С Ниной Сергеевной отправились на Кубок Суабо, кроме меня, Роза Исланова, Аня Еремеева (после замужества Красько). Команду возглавил Адольф Ефимович Ангелевич, по-своему легендарная личность в истории нашего тенниса. Тогда ему было пятьдесят, но и в семьдесят энергия била из него ключом. К Нине Сергеевне Адольф Ефимович относился прекрасно. Он преподавал в Институте иностранных языков и внимательно следил за нашими манерами, обучал нас этикету. Адольф Ефимович придавал большое значение тому, чтобы на ужин девочки не приходили в тренировочных костюмах, делал замечание, если видел нож в левой руке или когда заранее нарезали мясо в тарелке, как это делают американцы. Он указывал нам, чтобы хлеб был слева, чашка справа и чтобы не начинали есть раньше хозяина. Шутить Ангелевич не умел, воспитывал назиданием. Нина Сергеевна ценила Адольфа Ефимовича не только как воспитателя, но и как замечательного организатора, снявшего с нее все нагрузки, которые она ненавидела: размещение в гостинице, заказы автобуса, вызов такси. Ее делом и жизнью был корт.

А как мы ехали в Париж?! Все содержимое холодильника нашего тренера, естественно, ехало с нами - это свое правило Нина Сергеевна соблюдала неукоснительно. Свертки и баночки Нины Сергеевны были сложены в авоську, которую вручили Ане Еремеевой. Потом решили, что в Париж с авоськой ехать неудобно, и переложили их в мою сумку. Как только прибыли в Шереметьево, Нина Сергеевна отправилась в буфет докупать еще и икры.

В Париже садимся на такси, переезжаем на вокзал, по-моему, Северный. Нина Сергеевна полностью в руках Ангелевича, он один говорит по-французски, все мы с открытым ртом смотрим на него. Он говорит "направо" - мы направо, "налево" мы налево, "прямо" - мы прямо. Нина Сергеевна спрашивает: "Адольф Ефимович, куда нам садиться?" Он покупает билеты, конечно, второго класса. "Туда". Мы, нагруженные сумками с провизией, влезаем в вагон. "Адольф Ефимович, я очень волнуюсь, здесь же и первый и второй класс, куда нам садиться?" - "Нина Сергеевна, не торопитесь, пожалуйста, я все выясню".

Подходит проводник, Адольф Ефимович спрашивает, правильно ли сели сюда с билетами второго класса. Тот согласно кивает головой. Мы восхищаемся вторым классом. Мягкие замечательные вишневые диваны, роскошные занавески. Что же делается в первом? Нина Сергеевна: "Девочки, размещаемся, и надо поесть". Только мы расселись, в купе заглядывает кондуктор. Мы не понимаем, отчего начал дергаться Адольф Ефимович, что происходит, и, не обращая внимания на муки Ангелевича, продолжаем поглощать бутерброды. В это время возникает спор не хватает пирожного, кто-то съел лишний бутерброд с икрой. Мы, три здоровые, веселые, жизнерадостные девицы, хохочем не умолкая. И явно мешаем сосредоточиться Адольфу Ефимовичу. Нина Сергеевна пытается его успокоить: "Ничего, не переживайте, детям надо покушать". В конце концов он не выдерживает: "Собирайтесь. Мы сели вместо второго в первый класс". Нина Сергеевна удручена: такой знающий человек и совершил такую ошибку. И снова начинается суматоха. Мы опять складываем сумки, ищем сброшенные туфли и при этом, естественно, продолжаем хохотать. Маленький Адольф Ефимович, как настоящий джентльмен, пытается схватить все чемоданы сразу, успеть найти и занять место во втором классе, а нас по-прежнему раздирает смех. Ангелевич один - чемоданов много. Наконец устраиваемся заново, Адольф Ефимович весь в поту. Нина Сергеевна: "Адольф Ефимович, вы теперь уверены, что нас отсюда не попросят?" Ангелевич в негодовании, мы же буквально катаемся от смеха. Со стороны мы, наверное, выглядим довольно глупо, но нам все очень нравится.

У Нины Сергеевны всегда были в запасе забавные истории. "Представляете, мы играем на первенстве страны... Нам тогда платили деньги за призовые места. Сразу наличными. Огромные деньги. Полторы тысячи рублей! Это не нынешние полторы тысячи. Спрятали деньги в чемоданы и с Борисом Новиковым отправились в Сухум. Едем через Тифлис, а там случались нападения бандитов на поезда. Положили вещи на верхнюю полку. Я говорю: "Боря, я иду в туалет, сейчас будет туннель, следи за моим чемоданом". Выхожу из туалета, а мой чемодан вытягивают в окно. Там же огромные деньги! Прощай, мой Сухум! Хорошо, что я вовремя выскочила. "Боря, куда же ты смотришь?" - "Я светил фонариком". Но оказалось, он светил на другой чемодан".

...Маленький городок Туке, поезд стоит минуту-полторы. Весь вагон уже знает: русские теннисистки едут играть турнир, и весь вагон переживает, как бы мы не проскочили свою станцию. Каждый считает своим долгом сказать: следующая станция - Туке. Мы говорим всем "мерси", а Адольфа Ефимовича, наверное, мучает мысль, как он успеет выкинуть все наши чемоданы. Выгрузились, спустились с платформы в длинный туннель, выходящий на привокзальную площадь. Мы тащимся с сумками, Нина Сергеевна шагает в кокетливо надвинутой на лоб шляпке, Ангелевич сгибается под грудой чемоданов, и в этот момент у Ани Красько рвется ручка у сумки - это по-следняя капля. Мы бьемся в истерике от смеха. Грохот, усиливаемый еще и эхом, сотрясает весь подземный переход. Мы не можем остановиться, Нина Сергеевна смеется вместе с нами. Адольф Ефимович ничего не понимает, он возмущен поведением Нины Сергеевны.

К счастью, мы выиграли Кубок Суабо.

В Туке случилась еще одна забавная история. Нину Сергеевну называли "дамой в шляпке". В каждой поездке я выбирала Нине Сергеевне новую шляпку, и она очень ценила мою внимательность. Рано утром, на следующий день после победы, мы уезжали на "Мерседесах" (устроил Адольф Ефимович) в Париж. Сказка. Возможно, Ангелевич боялся заказывать билеты на поезд, поэтому поехали на машинах. Только отъехали, Нина Сергеевна говорит: "Ах, где моя шляпка?" В Париж без шляпки! Нина Сергеевна такое представить себе не могла. Мы вернулись в Туке.

Нина Сергеевна ездила со мной на турниры всего три раза. Потом сказали, что сборной она как тренер не подходит, хотя все эти три года мы выигрывали Кубок. Но еще долго в Туке вспоминали "русскую даму в шляпке".

Теплякова радовалась каждому моему успеху, но не верила, что я могу, например, обыграть Гулагонг. И тем более не могла себе представить, что я обыграю Кинг. Достаточно было мне играть с Кинг хорошо, для нее это уже был праздник. В 1973 году она приехала на Уимблдон с туристами. Я играла матч за выход в 1/8 финала с Гулагонг. Нину Сергеевну прямо с аэродрома привезли на стадион посмотреть матч. Я ее провела и посадила на место тренера. Играли мы не на центральном и не на первом корте, а на втором, где место тренера на трибуне среди публики. Естественно, после каждого мяча я смотрела в сторону Нины Сергеевны. Вскоре на нее смотрел уже весь стадион, понимая, что между нами есть какая-то связь. Нина Сергеевна дышала этой атмосферой: я хорошо играю, она и я - одно целое. За нами следят трибуны Уимблдона. Для нее это была огромная радость.

Я проиграла матч, хотя вела в решающем сете 5:3 и счет в гейме был по тридцати. Двух мячей не хватило, чтобы обыграть Ивон в тот год. В верхней, самой лучшей раздевалке мне дали ванну, я лежала в ней и рыдала. Мне хотелось разорвать все красивые полотенца, что были уложены там стопкой, мне хотелось утонуть, так тяжело я переживала проигрыш. А когда вышла из раздевалки, Нина Сергеевна начала меня поздравлять. Я сказала: "Сколько можно просто хорошо играть?! Я уже не хочу хорошо играть, я хочу выигрывать!" Но все равно ее радость, что мы достигли такого уровня, была приятна.

