Первый турнир, предваряющий Уимблдон, проходил в Бэкнеме, предместье Лондона, в графстве Кент. Милый городок с замечательным крикет-клабом, которому в восемьдесят восьмом году исполнилось сто лет. На крикетных полянах размечают корты и на идеально ровных газонах играют в теннис. Жили мы в уютной гостинице, где команда потом останавливалась еще не раз. Сразу обратили внимание на то, как много стариков в гостинице.

Оказывается, в Англии пожилые люди нередко доживают свой век именно в гостиницах, снимая годами один и тот же номер. Там отличный сервис, в пять часов они собираются за обязательным чаем, потом играют в лото или карты, гуляют.

Запомнился один старичок, по нашим понятиям, типичный англичанин - седой, с большими усами. Он постоянно сидел в огромном кресле. И каждый раз, приезжая в Англию и заходя в гостиную отеля, я смотрела, сидел ли он там в кресле, и если сидел, значит, в мире все в порядке.

Нам подавали английские завтраки - бекон и поридж (овсяная каша), которые я сразу полюбила. За обедом старшие подшучивали над младшими, Сережа Лихачев каждый раз за десертом говорил: "Оля, ты же первый раз в Англии, посмотри, какие птички в саду!" Я поворачивалась посмотреть на птичку, и у меня тут же исчезал сладкий пирог. Когда мы садились за стол - а на отсутствие аппетита я не жаловалась, - Аня говорила: "Ну, Оля, ты будешь отличным игроком, все, кто хорошо ест, хорошо играют в теннис". В то время я могла есть за двоих. Мне все было в новинку: холодные супы вечером, пироги с фруктами на десерт. Располнеть я не боялась, поскольку очень много двигалась.

В свой первый сезон за рубежом я играла сразу пять матчей в день в одиночном разряде (в турнирах до шестнадцати, восемнадцати и двадцати лет...) и еще один в парной комбинации. В пару мне дали англичанку. Я с ней совершенно не могла общаться, так как в школе учила немецкий, да и на нем, кроме "ин ди шуле гейн вир" и "их либе дих", я больше ничего не знала, так что сражались молча. К вечеру ноги становились буквально каменными. В турнире "до восемнадцати" я выиграла, "до двадцати одного" играла в полуфинале. Но если к концу матчей стало меньше, то покоя мне уже не давал Сергей Сергеевич. Он работал над моей подачей до тех пор, пока у меня плечо не отваливалось.

Впервые я увидела теннисную элиту. Турнир в Бэкнеме собирал в то время всех, кто приезжал на Уимблдон: Мария Буэно, Маргарет Корт, Билли-Джин Кинг. В Бэкнеме было хорошо потренироваться, потом принять участие еще в одном турнире, в Куинс-клабе и, наконец, Уимблдон. Клуб в Бэкнеме отнюдь не фешенебельный - теннис тогда еще не давал таких сумасшедших денег - деревянное строение, маленькие кабиночки с занавесками. Но мне все казалось удивительным, как на другой планете. Ведь даже руки нужно было мыть не так, как дома. Два крана над умывальником, в одном горячая вода, в другом холодная, закрывается раковина пробкой, наливается нужная по температуре вода, и в ней полощутся. Мы же привыкли умываться под проточной водой, поэтому приходилось открывать поочередно то один кран, то другой.

Можно представить мое состояние, когда рядом в раздевалке переодевалась знаменитая Маргарет Корт. Дмитриева, глядя на меня, посоветовала "подойти и ущипнуть Корт", чтобы убедиться, что та обычный человек. Но еще долго мне не верилось, что все, кто входит в элиту, такие же люди, как и остальные. Всего лишь один раз за матч я обвела Буэно, один-единственный удар, а помнила я о нем целый год. Прошло девять лет, в 1974 году в США на Форест-Хилл ко мне подошла Буэно и предложила играть с ней пару. А в то время скажи мне кто-то, что Буэно захочет играть со мной в паре, я бы долго смеялась над этой шуткой.

