я.

Возможно, в 50-60-е годы австралийские центры выглядели не столь профессионально, как сейчас, где игра Штефи Граф с детства заложена в компьютер. Уже есть ответ, какими данными должен обладать "новый Беккер". Это не значит, что можно смоделировать нового чемпиона Уимблдона, но создана для такого опыта база. В то время мы только-только подходили к подобному моделированию, попытке вложить в компьютерную память все данные о спортсмене: его тренировках, скорости, ударах, результатах. Любую девочку десяти лет можно проверять на этом условном эталоне. Американцы начали такую же работу, и, как выяснилось, ею занимаются и шведы и французы. Американцы не любят уступать лидерство. А при том числе кортов, что у них есть, им не составит большого труда создать не один центр.

Обычно они одинаковые по набору удобств, и уровень их членов определяется по моделям машин, стоящих у клуба. Владеют клубами только очень состоятельные люди, все они без исключения поклонники тенниса. Как выглядит американский частный клуб, я могу рассказать.

Ламар Хант, миллиардер из Техаса, приобрел теннисный клуб в Лейк-Уэй под Остином, я там играла турнир. Даже бассейн в клубе сделан в форме теннисной ракетки.

Квалификация тренера определяется только одним - уровнем его учеников. Себя не обманешь. Тем более не обманешь общество. Если рождаются знаменитые музыканты, артисты, ученые, то, наверное, рождаются и теннисные тренеры. Положение тренера сборной всегда сложное. Я, например, не могу не учитывать мнение личного тренера игрока. Но личный тренер не знает того, что знаю я, а если приходят победы, он не хочет признавать, что в них есть и доля моего труда. К счастью, я спокойно относилась к тренерской славе. Я работала только для собственного удовольствия, хотя все друзья и родственники меня уверяли, что я не смогу жить без славы. Мне приходилось постоянно их убеждать в обратном. Я получала удовлетворение, когда видела, что мама и тренер сестер Малеевых повторяют мои манипуляции с календарем. Я знала, что после разговора с менеджером английской команды, когда я рассказываю ей о своем тренере по легкой атлетике, прочту в ее интервью о том, что она подписала контракт с легкоатлетом. Я осознавала свой тренерский уровень и в том, что со мной советовался Куки, известный тренер из Японии. В свое время игроки моей нынешней команды и его ученица Минора Ицуку начинали одновременно. Куки по шесть месяцев держал Минору в Штатах, а она все хуже и хуже играла. Как национальный тренер, я, конечно, не должна была давать советы, но у меня другая точка зрения на тренерскую этику. Я тогда сказала Куки: "Ицуку в Америке сходит с ума. Она же не собирается сюда переезжать. Ты вспомни, как ты чувствовал себя в этой стране после трех недель турниров?" Он начинает говорить, что ему и сейчас тяжело без японской пищи, без японских песен и японского языка.

"Посмотри, сколько турниров она держит, - сказала я ему, - а потом увози ее обратно домой". Куки меняет график, и с восьмидесятого места Ицуку поднимается до тридцатого. Наверно, я ненормальная, но я получаю от этого удовлетворение. Марат Николаевич Зверев упрекает меня в том, что я вмешиваюсь в его тренировочный процесс, хотя на протяжении четырех лет он делал все, что я ему говорила. И пока еще ничего не сработало наоборот. В 1988 году он ругался со мной, требовал поездки в Японию, а я отправляла их во Францию, уверенная в том, что на Ролан Гарросе Наташа должна сыграть лучше. Наташа вошла в финал, но Марат Николаевич первое, что сказал мне в "Шереметьеве" после возвращения: "Все равно надо было ехать в Японию".