Нина Сергеевна получала удовольствие от разрешения даже самых мелких забот. В то время на Уимбл-доне охрана турнира была несколько проще, чем сейчас. "Секьюрити" то ли боится, что кого-то украдут, то ли опасается террористов, но сейчас пройти в непредусмотренную твоим пропуском зону невозможно. А тогда я спокойно могла посадить в машину, которую давали игрокам, Нину Сергеевну, не являющуюся членом делегации. Тем самым она экономила целое состояние для советского туриста, два с половиной шиллинга, которые должна была бы потратить за проезд в метро до Уимблдона и обратно. Хотя для нее важнее было то, что она ехала на машине Всеанглий-ского теннисного клуба, которую присылают за игроками и тренерами. В эти минуты она себя чувствовала причастной к событиям Уимблдона.

Нам давали талоны на питание, у меня их скопилось много, часть сборной уже уехала, и их талончики остались у меня. Я подхватила Нину Сергеевну и повела ее перекусить, да еще в гостиную той раздевалки, где комната для суперигроков. Она говорит: "Оля, ведь бывают в жизни счастливые моменты, сколько же ты мне их устроила!" Мелочи жизни, глупости жизни, они ее радовали.

...Мы встретились с Ниной Сергеевной в 59-м, ей уже тогда было 55. Не могу сказать, кого она больше любила: меня или Дмитриеву. Наверное, мне была признательна, что я до конца не расставалась с ней, с другой стороны, Аня - ее "первая любовь". Аня вернулась и помогала ей, отношения между ними сложились довольно трогательные. Но вначале Нина Сергеевна страшно обижалась. Чувства оставленного тренера могут понять только те, кого бросили родные дети.

В Москве на "Динамо" проходил международный турнир на земляных кортах. Самые тяжелые матчи у Ани с Рязановой (как у меня потом с Крошиной). Мы, малыши, подавали мячи. Перед игрой Нина Сергеевна объясняла нам, как правильно надо это делать. Но когда наступил тяжелый момент матча, Аня устала, у нее началась одышка. Нина Сергеевна меня позвала: "Оля! Оля!" Я у задней линии она на трибуне. Я подлетаю, она шепотом: "Ходи медленно". И хотя полагалось подавать мячи вовремя, я делала невероятное, затягивая время, как могла. Однако Аня все равно проиграла.

Нина Сергеевна любила наших мужей, Аниного Митю и моего Витю, она их любила за то, что они принесли счастье в нашу жизнь. Витю, как мне кажется, она обожала. У него хорошее чувство юмора, и Нине Сергеевне нравилось, когда он с ней шутил.

Я ведь часто отсутствовала, и в то время, когда ей уже совсем стало плохо, Витя оказался для нее спасителем: продукты привозил он, разговаривал с ней он, звонил с последними новостями он. Витя никогда у Нины Сергеевны не тренировался, он был только моим спарринг-партнером. Разногласий не может избежать никакая семья. Однажды я решила проучить своего мужа. Нет, я не переехала к маме, я отправилась к Нине Сергеевне. "Он плохо себя ведет, делает то-то и то-то, будет звонить, не говорите, что я у вас". Она совершенно спокойно согласилась играть отведенную ей роль. Витя ей сразу же позвонил: "Нина Сергеевна, Оля у вас?" Она в ответ: "А где Оля? Витя, в чем дело? Ей завтра тренироваться". Витя растерялся, стал объяснять, что я куда-то ушла погулять. Нина Сергеевна положила трубку. "Оля, все получилось, как задумали". Мы уже были как подруги - не каждый тренер сумеет перейти в это качество. Нина Сергеевна сумела.

ВЗРОСЛЫЙ ТЕННИС

В 1969 году я впервые и довольно легко выиграла первенство СССР. С этого года и до моего ухода я возглавляла всесоюзную классификацию. У советской теннисной федерации существовало такое правило: неважно, как ты играл весь сезон за рубежом, но если ты побеждал во внутреннем чемпионате, ты автоматически становился первой ракеткой страны. Обычно это соответствовало реальной расстановке сил внутри страны, на чемпионатах СССР побеждал сильнейший. Но нет правил без исключений: в 1974 году, после финала Уимблдона, будучи сеяной второй на "Ю.С. опен" (Открытое первенство США), я растянула связки стопы, и мне пришлось отказаться от участия во всесоюзном первенстве. Выиграла его Крошина. Галина Акимовна Кондратьева, которая в то время занималась классификацией, радостно мне сообщила: "Оля, мы сделали исключение, теперь ты с Мариной Крошиной первая-вторая". Я поблагодарила ее: все же приятно, когда финалистку Уимблдона оставляют лидером во внутрисоюзной классификации. За одиннадцать лет на чемпионатах страны я завоевала двадцать две золотые медали.

При том, что мой отрыв от лучших теннисисток страны наметился в конце шестидесятых, на регулярные международные соревнования я еще претендовать не могла, хотя Дмитриева, родив второго ребенка, закончила играть в больших турнирах, а Бакшееву я уже обыгрывала постоянно. К тому же я была моложе всех, а у нас любили, чтобы лидерам за двадцать пять не переваливало. Парный финал Уимблдона, в который я попала с Метревели в 1968 году, дал мне уверенность, что я могу играть на равных с сильнейшими игроками мира и что Уимблдон всего лишь соревнование, пусть и великое. Если я вошла в финал пар, почему такое не может произойти в одиночном разряде?

С 1969 года в течение десятилетия на внутренних соревнованиях я почти не проигрывала. Мой календарь тогда выглядел так: четыре турнира дома зимой, потом сборная уезжала ранней весной на турниры в Каир и Александрию. В конце мая проходило первенство Франции, конец июня - Уимблдон, в августе я выступала на Московском международном турнире, осенью иногда попадала в Штаты. Но это событие относилось к разряду экстраординарных. Регулярные поездки за океан начались с 1971 года. В теннисе стали разыгрываться значительные денежные призы. Спорткомитету понравилось зарабатывать валюту, и нас, женскую часть сборной, посылали теперь для участия в серии турниров "Вирджиния слимз".

Но самым главным соревнованием для советских теннисистов считалось первенство Европы. В свое время европейская Федерация тенниса обратила самое серьезное внимание на свой чемпионат. Соцстраны всемерно поддерживали континентальную федерацию, мир переориентировался на профессиональный теннис, в Европе же его почти не знали и решили создать любительский противовес. Об отношении наших прежних спортивных руководителей к профессиональному спорту хорошо известно. Конечно, Советская федерация тенниса была самым активным сторонником европейского любительского чемпионата. Действительно, на первых порах первенство Европы для теннисистов было интересным. А для меня оно связано с первыми моими международными победами. В 1968 году я в паре с Зайгой Янсен, а в миксте с Владимиром Коротковым выиграла золотые медали. Абсолютной чемпионкой я стала, победив во всех трех разрядах, в 1971 году в Болгарии.

Чемпионаты Европы шли один за другим. Пары, миксты, одиночки - я старалась везде, где можно занять первое место. В конце концов, я собрала двадцать две золотые медали, из них шесть за одиночный разряд. На чемпионате Европы я победила Мартину Навратилову, тогда она была еще совсем девочкой, хотя уже и догоняла взрослых. Мы встретились с ней в 1/8 финала. Худенькая, серьезная, этакая девочка-мальчик в шортах, с очень умными глазами. У нее бэкхэнд (удар справа) был послабее, я под него села и, в общем, выиграла без больших трудов. 1973 год, значит, Мартине тогда уже исполнилось шестнадцать. Мы играли в Пескари, в Италии, и матч получился, по-моему, неплохой.

Вы еще не раз встретите английские названия теннисных элементов. Это естественно: теннис - игра, рожденная в Англии. Так вот что означает бэкхэнд. Фактически - это удар из-за спины. И если вы хоть немного знакомы с теннисом, то легко себе представите, что именно так вы начинаете свой удар по мячу слева. Это в том случае, если вы правша. Но если вы играете левой рукой, как, например, Мартина, то для вас это удар справа. Объясняя, как надо действовать, я не говорила своим игрокам: "Обрати внимание на его удар справа, учитывая, что противник левша". Мне было проще сказать: "Обрати внимание на его бэкхэнд или форхэнд".