Я еще раз повторю, что Сергей Сергеевич брал меня в Англию с какой-то своей тренерской задумкой, но не от уверенности, что я смогу выиграть юношеский Уимблдон. Только став сама тренером, я поняла его сомнения. Когда Наташа Зверева впервые поехала на юношеский Уимблдон, я надеялась, что она выступит хорошо, но знала, как нелегко это сделать, впервые играя на траве. Я знала, что девочка она умная и талантливая, у нее есть шансы на победу, но не высказывала своих мыслей вслух, так как шансы эти мизерные: трава есть трава, покрытие необычное, играть на нем тяжело.

Такие сомнения одолевали, видимо, и Андреева, и ужасно, когда спортсмен о них узнает. Я сидела в одном из деревянных павильончиков на женской половине раздевалки, которая была отделена от мужской лишь тонкой перегородкой, и собирала свою сумку, Аня еще принимала душ. За перегородкой беседовали Андреев и Метревели. Я не прислушивалась к их разговору, но вдруг услышала свою фамилию и насторожилась. "Алик, что ты думаешь о Морозовой?" - спросил Сергей Сергеевич. "Я полагаю, что она ничего не выиграет. Уж если Иванова ничем не выделялась, то ей что здесь делать", - ответил Алик. Какая обида захлестнула меня, передать невозможно. Я начала рыдать, стараясь, чтобы мои всхлипывания не слышали за перегородкой. Захлебываюсь, но остановиться не могу. Выходит Дмитриева из душевой: "В чем дело?" Пытаюсь пересказать услышанное. "Да перестань, Сергей Сергеевич всегда сомневается..." Не помню, какие слова нашла Дмитриева, но она меня успокоила. А ту случайно подслушанную фразу запомнила на всю жизнь. Может быть, именно тогда ко мне пришло убеждение, что лучше я себя чувствую, когда ставят против меня - тогда уж я обязательно выигрывала.

До того разговора в раздевалке мне все в окружающей жизни нравилось. Я могла часами слушать Аню, часами смотреть теннис, часами просто сидеть на траве. Мне нравились розы, нравилось гулять по улицам, наших лидеров раздражала езда на автобусе, мне же она доставляла удовольствие. Нравился даже журчащий звук автомата, выдавливавшего из себя билет, на котором было написано: "9 пенсов". А какое там было мороженое! Спустя много лет я стала к нему относиться, как к куску льда с химией. А тогда мне казалось, нет ничего вкуснее! Апельсиновое, малиновое, клубничное. Кончик носа моментально выдавал, какое мороженое я купила. Что такое суточные, которые надо экономить для больших и важных покупок, мне было неведомо.

Кстати, первые дни мне никто денег не выдавал, я ходила без единой копейки, а мне так хотелось мороженого. В конце концов, Сергей Сергеевич, заметив мой взгляд, наверное, такой же, как у Буратино, когда он мечтал попасть в кукольный театр, спросил: "Ты что, мороженого хочешь?" - "Очень", выдохнула я. Он мне дал одиннадцать пенсов. Попросить свои суточные я стеснялась, выдать мне их потребовала Аня.

В Куинс-клабе меня допустили в основную сетку, но я там быстро вылетела. Наступил день юношеских состязаний Уимблдона. И первый же матч очень тяжелый, с немкой Катей Эбенхауз. Я проигрывала ей 2:5 в решающем сете и с невероятным напряжением сумела все же победить. Вся команда сидела на трибунах, переживая за меня. К тому времени наша команда была уже свободна от игр. Только у нас с Володей Коротковым оставалась возможность реабилитировать сборную. Отослать неудачно выступивших ребят на Родину было сложно, самолеты Аэрофлота летали раз в неделю, а услугами других компаний мы ни тогда, ни позже старались не пользоваться. Поэтому команда в полном составе ходила болеть за нас, юниоров.

Если не ошибаюсь, взрослые играли утешительные соревнования - "плейт". Проигравших в первом и во втором круге соединяли в дополнительную сетку. Позднее аутсайдеры играли "плейт" даже с призовым фондом.