Марат Николаевич продолжал высказывать недовольство по поводу замены Японии на Францию, а я думала: "Прошло всего лишь двадцать лет, а как все в нашем теннисе изменилось. Перед первой моей поезд-кой на Уимблдон меня пригласил к себе Виктор Владимирович Колегорский, начальник отдела тенниса. Он строго сказал: "Оля, ты знаешь, что едешь на Уимбл-дон?" Будто гром над головой грянул. Я обомлела. "Нет!" - "Как?" - удивился Колегорский. "Не знаю!" Он весомо повторил: "Ты едешь на детский турнир Уимблдона". Мои тогдашние шестнадцать - это не нынешние шестнадцать. Я встала по стойке "смирно". Остановила дыхание, задумавшись, как мне реагировать на окружающий мир. "У тебя форма есть?" - спросил Колегорский. Я с гордостью сказала: "Да". "Тапочки есть?" - "Есть!" Под тапочками подразумевались советские полукеды за пять шестьдесят на каучуковой подошве. "Носки есть?" Носки связаны Ниной Сергеевной, и еще пара, купленная в Таллинне. "Есть!" - сказала я. "Юбка есть?" Юбка сшита мною лично. "Есть!" - отрапортовала я. "А майка?" Майка с буквой "Д" на груди, предмет зависти ровесников. Я сказала, что у меня все есть. Виктор Владимирович обомлел. Я не сразу поняла, о чем меня спрашивал начальник отдела тенниса. Самострочная юбка и белая майка с голубой буквой "Д" мне казались верхом теннисной элегантности. Юбки с фирменным значком Фрэд Перри - зеленый веночек - на Ире Рязановой нами, девчонками, подающими мячи, рассматривались, как наряд манекенщицы. Мы сшили точно такие же, с тройными складками.

Когда мне перед поездкой в Лондон выдали синий, из чистой шерсти костюм с надписью "СССР", я легла в нем спать - так не хотелось его с себя снимать. Чувство приподнятости от качественной одежды или ракеток есть у каждого теннисиста. Сколько ракеток было мною получено! Для себя, для спортсменок, для Вити, для Кати. Но каждый раз, когда я расчехляю ракетку и раскручиваю целлофан с ее ручки, у меня тот же трепет, как от синего костюмчика.

В Англии Аня Дмитриева дала мне в руки "Шлезингер" и спросила: "Оля, тебе нравится эта ракетка?" Что я могла ответить? С придыханием я сказала: "Конечно". - "Ты хочешь играть такими ракетками?" Совершенно не обязательно было отвечать на этот вопрос: хочу я или не хочу было написано на моем лице.

Через неделю мне принесли две ракетки. Как я сейчас понимаю, принадлежали они Ане, но она решила за мое хорошее выступление на детском Уимблдоне поделиться ими со мной! "Шлезингер", и как у Дмитриевой! Даже сейчас я помню, как их опробовала. Желтые натуральные струны, на них кошечка нарисована, черная нитка перетягивает струны, чтобы они не двигались. Прозрачный целлофановый чехольчик и золотой чехол сверху. Белая сумка с кошкой. Сносу ей не было, через двадцать три года я отдала ее папе.

ЧАСТЬ II

ДЕСЯТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

I. АНГЛИЙСКИЙ ТРЕНЕР

ОТЪЕЗД

Конец восьмидесятых для меня, как для тренера сборной СССР, складывался более чем удачно. Начался невероятный расцвет женского тенниса в стране. Наташа Зверева играла блестяще, Лариса Савченко играла очень хорошо. У всех появились надежды, у меня тем более, - очень скоро к ним придут самые большие победы. Более того, за моими девочками, входящими в сборную, поднималась плеяда молодых игроков. Так оно и получилось, потому что, например, лидер сборной России Елена Лиховцева - одна из тех, кто сегодня наиболее заметна, тогда как раз оказалась на подходе, ей было тринадцать-четырнадцать лет. Однажды мой муж Витя позвал меня к себе на тренировку на Ширяево поле, где он занимался с группой детей, а в ней начинала играть семилетняя Аня Курникова. Возникала цепочка, когда один тянет другого, тот третьего и все они поднимаются на высокий уровень. Такая цепочка и есть система, а система самое главное для развития любого вида спорта. Ее еще можно назвать преемственностью.

И тут, когда казалось, что все в сборной уже стабильно поднимается, у меня начался стресс. Теннис действительно наладился, зато все остальное в стране разваливалось, включая и саму страну. Стали возникать вопросы, которых раньше избегали, так как ответов на них никто не давал. Система подготовки игрока еще существовала и работала. Но сложившаяся ситуация и эту систему начала расшатывать. Я понимала, что ту должность, которую я занимаю - старший тренер сборной СССР, - теперь надо называть по-другому. Выходило, что я и менеджер и тренер в одном лице. Прежде об этом никто не задумывался, а теперь такое положение вещей меня напрягало, потому что в нормальных странах это абсолютно разные профессии. А я занималась, получая одну зарплату, одновременно двумя делами, но в общем-то справлялась и с первым и со вторым. Надо сказать, что моя власть в сборной стала постепенно таять, причем с каждым днем все быстрее и быстрее, так как начали исчезать привычные рычаги управления. Добившись получения настоящих гонораров, мои знаменитые девочки приобрели своеобразный психологический настрой. Никто из них не думал о том, как нужно тренироваться. Зверева и Савченко желали только одного - получить наконец причитающиеся им деньги, и чихать они на всех хотели. Сами они уже играли в лучших турнирах, они уже входили в компанию звезд, а то что рвется "цепочка", кого это волновало?