В свою очередь форхэнд - это удар перед собой. Значит, для правши - удар справа, для левши - слева.

В книге упомянут и дропшот - падающий удар. Теннисисты так говорят об укороченном ударе, когда после него мяч опускается на стороне противника у сетки как бы обессиленный, не имеющий инерции для отскока.

Вы не раз прочтете и выражение "уайлд-карт", после некоторых раздумий я перевела этот термин как "свободная карта". Уайлд-карт имеет отношение к любому профессиональному теннисному турниру. Уайлд-карт означает свободные места в сетке соревнований, которыми распоряжаются сами организаторы, а не федерация. Распределение этих мест как бы и означает выдачу уайлд-карт.

На чемпионате Европы 1979 года в Сопоте я победила в финале Хану Мандликову из Чехословакии, которая считалась восходящей звездой, а я только-только родила Катеньку. Накануне Хана легко переиграла Наташу Чмыреву в полуфинале. Мне тридцать, сопернице двадцать, но она уже знакома со многими крупными финалами. Я, умирая от усталости, обыграла Мандликову 7:5 в решающем сете на одних, как говорится, морально-волевых качествах. На чемпионатах Европы ко мне, многократной победительнице, всегда подходили с большим почтением, которое еще подкреплялось тем, что я успешно играла и среди профессионалов.

Как бы серьезно европейские федерации ни относились к своему первенству, все же женский теннис Старого Света был слабее американского, большая часть теннисных турниров проходила на другом континенте. Но женщины более управляемые и дисциплинированные, чем мужчины, несмотря на отлаженные профессиональные турниры с большими денежными призами, они еще долго собирались на любительском чемпионате Европы в сильном, по международной классификации, составе. Для нас, советских теннисистов, эти соревнования были чрезвычайно важными. В теннисе нет чемпионата мира, и теннисисты могли рассчитывать на квартиры, звания и другие советские привилегии только за успехи на чемпионатах Европы.

Были победы не только на первенстве континента. У меня есть приз с открытого первенства Италии. После третьей победы мне оставили его навсегда. Первая победа в паре с Хант в 1972 году, вторая - на следующий год с Уэйд и третья - с ней же. Но какие еще имена выгравированы на этом кубке: Кинг, Эверт, Тернер, Казалс, Корт, Дюр.

Открытое первенство Франции один раз в паре я выиграла, еще два раза была в финале, парном и одиночном. Я играла пару в финале открытого первенства США, а позже и выиграла его с Мариной Крошиной. Выиграла турнир в 1972 году в Австралии. В Аргентине в 1973 году я победила во всех трех разрядах. В Аргентину мы попали, когда никто из советских граждан в эту страну не ездил, там установился фашистский режим. Мало этого, так еще и президентом теннисной федерации был генерал, начальник службы безопасности. В финале турнира в Буэнос-Айресе я победила Бетти Стове, вместе с ней выиграла парные состязания, победила и в миксте со Славой Егоровым. Мне вручили три медали, отлитые действительно из золота, что в спорте случается редко.

После турнира аргентинская федерация устроила прием на вилле своего президента. Из всей делегации - Колегорский, Лейус, Егоров, Морозова - я, как обычно, была единственной женщиной. В нашей команде я служила справочником и манекеном для семейных покупок, но тут, в Аргентине, оказалась в новом для себя качестве - светской дамы. Сперва нам показали замок генерала с тренажерным залом и кортом. Все шло хорошо, пока не начались танцы. Они, естественно, начались с танго, и президент федерации пригласил меня открыть бал. Мне легче было пять сетов сыграть, чем пройти с ним круг танго. Танцую, пот льет по спине, постоянно наступаю на генераль-скую штиблету и ловлю обращенные ко мне его вежливые, но осуждающие улыбки: "Что ж ты, девочка, нельзя же так..." Я танцевала всегда неплохо, а тут никак не могла понять, отчего мне так неудобно и трудно? На выручку пришел Лейус. Сразу же, после моего провала, он приглашает меня на танго, с ним у меня все получается, на ноги Томасу я не наступаю. Дело в том, что в Аргентине этот танец имеет совершенно другие движения, чем у нас. Когда мы с Лейусом остановились, розы к моим ногам не бросали, но аплодисменты я услышала, тем самым с помощью Лейуса свою репутацию спасла.

В те годы каждый выезд за границу, кроме нескольких традиционных турниров, казался счастливой случайностью. Это уже позже, если не было заявки на игрока за три месяца до начала турнира, его не включали в сетку. А тогда, когда большинство теннисистов составляли любители, таких правил не было, и русских, как всегда, в последний момент записывали в стартовый протокол. Моя высокая классификация и в то же время любительский статус позволяли организаторам закрывать глаза на мой неожиданный приезд. Официально профессионалом я так и не стала, до конца спортивной карьеры оставалась любителем, хотя к концу семидесятых почти все западные теннисистки получили профессиональный статус и обязаны были подчиняться строгим законам коммерческого спорта.

В те давние годы мы, наверное, больше играли ради результата, чем ради денег. Мы вместе обедали, развлекались, болтали, как болтают все девчонки. Такая жизнь сближает. Сейчас спортсмены разъединены: большие деньги - это хорошо, но не во всем.

Сан-Франциско, зима 1989 года, я сижу у корта, наблюдаю за тренировкой своих девочек. Ко мне подходит Рози Казалс и говорит: "Пошли!" Я даже не успела спросить куда. "Возьми у Зверевой ракетки, будешь меня разминать". Казалс тогда было сорок, но она еще играла в турнирах, правда, теперь только парные комбинации. И на центральном корте, перед матчем с Навратиловой, я ее разминаю. "Знаешь, Ольга, - говорит Рози, - все такие пижоны, никто лучше тебя мне не покидает". Наша разминка, как фильм ретро, она тут же собрала всех "бывших", кто оказался на этом турнире, и мы все получаем огромное удовольствие.

Я убеждена, что душевной близости между игроками в мою бытность спортсменкой было больше, и, скорее всего, оттого, что деньги в теннисе тогда платили маленькие. Для нас призовой фонд в десять-пятнадцать тысяч казался огромным. Может, и мне общаться с западными теннисными звездами было проще оттого, что в своих странах они выглядели не лучше, чем я в своей. И Кинг и я чаще всего носили джинсы, в многотысячных платьях и бриллиантах никто на приемы не приходил. Конечно, Наташе Зверевой было сложно подружиться с Сабатини или Граф, как мы дружили в свое время. По теннисной классификации они шли рядом, по уровню жизни между ними пропасть.

"Вначале, когда пришли эти невероятные деньги, - вспоминала Дюр, - в раздевалке началась невообразимая ругань. Кто-то у кого-то зажал очко, кому-то подсудили. И в конце концов пришли к общему мнению: если мы будем так ненавидеть друг друга из-за пары сотен долларов, жизнь станет черной, давайте все же решим, что будем делать дальше... Собрались и решили: теннис есть теннис - это работа, но когда ты в раздевалке, работа уже закончилась. Что произошло на корте - переживай одна, переживай в душе, а в раздевалке настроение свое не демонстрируй". Это черта профессионального отношения к спорту - контроль эмоций вне арены.

...Мои победы над сильнейшими начались с выигрыша у Гулагонг в Куинс-клабе. Я долго подбиралась к первой десятке, но никого из них обойти никак не могла. То три сета сыграю с Кинг, то три сета с Энн Джонс, то еще с кем-то, но никак не получалось выиграть у суперзвезды. Вот уже совсем близко, вроде хорошо играла, Нина Сергеевна радовалась, все радовались, но победы не приходили. Я уже говорила, как вся изрыдалась и истерзалась от горя, что никак не могу дожать Гулагонг в последнем сете. Спустя годы перед Уимблдоном женщины играли турнир в Исборне, мужчины в Куинс-клабе. А тогда в Куинс-клабе - где я в 1973 году вошла в финал крупного турнира - соревнования шли параллельно и женские и мужские. Для тренера сборной Сергея Сергеевича Андреева Алик Метревели всегда и во всем был на первом месте, и, когда полуфинал Алика совпал по времени с моим финалом с Ивон Гулагонг, Сергей Сергеевич, естественно, отправился смотреть, как играет Алик.