Остальные матчи для меня складывались легко. Финал я играла с Ракель Гизгафр из Аргентины. Спустя годы она стала тур-директором большого турнира в США и несколько раз приглашала участвовать в нем моих девочек. В 1985 году мы с ней отпраздновали двадцатилетний юбилей нашего финала. Выпили по бокалу шампанского за собственное здоровье, отметив, что все еще существуем, все еще приезжаем на Уимблдон, правда, в другом качестве.

Моя победа на юниорском турнире родилась не тогда, когда я играла на кортах Уимблдона, а значительно раньше, когда праздновали такую же победу Галины Бакшеевой на стадионе в Лужниках. Должна сказать, что если я постоянно о чем-то думаю, то, как правило, эти мечты сбываются. Когда мне было лет двенадцать, в Москву приехали известные теннисисты. Я подавала им на корте мячи. Играли Сегура, бьющий двумя руками слева, Хоад, Траберт, Маккинли. Они выступали на Малой спортивной арене в Лужниках при переполненных трибунах. Профессионалов пригласила Советская федерация тенниса на несколько показательных матчей. И в день начала этих соревнований чествовали Галю Бакшееву, которая в тот год выиграла юношеский Уимблдон. Шла она, восемнадцатилетняя, очень красивая, кудрявая и с ярко накрашенными губами - по моде тех лет, - вдоль всей арены с огромным букетом цветов. До сих пор ее помнят на Уимблдоне, как суперзвезду, как голливуд-скую диву. Привлекательная внешность, прекрасная фигура плюс красивая техника игры - все это делало Бакшееву кумиром публики. И, возвращаясь в тот день домой, я подумала: "Неужели и я смогу так, как Бакшеева?"

Когда я дошла до финала, Сергей Сергеевич сказал, что две самые главные соперницы уже пройдены. А Ракель, которая сумела обыграть фаворитку, не считали конкуренткой для меня. Мы играли с ней на первом корте, а это почти как центральный: тебя так же выводят, такие же трибуны. И комната ожидания та же, где собираются все сильнейшие. Мы начали финал, в первом же сете 3:0 в мою пользу. И вдруг мысль: "Неужели как Бакшеева?" Через секунду 3:3. Я забываю о Гале и выигрываю 6:3. Второй сет, опять 3:0, и опять та же мысль: "Неужели как Бакшеева?", и снова счет сравнялся. Я собралась и выиграла. Ракель расплакалась в конце второго сета, но я помнила слова Нины Сергеевны после матча с Наташей Грант: "Нельзя жалеть на корте своего соперника". Меня поздравляли, обнимали. Вечером был банкет.

О том, что мне обещала Аня в Москве - пойти со мной купить красивое платье, - она, конечно, забыла. Хорошего платья у меня не было. Однажды перед каким-то приемом Аня меня выручила своими нарядами, но, замечавший все Томас Лейус спросил, почему я в платье Дмитриевой? И впредь я зареклась надевать чужое.

Все собирались на банкет, когда я объявила, что никуда не пойду. "Как же так?" - удивилась Дмитриева. "Да, вот ты обещала, что мы пойдем купим платье, не купили. Туфли мне тоже не купили, а на маминых я каблуки стерла..." Аня понимает, что оправдываться в этот момент бесполезно, начинает меня уговаривать. Море слез, я красная как свекла. "Боже, - стонала Аня, - надевай любое мое платье". - "Нет, не надену я твое платье, потому что Лейус прошлый раз сказа-а-ал..." Но если платье я еще могла взять у Ани, то ее туфли на меня не налезали. Тут Ане присылают поклонники букет роз, а она, хитрая, заявляет: "Смотри, тебе цветы прислали". Казалось, как можно в такое поверить, но я поверила. Хитрость с цветами удалась: как, тебе прислали розы, а ты не идешь. Затем Лейус пришел извиняться к шестнадцатилетней девчонке. Появился Алик с туфлями на невероятно высоком каблуке и сказал: "Надень". Он купил их жене брата. Туфли оказались мне маловаты, но они привели меня в такой восторг, что теперь уговаривать меня идти на прием не пришлось. Впервые в жизни меня напудрили, чтобы скрыть мою зареванную физиономию. И вот мы едем на бал! Я уже знала, по рассказам Ани, что мы попадем в огромный зал, где красивые люстры, белоснежные столы и все действие происходит как бы внизу, в партере зала, куда надо будет спуститься по высоким полукруглым лестницам. Аня вспомнила, что первый раз надела туфли на высоких каблуках именно на уимблдонский бал... и упала на лестнице. Мысль "не свалиться" сидела в голове как гвоздь, наверное, поэтому я поскользнулась, но, к счастью, не упала.