К тому же вокруг них еще и накручивались страсти не без участия их личных тренеров и новой свободной прессы. Мужья, мамы, папы твердили: "На кой черт нам нужна советская система подготовки, мы сами все можем, сами наймем кого хотим..." Результаты поспешного развода со сборной налицо. Зверева, которая, как я считала и считаю, десятилетие должна была провести в первой тройке мира, так туда и не попала. Мое же положение с каждым днем становилось все более и более невыносимым. И морально и материально. Игроки получали все свои западные призовые деньги, моя же зарплата оставалась прежней, советской, и разница наших жизненных уровней становилась не просто все больше и больше, а катастрофической. Они уже получали какие-то невероятные по советским понятиям гонорары, а я приезжала с ними на турниры и жила на суточные командировочного за границей. Это выглядело совершенно унизительно. Они действительно были звездами, талантливыми девочками, но до моих спортивных результатов им еще предстояло расти и расти, а я, находясь рядом, превращалась из Ольги Морозовой, которую знал и уважал весь теннисный мир, в бедную родственницу.

И тогда я тоже подумала: а ради чего мне все это нужно терпеть и испытывать? Так у меня родилась и постепенно развивалась некая задумка о том, что пора уже и мне что-то в своей жизни менять. Как раз в это время моя дочь Катя переходила от детского тенниса к настоящему, с серьезными, ежедневными тренировками, и я не без оснований предполагала, что, уехав из Москвы, где, кстати, ребенка с каждым днем было все труднее и труднее хорошо покормить, я каким-то образом помогу ей в ее теннисном становлении. Как позже выяснилось, тут сказалась моя не-опытность, потому что я никогда не занималась дет-ским спортом, и тот период, в котором находилась Катя со своим теннисом, для меня, естественно, оказался полностью неизвестным.

Поэтому я выпустила из своих предположений одну простую вещь: в принципе, для подготовки высококлассного спортсмена, как я всегда говорила, нужна соответствующая среда и нужна соответствующая система. А лучшая система оказалась та, которая в нашей стране уже была отработана, как часы-хронометр, и, как потом выяснилось, совершенно отсутствующая в Англии. Но это, к сожалению, выяснилось не сразу.

Почему я уехала - понятно. Пресс, который давил на меня, становился нетерпимым, но все равно на первое место в этом решении я ставлю волнение за судьбу дочки. Я искренне полагала, что жизнь в стране, которая своими теннисными традициями куда богаче чем наша, позволит мне сделать из Кати хорошую теннисистку. Но вернемся ненадолго к тому, что в любом деле очень важно иметь отработанную систему. Система - это то, что ты делаешь каждый день. Пишешь ли ты каждый день статью, ежедневно ли занимаешься теннисом, или каждое утро едешь на телевидение, ты уже создаешь систему. Ежедневная работа ее основа. И вот как раз эта основа, которую я считаю правильной и необходимой, в английском теннисе для детей отсутствовала почти полностью. И поэтому я свою дочь как бы из системы правильной перевезла в систему неправильную.

Первые несколько лет все шло хорошо. Катя легко побеждала своих сверстниц, в пятнадцать выиграла национальный чемпионат среди восемнадцатилетних. Но позже, когда девочки подросли и стали девушками и тут должна была начаться страшная конкуренция, которая всегда присутствовала у нас в стране, причем не только на соревнованиях, но даже и на тренировках, в Англии она и близко не наблюдалась. И тогда Катя немножко надломилась. Точнее, в ней проявилась раздвоенность. Она, будучи русским ребенком, так и не стала ребенком английским. Но желание оказаться частью той жизни, в которую ее окунули, желание быть равной среди своих подружек, которые были не лучше и не умнее ее, но жили у себя в стране, не позволило ей стать сильной спортивной личностью. Наконец, ее замучили травмы. Сначала в 15 лет ей удалили часть мениска, а после этого и до сих пор ее мучают незаживаемые трещины в стопе.