Так первый свой крупный турнир я выиграла при большом скоплении публики, но при полном отсутствии хотя бы одного советского болельщика, пусть и старшего тренера сборной. Я победила Ивон очень легко, а главное, добилась преимущества над игроком, даже не десятки, пятерки. И первая моя мысль: "Как жаль, что Колегорский года не дожил до этой победы на пути к серебряной вазе Уимблдона". Колегорский, ветеран советского тенниса, написал книгу и в ней спрашивал: "Когда советский теннисист выиграет Уимблдон?" Потом я подумала о том, как порадуется Нина Сергеевна, потом немножечко о себе, а потом уже побежала звонить домой.

В 1973 году я на Уимблдоне уже вошла в число сеяных игроков. Турнир для меня закончился на 1/4 финала, но это означало, что я среди первых восьми, то есть место среди лучших заняла по праву.

На следующий год в США, на престижном турнире, я обыграла Кинг. Еще не наступили времена, когда синтетический ковер, покрытие корта, перевозят из города в город, как это стало происходить позже на серии "Вирджиния слимз". Тогда было так: сегодня мы играем в зале, завтра на улице, послезавтра вновь возвращаемся под крышу. При такой требующей и большого универсализма, и умения быстро перестраиваться в моментальной "смене декораций" я выиграла свой первый турнир в Америке. Это произошло в Филадельфии.

Со мной вместе в США была Женя Бирюкова, выступили мы с ней вполне прилично в паре, но она проиграла отборочные соревнования одиночек в Сарасоте и не попала на турнир в Филадельфию. Ее тренер Спиридонов, он же руководитель "делегации", вынужден был отправить Женю на следующий день домой в Союз. Посадил он ее одну в самолет и пустил через всю Америку. Это безумное правило, при котором экономят копейки, а теряют в сотни, если не в тысячи раз больше, сохранялось в Госкомспорте долгие годы. Я ничего не могла сделать, чтобы задержать хоть на несколько дней Лейлу Месхи в Сеуле, когда она проиграла первой ракетке мира Штефи Граф. Не говоря уже о том, какая это моральная травма для самой Лейлы, но страдали и ее подруги, переживая за нее. Мы собирали Лейлу ночью, чтобы девочки не видели ее отъезда. К тому же при отсутствии спарринга только Месхи могла разминать Савченко и Звереву.

Прилетели мы вдвоем со Спиридоновым в Филадельфию. И я из жары, которая стояла в Сарасоте, попала в прохладную погоду Филадельфии, с медленных земляных кортов Сарасоты на быстрое покрытие Филадельфии. Вечером приехала, а на следующий день утром играть. Тренировалась в зале двадцать пять минут. В первом круге обыграла Мастхофф. В то время она была первым номером в ФРГ и сохраняла это звание еще лет пятнадцать. Хорошая и очень умная спортсменка, владеющая мощным, с хлыстом, ударом, с хорошим чувством мяча, куда ни пробьешь - она уже там. Мне, с моим стилем, играть против нее было трудно. Во втором круге побеждаю Бетти Стове, первый номер Голландии. Третий круг. Я беру верх над австралийкой Гурлей, которая накануне выиграла у Гулагонг.

Пресс-конференция после этого матча сделала меня довольно популярной у журналистов. Что же на ней произошло? Английский у меня тогда был безобразный, но от пресс-конференций я тем не менее не отказывалась. Мы сидим с Гурлей перед журналистами, по их мнению, две провинциалки, одна советская, другая австралийская. Гурлей живет в Тасмании, на острове у Австралийского материка. Пресса начинает мучить Гурлей, задавая ей один и тот же вопрос: "Откуда вы?" Она так тихо: "Из Тасмании". Корреспондент переспрашивает снова: "Что такое Тасмания?" Она сидит, совершенно пунцовая, никак не может объяснить, где Тасмания. В конце концов я не выдержала: "Извините, - говорю, - вам географию в школе преподавали?" Он: "Что вы этим хотите сказать?" Я: "В Советском Союзе все дети знают, что Тасмания не на Луне, это остров рядом с Австралией". Гурлей смотрела на меня, как на врача-исцелителя, а журналистов этой выходкой я расположила к себе, меня запомнили, и писали обо мне, в общем, всегда хорошо.

Полуфинал я играла с Рози Казалс. В этом матче публика показала настоящий американский характер. Они, как и москвичи, любят поболеть против своих, но только до определенного момента, наши же болеют против своих до конца. Когда я вышла на корт, меня бурно приветствовали. "Андер дог" - темная лошадка, девочка из России, к тому же еще и не имеющая шансов. У нас с Рози стиль одинаковый, она бегает как черт, и я не отстаю, публике это, конечно, нравится. Рози - подачу с выходом к сетке, и я так же. Она свечку бросит, и я свечку брошу. Нам аплодируют. Я выигрываю сет, все довольны, мне хлопают. Хлопают еще четыре гейма во втором сете, а потом уже перестают мне аплодировать. Я выиграла в решающем сете, когда трибуны уже вовсю поддерживали Казалс.

В финале я играла с Билли-Джин Кинг - лидером женского мирового тенниса. Кстати, и Казалс входила в десятку, я же была только на подступах к ней. Случилось так, что адвокат Ларри Кинг, тогда муж Билли-Джин, подсказал мне, как надо играть против его жены. Тренеры, которые ездили со мной, ничем мне помочь уже не могли.

Во время соревнований печатались протоколы с расширенной статистикой, у кого каких ударов больше, какой процент попадания, успешные первые подачи, в общем, массу сведений. Мало кто в нашей команде знал теннис на международном уровне, исключая, конечно, Семена Павловича Белиц-Геймана (святотатство даже подумать, что ты теннис знаешь лучше, чем он), и всю новую информацию о своих соперницах я черпала не из рассказов наших специалистов, а из протоколов и журнальных статей. В мире много теннисной прессы, и в ее обзорах подробно пишут о тактике каждого интересного или решающего матча. Поэтому, глядя на сетку соревнований - кто с кем как сыграл, я держала в уме собственную стратегию - как надо выстраивать борьбу против конкретного соперника.

И вот Ларри говорит мне: "А ты не хочешь сравнить свою статистику со статистикой Кинг?" Он, конечно, не сомневался в том, что шансов у меня все равно нет. Но я прислушалась к совету Ларри и обнаружила интересную вещь. Если процент попаданий второй подачи у меня оказался ненамного выше, чем у Кинг, то первая удавалась мне в этом турнире намного лучше. Такая информация дала кое-какие надежды. "Ну, - думаю, - при второй ее подаче (а она всегда почти у всех теннисистов слабее первой) я сумею остро атаковать".

Финальный матч стал одним из лучших в моей жизни. Первая победа в крупном турнире. И каких игроков обыграла! Почти всю десятку проверила!

В Филадельфии разгар весны, в городских скверах зацвела вишня. Я в голубом платьице вышла на улицу, душа моя от счастья буквально разрывалась. В тот день, на вечернем приеме, меня пригласили играть в одной команде с Кинг. Московской девочке с Масловки Оле Морозовой предлагают выступать в команде "Филадельфия флайерс", где основной спонсор Элтон Джон, второй - Дик Бутэрро, менеджер радио Филадельфии, а капитан и тренер команды - Фрэд Столли. "Оля, спрашивал Дик, - что надо сделать, к кому обратиться, чтобы тебя отпустили в Штаты. Хочешь, я пошлю телеграмму Брежневу? Если будешь играть, мы купим квартиру тебе, квартиру родителям, пригласим твоего мужа, твоего тренера, дадим медицинскую страховку, питание, машину и, конечно, будут гонорары". У меня крылья выросли от этого предложения, как от признания в любви, хотя я прекрасно понимала, что, если б со мной позвали бы и всех руководителей советского спорта с их женами, в те годы подобное приглашение было пустым звуком.

Я без всякого сожаления вспоминаю сегодня тот далекий вечер весны 1974 года. Тогда я позволила себе помечтать и представить, что буду жить не на Бакунинской, где у нас с Витей была двухкомнатная квартира, а в районе, где живут миллионеры Филадельфии, на одной лестничной площадке с Билли-Джин Кинг, - в конце концов мне стало очень смешно.