Володя Коротков тоже стал победителем юношеского Уимблдона, и нам полагалось открывать бал вместе со взрослыми чемпионами.

У взрослых победили Маргарет Корт и Эмерсон. Мы с Володей должны были выйти в вальсе вслед за ними, но я пыталась отказаться от заслуженной чести туфли я уже сняла, вновь их надеть было совсем нелегко. К тому же на каблуках я сравнивалась ростом с партнером, и мне казалось, что мы будем выглядеть не совсем красиво на таком роскошном балу. На самом деле я просто трусила.

На следующий год на таком же балу я чувствовала себя уже уверенно, да так разошлась, что, когда я кончила танцевать, Гарри Хопман, великий Хопман, который создал австралийский теннис и знаменитую австралийскую команду, сказал: "За то, как ты танцуешь, я не задумываясь взял бы тебя в свою команду". Хопман уже умер. Много лет тому назад он переехал в Америку и там открыл несколько теннисных академий. Гарри Хопман был знаменит в мире тенниса своей феноменальной интуицией. Лейвер, Роузвол, Столли, Эмерсон, Ньюкомб, Александер - вся эта прославленная австралийская плеяда выросла под его внимательным взором, прошла через его руки, руки человека, требующего железной дисциплины. Когда тебе такой великий тренер, как Гарри, говорит, пусть в шутку, что он тебя берет в свою команду, ты понимаешь, что чего-то в теннисе стоишь.

Моя победа, видимо, окончательно укрепила наших тренеров в мысли, что будущие успехи в женском теннисе все же связаны со мной. И правильно сделали, что не заставили меня играть еще раз в юношеском Уимблдоне. В свое время Наташа Зверева участвовала в нем дважды, но не потому, что я, став тренером, перепроверяла, сильнее ли она своих ровесниц: Зверевой нужно было попасть на Олимпий-ские игры в Сеул, и первое место на юношеском Уимблдоне давало такое право. Так вот, играть два раза юношеские турниры, если человек выиграл такого рода состязания, я считаю бессмысленным. Уже открыта дверь в большой теннис, и надо составлять новый календарь только из расчета на взрослые турниры.

Мне повезло, на следующий год я уже сражалась на взрослых турнирах, хотя и проигрывала. Странная вещь, как-то быстро забылось, что мы долго проигрывали, прежде чем начали побеждать. И уже потом - сперва от Шамиля Тарпищева, когда он стал тренером сборной, потом от меня - сразу начали ожидать не-обыкновенных результатов. Я счастлива, что на нашем тренерском счету было много побед и суперфиналов, но сколько же турниров было мною самой проиграно, пока я дошла до своих побед и финалов.

Победа в 1965 году на юношеском Уимблдоне - мой старт в мировой теннис. Но только тогда, когда мы с Аликом в 1968 году вышли в парный финал Уимбл-дона, ко мне пришла уверенность, что я смогу так же играть и в одиночном разряде, что мне по силам состязаться со знаменитостями. Для становления спортсмена крайне важна уверенность в реальности поставленной задачи.

В 1966 году я проиграла в первом круге взрослого Уимблдона Трумэн, которую потом все время обыгрывала. На юношеский турнир взяли Розу Исланову. В газете написали: "К опытным - Дмитриевой, Бакшеевой, Морозовой присоединилась молодая Исланова". Роза была старше меня.