Почему я выбрала именно Англию, а не в Швейцарию, Америку или Италию? Все очень просто. У меня было три предложения для будущей работы. Первое - из Германии, второе - из Австралии и третье - из Великобритании. То есть мне предлагали на выбор три приличных контракта. Надо сказать, каждый из трех контрактов был по-своему хорош. Но Австралия ужасно как далеко, а мама моя оставалась в Москве - поэтому зеленый континент отпадал сразу. Германия для меня казалась страной недоступной, я не знала и трех слов по-немецки. С другой стороны, я свободно говорила по-английски, да и Катя училась в английской спецшколе. И потом, Англия - это Уимбл-дон. Это страна, про которую я наивно думала, что все знаю.

Мне казалось, что там я больше, чем где-либо, смогу себя проявить. Я выбрала для себя самую тяжелую по возрасту группу детей - тринадцать лет, исходя из того, что он близок к Кате, следовательно, и дочь будет рядом. Но это возраст, когда наступает созревание - пьюбети, как говорят англичане, - и дети в это время становятся трудноуправляемыми.

Только на себе можно испытать, что чувствует иностранец, работающий в чужом государстве. Очень точную статью написал Марк Маккормик, основатель знаменитой фирмы "IMG" (агентство, занимающееся адвокатскими услугами для спортивных звезд). Марк объяснял в ней, что когда он открывает в некой стране офис, то сколько бы там не работало людей из его центральной конторы, обязательно начальник должен быть из аборигенов (как раньше у нас в республиках, первый секретарь - представитель коренной нации). Таким образом Маккормик всегда знал все подводные камни в местных взаимоотношениях. Я же, попав в Англию, даже отдаленно не представляла, как там работает английский теннис. Я предполагала, играя в свое время на Уимблдоне или на турнире в графстве Кент, или тренируясь в каком-нибудь клубе, что в Англии существует и, наверное, неплохо действует клубная система. Но что она собой представляет, а главное - ради чего в Великобритании занимаются спортом, я понятия не имела.

Подведем итог. Во-первых, я уехала из-за Кати - это было главное.

Во-вторых, и это тоже немаловажная причина, появилась возможность, пусть уже не в молодые годы, но пожить, имея такой заработок, о котором я, будучи долгие годы первой ракеткой советского женского тенниса, мечтать не могла.

Я выбрала Англию, потому что она располагалась ближе всего к моей маме. Я знала в Англии всех игроков, мне было легче налаживать там жизнь, так как многие из них стали, как и я, тренерами, то есть мы оставались коллегами. Здесь, в Англии, жизнь, конечно, спокойная. И на фоне этого спокойствия невольно возникала третья причина моего отъезда - развал страны и от этого мое психологическое состояние. Я же не просто так была старшим тренером сборной Советского Союза. Для меня честь флага - не пустые слова, как и для моей соседки по московскому дому Иры Родниной. Мы не раз с ней вспоминали то время, конец восьмидесятых. Для нас все, что произошло - ужасный удар. Реакция у многих была возбужденной, у нас - нулевая. Я не хотела унижаться, а чувствовала унижение. Я хотела себя уважать, а уважение уходило.

ПЕРВЫЕ ГОДЫ В АНГЛИИ

Теннис, он, как говорится, и в Англии теннис. Различия были в другом и большие. Самым приятным вначале оказалось то, что мне не надо дергаться, что, в какую смету и сколько закладывать. Все упрощено и организовано. С самого начала - полное доверие. Я очутилась в сказке. Я впервые ездила по соревнованиям и не записывала каждую копейку в специальную графу.

И как полный контраст - наши сборы в Ташкенте. Мы жили на даче Совета Министров, в правительственной резиденции! Но в то же время неожиданно исчезал автобус, пропадал бензин, отсутствовали полагающиеся продукты... И вдруг все эти проблемы уходят. Я почему-то быстро забыла советскую жизнь, когда полагалось яйца покупать не меньше чем тридцать штук, рискованно брать всего лишь десяток. Непозволительное разгильдяйство купить одну курицу - если их продавали, надо хватать как минимум три. Сколько можешь впихнуть еды в холодильник, столько ее и покупали. И вдруг это продовольственное напряжение исчезло. Я приносила свежие продукты, которые таяли во рту. Я могла приготовить любой обед, какой я хотела. Двенадцатилетняя Катя ходила с широко открытыми глазами, а рот у нее постоянно был занят бананами, в то время большой редкостью в Москве (смешно сейчас это звучит!). Везде чисто, везде аккуратно, никто на тебя не орет, все спокойно отвечают, продавцы в магазине мило пытаются убедить тебя, что нужно у них что-то обязательно купить. В один прекрасный день я поняла, что у меня успокаивается нервная система.