Конечно, предложение мне сделали фантастическое. Нетрудно себе представить, если бы оно оказалось реализованным, какая польза была бы не только для меня, но и для всей нашей сборной, тренируйся я какое-то время вместе с Кинг, а главное, я бы занималась у Столли - классика современного тенниса, человека с феноменальной техникой. Даже тогда, когда ему уже перевалило за пятьдесят, наблюдать за его игрой было огромным удовольствием.

Вернувшись в Москву, я рассказала о предложении американцев. На этом дело и кончилось. Наверное, надо было использовать даже минимальный шанс: писать письма на самый верх, обратиться к маршалу Гречко, который любил и понимал теннис... Но я целиком полагалась на тренеров Спорткомитета, а они, естественно, понимая, что нужна долгая борьба и миллион бумажек с объяснениями, при этом абсолютно никак не заинтересованные в возможном контракте, даже и не начинали никакого движения. Только говорили: "Вот здорово! В Филадельфию приглашают, к Кинг, в один клуб!" На этом все и закончилось.

Впервые обыграв Кинг, я почему-то решила, что так будет теперь всегда. Я искренне думала: "Приеду играть следующий турнир в Хилтон-Хет, всех уберу". Моя победа над первой ракеткой мира для советского тенниса оказалась столь значительной, что меня с ней поздравил председатель Спорткомитета Сергей Павлов, сам увлекающийся теннисом. Тогда это событие казалось экстраординарным, а ведь так естественно, что спортивные руководители обязаны поздравлять спортсменов с успехом. И те, кто забывает поздравить спортсмена, по сути дела, оскорбляют его.

...В том же 1974 году в полуфинале открытого первенства Италии я уступила 19-летней американке Крис Эверт, но выиграла с ней парную комбинацию. С Эверт я играла и в финале Исборна, проиграла ей и там, но опять мы выиграли с ней соревнования пар. Год получился урожайным: я дошла до финала первенства Франции и заняла на нем первое место в паре с Крис Эверт. Но самое главное его событие для меня - игра в финале Уимблдонского турнира, где я проиграла все той же Крис Эверт. 1974 год - пик моей спортивной карьеры. Я вошла в элиту мирового тенниса, мое место в течение нескольких лет было в первой десятке. Меня узнавали в Лондоне и Нью-Йорке, чего нельзя сказать о Москве. К концу такого счастливого года меня посеяли под вторым номером на открытом первенстве США, то есть посчитали, что по силам я вторая теннисистка одного из самых престижных турниров. Тем же летом я благополучно проиграла первенство Европы, но мне, честно говоря, было не до него. Я готовилась к "Ю.С. опен".

Приехав в Форест-Хилл, местечко под Нью-Йорком, или, точнее, на окраину этого огромного города, где тогда традиционно проводился "Ю.С. опен", я тренировалась с утра до ночи. Казалс меня предупреждала: "Оля, прекрати столько играть, смотри, у тебя будет плохо с ногой". И как в воду глядела. Накануне турнира мы сыграли с Крис тренировочный матч, потом она предложила еще немного поразмяться. Начали тренироваться, и тут я почувствовала, как устала. Эверт просит кинуть ей свечу. Она с Казалс и Кинг называют меня Олга-сан. "Олга-сан, пожалуйста, по-следнюю свечу". Я подбрасываю мяч, она бьет, и я, неутомимая, бегу за ним. Нога у меня подворачивается вправо, потом влево, я падаю, а встать не могу. Приносят носилки, нога распухает на глазах, и меня отправляют в госпиталь. В приемном отделении спрашивают: есть ли у меня страховка, деньги? Интересуются моим адресом, папой, мамой, родственниками. Я бы, наверное, на стенку полезла, если б не приехала сразу "скорая", а в ней, еще по дороге, на мою ногу натянули какой-то сапог, сделанный внутри из льда. Я долго отвечала на вопросы, а когда стало ясно, что денег у меня нет, мое лечение оплатил клуб. Выйдя из госпиталя на костылях, пришла на корты смотреть продолжение турнира, уложив на соседние кресла свою ногу с костылем. В это время, в другом городе США, Алик Метревели и Теймураз Какулия, вместе с ними был и Евгений Владимирович Корбут, играли турнир. Естественно, мое появление на стадионе показали по телевидению, вечером звонок от Алика: "Морозова, что случилось?"

Американский врач приказал, чтобы нога все время была в холоде. Из больницы в гостиницу меня с моими костылями тащила на себе мама Крис Эверт, маленькая и стройная женщина, потом меня повезли в нашу миссию, к советскому врачу. Он сказал: "Тепло, тепло и только тепло!" Американский врач по-преж-нему требует: "Холод". Наконец, приезжает Метревели: "Ну что, Морозова, допрыгалась!" - "Понимаешь, Алик, один врач говорит "холод", другой - "тепло", как же быть?" - "Значит, надо по очереди, сперва холод, потом тепло", - безапелляционно распорядился Метревели.

Наконец, гипс сняли, я начала ходить, и Уэйд, на глазах которой меня увозила "скорая", попросила: "Оля, только на корт не выходи". В моей правильной жизни иногда происходили и происходят, не без помощи собственного очень правильного характера, совершенно глупые вещи. Мне, например, назначают встречу в девять, и хотя я знаю, что тот, кто договаривался со мной о свидании, никогда в девять не придет, я бегу, задыхаюсь, чтобы успеть вовремя, а человек приходит к одиннадцати. Уэйд меня предупредила: "Если ты потерпишь, травма твоя на две недели. Выйдешь на корт - на четыре месяца". Но что же делать, когда на траве Форест-Хилл полагалось на разминку только двадцать пять минут и все время распределено заранее? Так как я в числе сеяных игроков, да еще и вторая, то мне давали минут на десять больше. Катя Эбенхауз, моя подруга из ФРГ, записана на тренировку вместе со мной. Я, конечно, согласна с Уэйд, но как же Катя? Она из-за меня не поиграет на траве? Я выхожу на корт, хотя не могу на ногу наступить, и разминаюсь эти тридцать пять минут, разменяв их в итоге действительно на четыре месяца. Еще долгое время после того, как нога зажила, я легко могла бегать в сторону, но взять резкий старт вперед у меня не получалось.

Никак не удавалось поставить мне диагноз, пока знаменитый хоккейно-футбольный врач ЦСКА Олег Маркович Белаковский, к которому я попала, не познакомил меня с Яковом Михайловичем Коцем - специалистом по электростимуляции. Оказалось, что у меня сдвинулась косточка. Сухожилие, которое прикрепляется к ней, как показал рентген, никак не может поставить косточку на место. Яков Михайлович Коц меня вылечил. С августа до зимы я не выходила на корт, пропустила первенство СССР, тренироваться начала только в декабре. Казалось, новый, 1975 год не сулит мне ничего хорошего, но в январе я уже отправилась играть в Австралию. В Аделаиде обыграла Гулагонг и успокоилась.

...Первые мои значительные успехи в спорте совпали с началом моей семейной жизни. Как мы поженились? Витя за мной ухаживал с детских лет. Следовательно, свою преданность он мне доказал, и наступил момент, когда нам уже не оставалось ничего другого, как пожениться. Мне хотелось полной самостоятельности и независимости, которые, как мне казалось по молодости, должна дать собственная семья. Свою руку и сердце Витя предложил давным-давно, других претендентов я и не искала. Мама считает, что она о нашем намерении пожениться узнала случайно, подслушав наши планы, которые мы строили, сидя на кухне, сообщив позже о них отцу. На самом деле все выглядело куда смешнее. Витя раз двадцать пять приходил то с тортом, то с цветами, но храбрости на дальнейшее у него не хватало, не поворачивался язык сказать то, что полагалось. И в какой-то уже, наверное, двадцать шестой визит он попал в ту минуту, когда меня за что-то ругала мама. "Ты мне надоела, - возмущалась она, - хоть бы кто-нибудь тебя замуж взял". - "Можно я возьму?" - прошептал Витя. Маме сразу стало плохо, а папа всю ночь не спал и почему-то страшно возмущался Витиным поведением. Это потом он стал считать Витю лучшим в мире зятем.