Да и какой там "опыт"? Один только страх. Ведь с прошлогоднего Уимблдона я не провела ни одного турнира за рубежом. Это гораздо позже составляли специальные графики турниров, позволявшие спортсменам держать форму круглый год. А в мою бытность, сыграв с Рози Казалс, я встретилась с ней только через год. Она удивилась: "Как, ты пропускаешь Карибские турниры?! Тебе же все сначала придется начинать". Уверенность к игроку приходит в том случае, когда он постоянно видит своих соперников. Если же теннисист изолирован, он никогда, даже при самых больших способностях, не поднимется высоко. Талант Метревели не загорелся на теннисном небосклоне так ярко, как талант румына Илие Настасе, потому что у него не было возможности выбирать турниры. Это была наша, может быть, главная беда, о чем мы в то время и не подозревали.

Следующий, 1967-й - важный для меня год. Я уже "кусала" наших ведущих, а летом выиграла Спартакиаду народов СССР - медаль Спартакиады считалась более весомой, чем медаль первенства СССР. Со Славой Егоровым мы выиграли микст. В декабре - январе всегда проходил Кубок Москвы и за ним турнир памяти Зденека Зигмунда. Турниры включали и парные и смешанные соревнования. К нам накануне зимы приходили выбирать партнерш, как говорила смеясь Нина Сергеевна, "женихи", и она отдавала им своих "красавиц".

Егоров вначале выбрал Чалко - для Тани это была выгодная "партия". Слава входил в десятку страны. Следом за ним пришел Юра Хохлов, позже ставший членом Федерации тенниса; Юра левша, он хорошо играл, и хотя никогда не был суперпартнером, всегда считался надежным спортсменом. Он попросил у Тепляковой Чалко. "Таню забрали, - ответила Нина Сергеевна, - а ты возьми вот эту девочку, Олечку Морозову, она хорошая". Юра мялся, мялся, но согласился. Мы с ним выиграли первое место. На следующий год он пришел: "Где Морозова?" "Взяли Олечку, Егоров взял!" - был ответ.

Со Славой Егоровым мы долго выступали вместе. Отец его - известный хоккейный тренер - серьезно занимался сыном, а Слава взял шефство надо мной. У нас с ним сложились замечательные отношения, и мы любили играть в паре. У Славы был своеобразный стиль: острая первая подача и прекрасная игра с лета. Егоров в то время считался лучшим сеточником в стране. Так позже стала играть и я. Часто партнер в миксте играет небрежно. Он вроде бы уже снизошел до того, что вышел с женщиной на корт. К Славе это не относилось. Он и на занятиях создавал такие ситуации, что и ему и мне было интересно, в его тренировках постоянно присутствовал игровой момент. В те времена с кортами была огромная проблема: два на "Динамо", два в ЦСКА и два на "Шахтере", вот и все. Когда Нина Сергеевна приглашала мальчиков к нам на тренировку, для них это тоже была возможность лишний раз потренироваться. Слава вообще к спорту относился крайне ответственно, занятий не пропускал. Когда я перешла в ЦСКА, мы стали часто тренироваться вместе, не меньше, чем раз в неделю. А это много для девушки, с которой занимается один из ведущих в стране теннисистов. Помогал мне и динамовский теннисист Слава Минаичев.

В Москве на Малой арене в Лужниках мы со Славой Егоровым в полуфинале Спартакиады выиграли у Дмитриевой и Метревели, а в финале - у Ивановой и Лихачева, тогдашних знаменитостей.