Но в то же время я ощущала себя маленьким необразованным ребенком. Бензин и продукты продавались сколько хочешь и повсюду, автобусы ходили точно по расписанию, но зато в моей жизни появилась налоговая система, которая меня пугала, как бездонный черный лес. Первое письмо, что упало на ковер у двери в моем английском доме - извещение из налоговой инспекции: я должна заполнить какие-то бумаги и сообщить о своих гонорарах. Я пришла в паническое состояние. Какие бумаги, какие гонорары?! Как раньше дома было удобно, столько-то процентов из зарплаты вычитали и никто ни о чем не думал (правда, никто ничего и не зарабатывал). Платить налоги: такое только с молоком матери в себя впитываешь. А когда это делаешь впервые, да еще в сорок лет, страх ужасный. Но, слава тебе господи, рядом со мной оказались люди, которые мне помогали и, кстати, до сих пор помогают, потому что в английской жизни я уже более или менее разобралась, а в налогах по-прежнему - нет. Но мои британские друзья взяли заполнение моей декларации на себя, и пока у меня проблем нет, никогда не было и, надеюсь, уже не будет.

Мне нравится Англия. Мне кажется, что это самая красивая страна в мире. Мне нравится, что традиции, о которых я прежде читала, сохранены, и не в музейном состоянии, а в обиходе. В идеальном порядке старинные дома, невероятные по красоте желтые поля люцерны и страстная борьба за то, чтобы где-то через них дорогу не прокладывали. Для меня, привыкшей, что все вопросы решают в райкоме партии, оказалось каким-то чудом - митинги, собрания, демонстрации - если нужно общественное одобрение на то, чтобы дорогу провести через лес или пустошь. Но, возможно, благодаря такой борьбе страна сохранена в удивительной чистоте. Едешь на машине, а в окне: изумрудные луга, на них кудрявые барашки, упитанные и чистые лошади - пастораль, картинка из книжки. А потом въезжаешь в замок, который совершенно не изменился за последние семьсот лет, и все в нем, начиная от стула и кончая чашкой, все с того же XIII века. Как один раз купили, так ничего и не разбили! Революционные матросы в этих замках никогда, во всяком случае те же семьсот лет, не ночевали. Рядом с моим домом вросший в землю паб, который тоже сохранен в неприкосновенности с тех же веков. Для того чтобы на нем крышу переложить, необходимо получить чуть ли не решение правительства, но таким образом и сохраняются все эти достопримечательности. У нас в Бишеме прежде, чем спилить старинный дуб, комиссия чуть ли не из Лондона приезжала, поскольку, говорят, все старинные дубы посчитаны. Обсуждали они, жив ли дуб или нет, очень долго. Наконец решили спилить. Когда спилили, выяснили, что он еще мог пожить лет двести. Горе небывалое.

Городок Марлоу, где мы живем, в Англии хорошо известный: старинный, тихий и дорогой. Несколько лет тому назад звезды кино и эстрады решили обосноваться в нашем районе, Мадонна задумала здесь купить себе дом, Майкл Джексон, говорят, купил дом неподалеку. Они собираются учить своих детей в Англии. Плюс к этому наверное, понимают, что англий-ская традиционность настолько сама по себе уникальна, что хочется в ней иногда и пожить.

Через Марлоу протекает Темза, это то место на реке, где проводятся знаменитые Хейнленские регаты. Марлоу еще знаменит тем, что писательница Мэри-Шелли именно здесь сочинила своего доктора Франкенштейна. Но самое главное достоинство нашего городка, что в его округе разворачивались невероятные приключения трех джентльменов в лодке, не считая их собаки.