После принятия такого важного решения я уехала в Австралию на тридцать пять дней. Перед отъездом мы пришли в загс, но заявление у нас брать отказались. По правилам загса заявление подавать полагалось за три недели вперед, а не за два месяца. Присылать в Москву заявление из Австралии? Подобное никто еще не делал... И в это время теннисистов пригласили в Моссовет. Там нас принимает зампред исполкома Пегов, с которым я ездила в Америку. Ничто так не сближает советских людей, как совместное пребывание за рубежом с суточными, которые, по-моему, ниже прожиточного уровня безработных. "Анатолий Михайлович, - сказала я, - у меня не берут заявление во Дворце бракосочетания". - "Кто у тебя не берет заявление, Олечка? Когда ты хочешь расписаться?" - "Двадцать пятого февраля". - "Да ты что, ты же армейка, надо двадцать третьего, в День Советской Армии". Я подумала, спорить здесь не буду, а во дворце поменяю, как хочу. Он тут же позвонил директору дворца и сообщил, что Морозова придет двадцать третьего и в этот день надо зарегистрировать ее брак. Когда мы с Витей пришли заполнять бланки, я заикнулась по поводу двадцать пятого. В ответ: "Нам сказали из Моссовета - двадцать третьего", и таким тоном, что стало ясно, обсуждению решение Моссовета насчет моей собственной свадьбы не подлежит. Так мы и поженились в День Советской Армии, как сказал Пегов.

II. В КОМПАНИИ ЛУЧШИХ

Каждый из последующих рассказов, о ком бы он ни был, - это, простите, все же рассказ обо мне. Лучшие годы моих спортивных выступлений связаны с героями этой главы, вот почему, когда я говорю о них, я говорю и о себе. Я играла против и играла в паре со многими хорошими спортсменами. Каждый из них в моей памяти. Но для своей книги я выбрала лишь несколько имен тех, кто оказал наиболее сильное влияние на мою спортивную судьбу.

АННА ДМИТРИЕВА

Аня - начало моего тенниса. У нас с ней был один тренер, значит - один жизненный стержень, то есть одинаковая цель, да и линия достижения этой цели (не только спортивной) оказалась похожей. Я считаю, именно воспитание Нины Сергеевны держит нас вместе. Были и сложности в наших отношениях, и расходились мы, но в итоге снова оказывались рядом, и должна сказать, что очень дорожу дружбой Ани и берегу ее. Дмитриева не только была выдающейся спортсменкой, она и замечательный человек, в любой ситуации всегда держалась достойно, не терялась. Никто, как Аня, не способен найти время, чтобы помочь тебе, когда в твоей жизни наступают тяжелые дни.

Первый раз я увидела Дмитриеву, когда Нина Сергеевна разрешила нам, одиннадцатилетним, присутствовать на ее тренировке. В то время Ане уже помогал и Сергей Сергеевич Андреев. На деревянной лавке у динамовских земляных кортов мы сидели замерев. То, что я не шевелилась, глядя, как играет Дмитриева, я хорошо помню. Как-то на тренировку к Дмитриевой не пришел кто-то из спарринг-партнеров, и нас, шмакодявок, отправили на другую сторону корта принимать, а точнее, бегать и подавать ей, отрабатывающей подачу, мячи. В группе "помощников" Дмитриевой оказался весь будущий цвет советского тенниса: Марина Чувырина, Таня Чалко и я. Можно представить, с каким чувством мы выходили против чемпионской подачи! Аня била, а мы счастливо вздыхали: "А-ах!" Позже мне Аня рассказывала, что она обратила внимание на то, что никто из девчонок ее подачу не принимал, кроме одной маленькой и черненькой. Так и она меня запомнила.

Мой папа знал спорт, как большинство мужчин, хорошо. Поскольку мы жили у стадиона "Динамо", папа болел за динамовские команды. Футбол, русский хоккей, потом хоккей с шайбой - самые интересные для него виды спорта. На динамовском катке папа научил меня кататься на коньках. Думаю, что моя спортивность - это от папы. Однажды он пришел ко мне на тренировку и увидел, как на первом корте играет Дмитриева. Он восторженно заявил мне: "Если у тебя будут такие горящие глаза, как у нее, ты будешь хорошо играть!"

Потом, когда мои спортивные успехи пошли вверх, я стала чаще ее видеть. Но никакого внимания на меня она не обращала. Даже тогда, когда я стала участвовать во взрослых соревнованиях. Даже тогда, когда Аню попросили сыграть со мной в паре на кубке Москвы, она сыграла одну игру, но все равно ее внимания я не удостоилась. Или она делала вид, что меня не замечает?

Но когда я попала на свой первый сбор, в первую команду страны, присматривала за мной, шестнадцатилетней, Дмитриева. Нина Сергеевна поехать не могла и доверила меня ей.

Как только я вошла в состав сборной, сразу одержала две победы: над Бакшеевой и Дмитриевой, первой и второй ракетками страны. Аня видела, что я как спортсменка расту, появление соперника ни у одного лидера, естественно, никогда удовольствия не вызывало. А здесь мало того, что девчонка твой конкурент, ты еще ее и воспитывай. Аня умом понимала, что теннисисткой я обещаю стать неплохой, но есть же еще и сердце.

После игры в финале Уимблдона в 1974 году в сборной СССР только два человека меня не поздравили - Володя Коротков и Галя Бакшеева. Было ужасно неприятно и тогда, неприятно вспоминать это и сейчас. Аня же при встрече сказала: "Когда я узнала, что ты вышла в финал, мне было тяжело. Почему этого не сделала я? Но я себе же и ответила: "Аня, ты должна быть выше своих чувств, ты сама виновата, что этого с тобой не произошло". Я ее понимаю. Тем не менее, когда я вернулась домой с турнира, одна из первых поздравительных телеграмм пришла из Коктебеля, где Аня тогда отдыхала.

Я помню, как звонила из Лондона: "Я выиграла еще один матч!" Витя только удивленно промолвил: "Да?" Было неясно, чему он удивляется - то ли моей победе, то ли звонку из Лондона, в то время звонок выглядел почти такой же неожиданностью, как и мои победы. Долгое время Москва была единственным пунктом, дозвониться до которого из любой точки мира проблема. Первый раз я позвонила домой, когда обыграла Гулагонг в финале Куинс-клаба, накануне Уимблдона 1973 года. Я сказала телефонистке: "Я обыграла Гулагонг и хочу сообщить об этом мужу". - "Ах, это вы обыграли Гулагонг?!" И Москву мне дали через минуту.

В Лондоне гастролировал Большой театр. Композитор Кирилл Владимирович Молчанов, отчим Ани, в то время директор Большого театра, пригласил нас с Аликом Метревели на спектакль. "Спартак" Хачатуряна я впервые увидела в Лондоне. Когда я вошла в финал и моя фотография красовалась во всех газетах, Кирилл Владимирович "сокрушался": "Оля, о тебе пишут больше, чем о Большом театре". Мы, в свою очередь, пригласили Кирилла Владимировича и Владимира Васильева, теннисных фанатов, на Уимблдон, но прийти они не смогли - Михаил Барышников, "сбежав", улетел в Америку, поэтому они дальше своей гостиницы выходить уже "не желали"...

В 1968 году Аня родила второго ребенка, маленького Митю. Она звала меня, к большой моей гордости, купать Митю, поскольку одна не управлялась. Старший Митя, папа младшего, отбывал воинскую повинность. Хотя служил он актером в Театре Советской Армии, домой его отпускали редко. Аня звонила, назначала время, и я приходила поливать трехмесячного Митю из большого кувшина. Мне казалось, я помогала Ане воспитывать ребенка.

Я никогда в жизни не курила. Ни разу в моей жизни не было случая, заставившего бы меня взять сигарету. Аня курила всегда, даже в годы активных занятий спортом. "Оля, пойдем курнем!" Призыв означал, что она будет курить, я - сидеть рядом, потому что в эти минуты Аня любила поговорить, а я внимательно ее слушать.