Сергей Лихачев по праву считался сильнейшим парным игроком, а у Аллы была самая сильная подача. Как мы выиграли? Наверное, за счет моей отличной реакции, в меня все время били, как обычно в миксте бьют на партнершу, а я отбивала. Мы разыграли комбинацию, я выхожу к сетке, Слава хочет бросить свечу, но получается, что он накидывает мяч Лихачеву, который стоит в двух метрах от сетки. И я в двух метрах. Лихачев бьет "сквозняка" (то есть пушечный, сквозной, все пробивающий мяч) на меня. Лихачев всегда бил в женщин, особенно в Дмитриеву, когда та ему "изменила" с Метревели. И как-то раз он в нее попал. Однажды и в меня сумел влепить мячом. У Николая Николаевича Озерова была такая теория: партнерша должна сразу после розыгрыша подачи отходить в сторону и больше не мешать. Но я не уходила. Лихачев бьет изо всех сил в меня - я отбиваю мяч! Тот взлетает странной полугоркой точно под смеш. Сергей бьет второй раз. Я опять отбиваю! Опять какой-то дурной свечой. А момент самый сложный: счет по геймам равен. Сережа стоит около сетки, свеча у меня срывается, мяч летит крученый, от обода, перелетает Лихачева и падает в корт. Мы выигрываем сет. Сергей стал кричать на Иванову, но ничего уже поделать не мог, он играл хорошо, но Алле в этот день не везло.

Я завоевала первую в жизни золотую медаль. Обычно по окончании чемпионата страны гимн не играют, руку пожали, медаль повесили и разошлись. А тут, на Спартакиаде народов СССР звучит гимн. Мне восемнадцать лет (те восемнадцать, наверно, как сейчас четырнадцать), стою не дыша по стойке "смирно", и вдруг Метревели, на пьедестале, хватает меня за коленку. Тут я как дала ему по голове! Он только пробурчал: "У, характер".

Четвертого августа, на следующий день после награждения, у Метревели родился сын. По-моему, утром пятого об этом событии знал весь Советский Союз. Алик позвонил всем, кому мог, чтобы сообщить о рождении Ираклия, так он назвал первенца.

В 1967 году меня не послали на Уимблдон. Николай Николаевич Озеров, в то время председатель столичной Федерации тенниса, считал, что выступление в составе команды Москвы на Спартакиаде школьников важнее. Все думали, что я буду переживать. Но было некое обстоятельство, позволившее мне, к удивлению многих, равнодушно отнестись к такому дикому решению. Дело в том, что капитаном женской сборной Москвы назначили меня, а капитаном муж-ской сборной - Витю. Мне было все равно, кто поедет на Уимблдон, у меня начинался роман, и мы вчетвером - Вова Молчанов, по прозвищу Музыкант, Катя Крючкова, Витя и я гуляли белыми ночами по Ленинграду. Жили мы в гостинице на стадионе имени Кирова - десять человек в комнате. Всю команду как-то повезли в Петергоф, и, естественно, через десять минут мы с Витей остались вдвоем, отстав от экскурсии. Меня вызвал Лев Михайлович Агаян и с неистребимым армянским акцентом сказал: "Оля, я понимаю, ты звезда. Я понимаю, ты чемпионка Уимблдона, но ты не имеешь права отделяться от коллектива". Я отпарировала: "Лев Михайлович, так это коллектив от меня отделяется..." Тот месяц, что я не поехала на Уимблдон, был незабываемым.

Самым трудным противником для многих была на Спартакиаде Офелия Папаян из Грузии. Маленькая девочка, но боец, трудно пробиваемая на задней линии. Мы обыгрывали все команды под ноль, наконец встретились с командой Грузии. Победили и ее, а я легко выиграла матч у Офелии. По-моему, это был финал, судя по тому, как бурно нас поздравлял Озеров. В то время популярность его достигла в стране апогея. Но он не считал зазорным ходить на наши детские матчи, приносить команде после победы букеты цветов и торты. Озеров уезжал в Москву, снова возвращался в Ленинград и тем самым создавал атмосферу огромной важности, ты ощущал себя человеком, выполняющим государственное задание. Наверное, поэтому все хорошо играли.

Теннис теннисом, но мы мечтали увидеть, как в два часа ночи на Неве разводят мосты. Лев Михайлович обещал нас отпустить посмотреть эту ленинградскую достопримечательность, но только после финала. Мне же после финала надо было сразу садиться в поезд и отправляться на взрослую Спартакиаду. Витю тоже включили в основной состав, и он уезжал вместе со мной. Тогда я пошла к Агаяну: "Лев Михайлович, это нечестно, все будут мосты смотреть, а мы, первые номера, не будем?!" - "Я тебе разрешу персонально, сказал Лев Михайлович, - но дай мне слово, что завтра выиграешь финал. И что в половине третьего будете уже дома". Мы дали Агаяну слово. Домой, правда, пришли в половине седьмого, но финалы выиграли.