К нам езды сорок минут от Лондона, мимо аэропорта Хитроу и Виндзорского замка. Район аристократов. Если ты хочешь с ними общаться, они будут с тобой общаться, если не хочешь - не надо. Например, мои соседи мне всегда улыбаются, всегда со мной очень милы, но в гости мы друг к другу не ходим. К тому же они часто меняются. Наше местечко очень удобное для молодых семей, где папы набирают финансовую мощь, плацдарм миллионеров. Их бизнес уже выходит на международный уровень, а рядом не только Хитроу, но и две самые главные английские дороги - четвертая и сороковая, - что пересекают всю страну с севера на юг. При этом мы живем в полной тишине, не считая пения птиц. Вокруг нас помимо молодых бизнесменов люди в возрасте, как правило, работающие в Хитроу, чаще всего - это летчики. Много семей спортивных, с маленькими детьми, а через дорогу наш спортивный центр. Можно поиграть в теннис, можно позаниматься в зале аэробикой.

Бишем-Абби, старинное аббатство, где мы с Витей работаем, не только теннисный центр. Здесь и футбольные поля, и поля для гольфа. Бишем-Абби стоит прямо на берегу Темзы - это старинный замок, с клубными гостиными, столовой, спальней для ребят и обязательно со своим привидением. Конечно же, это дама, убившая в замке своего мужа. Витя утверждает, что он ее видел. Корты на все вкусы: и трава, и грунт, и бетон. Тут же построили и новый корпус, где гостиница, залы гимнастики и атлетизма, четыре крытых корта. Говорить, что все утопает в зелени и цветах, бессмысленно. В Англии все так утопает. Бишем-Абби английская теннисная федерация арендует для тренировок юношеской национальной команды. Собственно говоря, на руководство ею я и была приглашена. Но в Бишеме проводит свои сборы и национальная футбольная команда.

Спонсор юношеского тенниса в Англии автомобильный концерн "Ровер". Поэтому мы ходим в его фирменных майках, и не реже, чем в полгода, нам "Ровер" меняет новую машину на еще более новую. Правда, курить в машине мы с Витей не имеем права. Но мы и так не курим.

Английская федерация приобрела для нас и домик через дорогу от работы. Типичный английский, очень уютный, небольшой, с низкими потолками, скрипучими полами, тремя спаленками наверху, с камином внизу и небольшим садиком во дворе. Кто только не сидел под нашими цветами! Были и Алла Пугачева с Кристиной, тогда еще беременной на последнем месяце, как потом выяснилось, Никитой. В доме курить нам разрешалось, но зато мы не могли держать в нем домашних животных. Но мы и так из-за наших бесконечных разъездов их никогда не держали даже в Москве.

Если посмотреть, какие машины стоят у нас в общем дворике перед домами, то видно, что наши соседи - люди из высшего среднего класса. Меня потом стало раздражать, что район наш такой дорогой, потому что мне трудно купить здесь дом на те деньги, которые я могу себе позволить на него истратить. Цены примерно такие же, как в центре Лондона. Но зато они в то же время дают тебе гарантию, что ты живешь в спокойном районе. Исходя из собственного опыта, я знаю, что неспокойные районы это те, куда можно доехать на метро или на автобусе. Те же, которые достигаются только машинами, они не то чтобы абсолютно свободны от уличных неприятностей, но в общем-то здесь они случаются значительно реже.

Моя жизнь не предполагает чисто английского общения. Я все время в дороге. Поэтому традиционных английских посиделок на лужайке по два часа в уик-энд я не могу себе позволить. Впрочем, я не могу на них потратить и получаса за эти два дня. А потом, если сказать честно, я больше получаю удовольствия, когда общаюсь с русскими людьми. Может, тому виной мой возраст, но когда ты шутишь, твой юмор понятен только русским, твои беды понятны только русским. У меня много друзей-англичан, я чудесно с ними провожу время, я могу с ними пойти в театр, могу посидеть в ресторане. Но поговорить по душам и от души посмеяться я могу только с русскими. И, как ни странно, у меня в Англии свободные вечера проходят в русской компании.

ФИЛ ДЕ ПЕЧИОТТО

Мой адвокат Фил Де Печиотто; он же адвокат и Ани Курниковой. Я не могу не вспомнить о Филе, потому что это тот человек, который дал мне возможность встать на ноги в нелегкое для меня время. Фил Де Печиотто американец, и тем не менее ведет мои дела в Англии. В спортивной менеджментской фирме "Эдвантэйдж Интэрнешнл", где он один из президентов, есть отделения в самых разных странах, в том числе и в Англии.

Филу я доверяю абсолютно, наш союз проверен временем. Но и мне самой приходится много знать, самой полагается кое-что изучить, чтобы наши отношения складывались еще лучше. Только тогда ты четко понимаешь, когда тебе объясняют: это реально, а это - нереально. А уже потом твой адвокат пытается из реального сделать чуть больше.