Первые шаги на Уимблдоне мне ставила Дмитриева. Она рассказывала мне о лучших теннисистах, учила правильно смотреть теннис. Она говорила мне: "Когда ты смотришь какой-либо матч, ты должна смотреть не только на красоту игры как специалист, ты должна смотреть на технику, постановку ударов, выяснять, чем различаются школы, как это можно использовать, и уж потом наслаждаться остроумными комбинациями, но все, все оставлять в памяти". Спустя годы я с благодарностью вспоминала эти уроки, которые помогали мне в свое время как игроку, а потом уже и как тренеру.

Мне было интересно с Аней, и я ей всегда немного завидовала. Когда Аня говорила о новых стихах, о которых я, как и все, слышала, но не читала, я отбивалась приблизительно так: "Конечно, Евтушенко запросто приходит к тебе домой и читает свои стихи, а мне его книжку еще достать надо". Круг друзей Ани всегда был необыкновенно широк и интересен. Ее отец - известный театральный художник, мама - замечательная актриса, отчим, после смерти отца, композитор Кирилл Молчанов. Аня выросла в артистической среде и дышала в ней легко и просто. Со знаменитой балериной Екатериной Максимовой она писала вместе диктанты. Аня рассказывала о своих друзьях детства, ставших международными знаменитостями, с такой простотой, что невольно становилось завидно. Я встречала в своей жизни много детей знаменитых родителей, но в отличие от них Аня никогда этим не кичилась. Более того, она относилась к своей, как казалось мне, необычной жизни как к вполне рядовой, стремясь в ней выразить себя, доказать свое "я". Аня сумела дважды это сделать: и в спорте, и после спорта.

Я сталкивалась и с таким отношением к себе, когда мне указывали, иногда и не очень деликатно, что я из рабочей семьи, следовательно, мы стоим на разных ступенях общественной иерархии. Я обычно жалею таких людей. Они, как правило, занимают в жизни не свое место. У Ани даже приблизительно ничего подобного в характере не водилось. Конечно, сыграли свою роль и воспитание, и глубина ее души, и ее ум.

Я уже говорила об Аниной черте приходить на помощь в решающий момент. Я не собиралась после рождения ребенка оставлять спорт, решила, что буду восстанавливать форму и какое-то время еще поиграю. Когда кто-то из спортсменок делает подобное, я восторгаюсь, преодолеть этот порог совсем не просто.

Самое страшное, что после рождения ребенка ты вдруг видишь, что никому не нужна. Я не говорю о родственниках и близких. Ты не нужна тем, кто играл с тобой в одной команде, с кем делила радость побед и горе поражений, и тренер забывает твой номер телефона. Ты уже в спорте не существуешь, ты все должна доказывать заново. Ситуация невероятно тяжелая, тем более что ты полностью обезоружена отсутствием формы. Аня прошла этот путь дважды и успокаивала меня, обещая поддержку. Со дня рождения Кати она звонила мне каждый вечер и рассказывала, что и как надо делать с ребенком. Теребила Аня меня не случайно, потому что я вернулась из роддома с такими мыслями: "Ну все, я родила, а остальное меня не касается". Но вскоре поняла, что Витя боится даже дышать в сторону ребенка, мама за тридцать лет опыт растеряла, и получилось, что все заботы лежат на мне, деваться некуда. Мама потом мне говорила, что я носилась по квартире с таким суровым лицом, что она боялась подойти не только к ребенку, но и ко мне. К тому же мама заболела, тяжело и надолго, через несколько дней после того, как я вернулась из роддома. Каким-то образом Аня почувствовала, что творится у нас дома.

Аня звонила и спрашивала, как у Катеньки животик, как она спала, плакала ли? Обычные жизненные заботы, обычные слова, но они успокаивали. Она находила на них время, а у кого-то не нашлось.

Когда Кате исполнилось три месяца, Аня сказала: "Все, ты должна восстанавливаться". Да и я понимала, наступил предел, еще чуть-чуть, и мне уже прежнюю форму не вернуть. Но каким образом попасть на площадку? Я же кормила Катю. И тогда Аня обсудила с моей мамой вопрос о выделении времени для моих тренировок. Кстати, мама с того времени полностью попала под Анино влияние. Позже, когда у меня случались сложности во взаимоотношениях с мамой, - ей казалось, что теннис я люблю больше, чем дочь, - их урегулировала Аня. Она объясняла маме нашу цель, не забывая отметить, как далеко мы еще от нее находимся. Аня говорила маме: "Знаете, Анна Илларионовна, если Оля сейчас не начнет играть в теннис, ей будет потом очень трудно, а может быть, вообще про спорт надо будет забыть". Мама гнула свое: "Как же Катя, ведь ее надо кормить?" - "Не волнуйтесь, я буду привозить Олю точно к кормлению". Аня приезжала на своей машине, я заканчивала утреннее кормление дочки, одевала тренировочный костюм, и мы ехали на ЦСКА, где она выводила меня на корт. Я играла максимум полчаса, еле-еле перебивала мяч, принимала душ и приезжала к следующему кормлению. Аня уже не выступала, и свое подвижничество объясняла желанием похудеть. Вроде бы она и не занималась мною специально. Но я знала, что свое время тратила она ради меня. Похудеть она могла совершенно спокойно, играя с кем-нибудь другим, кто бы еще и сам возил ее на тренировки.

Летом 1978 года в Аргентине проходил чемпионат мира по футболу. И хотя не могу сказать, что я страстная болельщица, но сидела у телевизора, получая удовольствие от артистичной игры бразильцев. Как грациозно, как красиво они бегут! Я глядела и думала: "Боже мой, как легко они двигаются. Неужели и ко мне вернется прежняя легкость". И тут же начала рядом с Катиной кроваткой делать разминку для пресса, чтобы поскорей ощутить радость того состояния, когда мышцы полностью тебе подчиняются, когда можешь доставать любые мячи.

Когда дело дошло до серьезных тренировок, Вите пришлось взять отпуск. Но с началом интенсивных занятий Катя сразу отказалась от моего молока. Точнее, после первой же серьезной тренировки она отвернулась от материнской груди.

Катя родилась 25 мая, а в декабре в Австралии должен был начаться Кубок мира, командное первенство мира среди женщин. Я спросила у старшего тренера сборной - тогда им был Шамиль Тарпищев, - буду ли я играть за команду? Если меня не собираются брать, я и торопиться не стану с возвращением формы. Шамиль сказал, что сборная на меня рассчитывает. Я немного удивилась, но в то же время мне было приятно услышать, что он в меня еще верит. В конце концов, я оказалась в Австралии, причем первым номером, поскольку мой авторитет в мире держался по-прежнему высоко. В то время правила были другие, и моя классификация, несмотря на перерыв, осталась прежней.

Эстафету у Ани приняли Кирилл Владимирович Молчанов и Володя Васильев, они оба регулярно ходили играть в теннис на ЦСКА. Стоял октябрь. Конец сезона, все игроки разъехались на отдых, теннисная жизнь начиналась с середины ноября. Утреннее время, когда нет занятий с детьми, самое свободное, поэтому директора и солиста Большого театра пускали на крытый корт ЦСКА. И Кирилл Владимирович и Володя, конечно, знали, что я только что родила, но они не понимали, как мне трудно играть.

Пропущен был всего лишь год. Год я не играла. Как только после первенства СССР 1977 года я вернулась в Москву и мне сказали, что я беременна, врачи сразу запретили мне играть. Сейчас, по-моему, советуют активно двигаться, буквально до последнего дня перед родами. Я считалась, как говорят, старороженицей, и меня берегли. Я очень хотела иметь ребенка и поэтому внимательно прислушивалась к любому совету врача. Приходила на тренировки, помогала молодым. Должна сказать, что дни беременности были самыми спокойными и счастливыми днями в моей жизни. Я чувствовала себя прекрасно, я наконец была хозяйкой в доме, готовила обеды мужу (ему такая жизнь тоже нравилась), ходила в музей, в театр... в Москве гастролировал балет Бежара, я с мужем пересмотрела все его постановки. На первом спектакле Витя очень нервничал, на втором уже немного успокоился, а после третьего ему даже стало нравиться ходить на балет. Я посещала все выставки, помня о примете, что в моем положении надо смотреть только на красивое. Я твердо следовала этому правилу.

...Наконец заговорил и мой характер. Обычно я играла в паре или с Володей, или с Кириллом Владимировичем, Витя становился против меня, так невольно они меня разбегали. Мои партнеры, естественно, оставляли для меня большую часть площадки, вроде бы заслуженный мастер спорта, к тому же Морозова могла бы взять на себя игру. Я уступать не привыкла, приходилось бегать за каждым мячом. Витя, конечно, развлекался как мог. Любая Витина свеча моему партнеру казалась необыкновенно сложной, а я должна была эту свечу, где бы ни стояла, достать. Каждое ускорение смертельно мучило меня, но я заставляла себя его делать, при этом еще и старалась показать, что мне совершенно не тяжело. Смешно говорить, но благодаря своим партнерам из Большого театра я вновь почувствовала, что могу двигаться.

К середине ноября я вошла в ритм своих обычных тренировок, к моим занятиям подключился тренер сборной. Теперь я уже целенаправленно готовилась к Кубку Федерации.

Я испытывала огромную радость, что снова в команде. Пусть подумают обо мне нехорошо, но по дороге в Австралию я надеялась хорошо выспаться. Катеньке тогда шел шестой месяц, и она никак не хотела спать по ночам. И хотя муж вставал к ней регулярно, я все равно просыпалась. Наступило трудное время, ведь я уже начала работать с полной нагрузкой и должна была иметь нормальный сон. Тем не менее никак не получалось проспать целиком всю ночь. Можно отдать Катеньку на ночь к бабушке, но тогда бабушка днем будет валиться с ног.

Витин отпуск прошел, второго, понятно, ему никто не дал, и жизнь моя становилась с каждым днем все ужаснее. Мне говорили: "Как ты хорошо подготовилась к Кубку Федерации!" А как я готовилась? Утром вставала ни свет ни заря (Вите завтраки я уже не готовлю, это ясно), готовила еду Кате. Кормила ее кашей, мыла, убирала и заворачивала. Пока кормила, готовила новую порцию каши. В это время приходил Витин папа. Катечка, уже укутанная в одеяло, выезжала на прогулку. Огромная, тоже укутанная, бутыль с кашей ожидала ее возвращения. Пока Катя с дедушкой гуляли, я садилась в машину и отправлялась на тренировку. К половине десятого выскакивала на корт. До половины двенадцатого тренировалась. Пятнадцать минут душ, к двенадцати я вылетала из зала. До часа я должна была купить продукты для дома, для Кати, для мамы и тети, которые лежали в больнице. Мама и тетя Катя попали в соседние больницы это единственное везенье, что они друг от друга неподалеку расположились. Я возвращалась домой с полными сумками, а дедушка привозил с прогулки Катю. Кормила ее, вновь перепеленывала. Катя не засыпала после второго кормления, мы с ней общались, разговаривали, а я попутно готовила обеды - для дома и двух больных. К шести часам возвращался с работы Витя. Катя, как почетный приз, передавалась ему, а я уезжала к маме и тете. Конечно, мне помогала семья брата, сына тети Кати, поэтому я моталась по больницам не каждый вечер, но через два дня на третий обязательно. Утренняя часть моей жизни не менялась полгода, вечерняя разнообразилась, но последние месяцы перед выездом тренировки проходили уже и вечером.

Вот почему, летя на командное первенство мира, я эгоистично мечтала отдохнуть и отоспаться. Но как только я села в самолет, меня стало грызть беспокойство, такого щемящего чувства я не знала никогда: страх за ребенка. Что с ним? Ему ведь шесть месяцев, а ты его оставила! Пусть даже с самыми близкими людьми - мужем и мамой, но оставила! Весь долгий перелет я себя уговаривала, что могу выспаться, никто ведь не кричит, не мурлычет, не курлычет. Я требовала от себя: засни! Но заснуть не могла, хотя всегда хорошо спала в самолете.

В Австралии, когда мы вышли из самолета, нас встретила 35-градусная жара. У Лены Елисеенко даже лопнули сосуды на ногах. Синяк был размером в маленькую дыню. Первый матч со сборной Швейцарии. Как играла, не помню, но чувство, что умереть могу прямо на корте, в памяти осталось. Я бежала за мячом с таким ощущением, что тащу за собой привязанную к ноге гирю. Ноги не слушались, руки не слушались, но выиграла.

Второй матч был со сборной Румынии. Я играла с Ружечи, которая входила в десятку мира, да и команда Румынии считалась тогда сильной. Выиграла я первый сет, во втором мне стало ясно - сейчас лягу на корт, а встать уже не смогу. Тарпищев на переходах обдувал меня, обмахивал полотенцем, лил на голову воду, какие только процедуры он не проделывал, все казалось бесполезным. Какими-то дикими усилиями, при счете 3:3, я выигрываю подачу Ружечи. Я сажусь и думаю: "Оля, тебе осталось выиграть два гейма, надо сделать это сейчас, иначе ты помрешь на площадке, если игра затянется до третьего сета". А Ружечи отказалась играть дальше, она повредила колено. Прежде я всегда ее обыгрывала, и до того, как она вошла в десятку, и после. Мне показалось, что Ружечи побоялась продолжения матча. Она только что победила на турнире в Японии, где отлично сыграла, и, видно, не хотела получать отрицательные эмоции. Таким образом, в нашем активе было второе очко. Я обычно играла после Наташи Чмыревой, а она в своем матче победила.

В третьем матче мы встретились с командой Югославии. Моей соперницей оказалась Мима Яшовец, тоже входящая в десятку мира, и ее я обыграла в двух партиях. Так мы вышли в полуфинал, где встречались со сборной Австралии. Чмырева проиграла свою встречу, и в финал мы не попали, так как проиграли пару, но я победила в трех партиях Турнбул, также представительницу первой десятки. Крис Эверт и вся американская команда болели за меня. Поддержка американок меня буквально потрясла.

Когда мы вернулись в Москву, в ЦСКА проходил зимний международный турнир, я и на нем сыграла. После турнира комплексная научная группа сборной СССР по теннису проводила обследование. И, по ее данным, выходило, что мне нельзя было играть в теннис, а тем более невозможно было обыграть четырех спортсменок из первой десятки. Анна Петровна Скородумова, которая много лет работала в КНГ, говорила мне, что она никак не могла понять, как можно в таком состоянии вообще двигаться на корте. Я смеялась, шутила, что измерения они провели неправильно, а скорее всего, я настолько талантлива, что и в таком состоянии способна обыгрывать представителей первой десятки. Рассуждая серьезно, должна признать, что своим возвращением в спорт обязана Ане Дмитриевой.

Дмитриеву я никогда не называла Анной Владимировной, всегда Аней, но никогда не говорила ей "ты". Равенство возникло позже, когда Аня оставила спорт.

Многие теннисисты обижались на то, как Дмитриева комментирует их матчи. Я полагаю, что, великолепно зная теннис, она заслужила право на личное мнение. А тот, кто не согласен с ней, пусть ее опровергает. Часто меня упрекали в том, что наши мнения совпадают. Я не видела в этом ничего плохого. Я, как и Дмитриева, считала, что советский теннис может достичь больших успехов. Конечно, ее комментарии не для пятидесяти тысяч человек, профессионально разбирающихся в теннисе, а для миллионов, не знающих, что такое кросс или дропшот. Многие впервые знакомятся с теннисом, и лишний рассказ об Уимблдоне не должен раздражать тех, кто про него уже знает.

Слишком большая эмоциональность Ани, когда она ведет репортаж с теннисных соревнований, оттого, что она любит свой родной вид спорта и очень хочет ему помочь.

Немногие знают, что Аня замечательная хозяйка и кулинарка. На любом домашнем дне рождения она накрывала стол не только обильный, но и изысканный. Аня как-то в шутку мне сказала, что ей надо было открыть кооперативный ресторан. Она считала обычным делом приготовить какие-то розетки с куропатками. Причем она говорит: "Что тут особенного, купила куропаток, пощипала..." Когда я вспоминаю, что в каждой куропатке граммов сто мяса, я замираю от восхищения перед ее терпением. Для меня же два часа, проведенные на кухне, непозволительно потерянное время. Она и ест так же аппетитно, как и готовит. Я очень любила обедать с Аней, потому что вместе с ней не питаешься, а наслаждаешься этим действом.