Впервые Фил подошел ко мне поговорить в 1987 году. Естественно, никто из советских спортсменов тогда не мог даже задумываться о том, чтобы подписать с "Эдвантеч" контракт! Тем не менее он спросил: "Вы подпишете с нами контракт?" К тому времени у меня встреча с западным адвокатом, ведущим бизнес спортсменов, была уже не первой. Когда я в 1973 году выиграла турнир в Филадельфии, ко мне обратился один из представителей IMG с предложением вести мои дела. Я спросила, что он имеет в виду, поскольку советский человек твердо знал, что адвокат нужен только в суде. Он сказал: "Вы будете играть, а мы будем вам помогать зарабатывать деньги". Я прямо в лоб: "А сколько же вы будете за это брать?" - "Мы будем брать пятьдесят процентов ваших призовых". Я ответила: "Поскольку у меня забирают все сто процентов призовых, меня этот вопрос особо не волнует. Обратитесь, пожалуйста, в Спорткомитет СССР". Я поняла: разницы мало, что здесь пятьдесят, что у нас сто, все равно грабеж. Но я не успокоилась, подошла к Бетти Стове, спросила, сколько берут с нее? Она мучительно: "Оля, это секрет, но с меня берут двадцать". Возможно, вести дела русской казалось им очень сложным, поэтому они решили остановиться на половине. Все, на что я тогда могла рассчитывать - семнадцать долларов суточных. Если бы я согласилась на половину от семнадцати долларов, я бы, наверное, умерла вместе с этим адвокатом с голоду.

Так произошло мое первое знакомство со спортивным менеджментом. Поэтому, когда с тем же вопросом спустя пятнадцать лет ко мне подошел Филипп Де Печиотто, я уже знала, что от этих адвокатов можно ждать, так как у меня имелся совершенно потрясающий первый опыт. Короче говоря, я его просто отшила. Он потом признавался: "Ты была так негативно ко мне настроена". А ко всему прочему, у меня только кончился тот период, когда я считалась невыездной, наконец первый раз вновь выехала за рубеж, и любой мой контакт, не говоря уже о контракте, мог для меня закончиться печально.

Ох, как не хочется вспоминать ту историю, такую гнусную и такую типичную для советских времен.

Большая часть неприятностей, когда нас по сути дела подставил хороший знакомый, свалилась на Витю. Ему пришлось испытать исключение из партии, увольнение из армии, естественно и из военной академии, где он преподавал. Претензии к нам со стороны Прокуратуры были так надуманны, что вскоре там перед нами извинились. Казалось, инцидент исчерпан, Витю всюду восстановили, но больше он свою форму подполковника так и не надел. Не захотел. Обиделся.

Прошло несколько лет, и вдруг Прокуратура разразилась письмом (истинного его автора так и не нашли), где вновь пересказывалась та уже забытая история. Интересно, что письмо прислали в ЦСКА, где я уже несколько лет не работала, а Володя Васильев, старший тренер клуба, не сказав мне ни единого слова, передал его в Госкомспорт.

Тут интересная реакция окружающих. Все, кто знали меня много-много лет, замерли! Меня расстроила больше всего такая же реакция и Жени Позднякова, которого я сама привела в сборную и только-только с трудом решила его выездные дела. Начальник Управления спортивных игр Владимир Портнов, то есть мой непосредственный руководитель, дал мне понять, что он относится ко всему, как к редкой глупости.

Наверное, Портнов или лукавил, или забыл, в какой стране мы живем. Все только начиналось. Создали комиссию. Начались проверки. Виктор Янчук, начальник отдела тенниса, не знал, выдавать ли мне форму на первенство Европы. Шел 1986 год, гласность только делала свои первые робкие шаги, но "закопать" меня уже не представлялось легким делом.

Я, та, кто одна, без сопровождающих, объездила весь мир, причем в те годы, когда никого в одиночку даже в Югославию не пускали, оказалась "запертой" дома. Наконец после очередной проверки меня милостиво вновь приняли в клан обладателей служебных синих заграничных паспортов. По советским правилам возвращение в общество допущенных к западным ценностям, то есть к магазинам, приходилось начинать с контрольной поездки в соцстрану. Но тут произошла накладка - там турниров не предвиделось. И Морозова, старший тренер сборной страны, выполняя общие идиотские правила, поехала на дет-ские соревнования в Венгрию.