Озеров считал, что победа в спорте - событие неординарное и к нему надо относиться, как к празднику. Николай Николаевич был горячий патриот Москвы и все время старался разбить пару Дмитриева - Бакшеева. Он говорил, что Дмитриева должна играть не с киевлянкой Бакшеевой, а со мной, москвичкой. Аня и Галя выигрывали в паре чемпионаты страны, и я совершенно не понимала, зачем надо разбивать их пару? Но Николай Николаевич, видя, что я на подходе, хотел создать на много лет в Москве сильнейшую пару.

Все теннисные праздники в моей юности связаны с Николаем Николаевичем. Все юбилеи Нины Сергеевны организовывал Озеров. Благодаря его принадлежности к артистической среде, в гостях у теннисистов побывали чуть ли не все театральные звезды и кинознаменитости того времени. Идея создания сильного тенниса в Москве, по-моему, не давала Николаю Николаевичу спокойно спать. Он окружил команду празднично-театральным флером и был настоящим шефом своей сборной. Во всяком случае, я знала: возникнут у меня проблемы, мне есть к кому обратиться. Николай Николаевич, не раздумывая и не откладывая, отправлялся со мной в райисполком хлопотать о квартире, потому что Морозову никто не знал, а Озерова знали все. На помощь он не скупился. Когда стало известно, что мы с Витей собираемся пожениться, Николай Николаевич восстал против столь скудного на фантазию празднества, как обычная свадьба. Он решил, что свадьба должна быть торжественной и проводить ее надо на корте с вручением молодоженам ключей от новой квартиры. Я была не только молода, но и глупа, не воспользовалась заманчивым предложением. Согласись я на представление, Николай Николаевич в лепешку бы разбился, но ключи от двухкомнатной квартиры достал. Но я заявила, что и так большую часть своей жизни провожу на теннисном корте и хотела бы свадьбу сыграть за его пределами. Озеров, конечно, расстроился, но на свадьбу пришел и был прекрасным тамадой, не хуже Метревели.

Патриотизм Николая Николаевича зашел так далеко, что он без всякого восторга воспринял мои с Аликом успехи в миксте, мы ведь не были московской парой, и, как мне кажется, осуждал, что я играла в паре с Крис Эверт и Вирджинией Уэйд. Он считал, что на худой конец лучше играть с молодой Мариной Крошиной из Донецка, чем добиваться высоких результатов с иностранками.

Однозначно к "слабости" Николая Николаевича относиться нельзя. Я тоже не против того, чтобы была единая команда, командный настрой и командный дух, но, с другой стороны, класс партнерш-соотечественниц был еще не высок и очень не хотелось проигрывать в первом круге. Все же приятно побеждать на открытых первенствах Франции и Италии. Мы были с Крис Эверт и в полуфинале Уимблдона. Справедливости ради замечу, что в паре с Мариной Крошиной спустя несколько лет мы выиграли открытое первенство США на крытых кортах.

Следующий, 1968 год для меня оказался нелегким. Переехав в Москву, на "Динамо" стала тренироваться Бакшеева. Начали накаляться страсти. Нина Сергеевна старалась, чтобы я ничего не замечала, но нервозность нарастала и скрыть это было трудно.

Ничего в жизни предсказать нельзя: пытаешься сделать так, чтобы все шло спокойно и гладко, а спортивные результаты не растут. А когда все идет наперекосяк - вдруг приходят победы. Я вышла из школьного возраста и вновь попала на Уимблдон, но не могу сказать, что успешно выступила в одиночном разряде, в паре же с Метревели мы дошли до финала. Это была сенсация.

В том же году весной в Париже, перед открытым первенством Франции, проходил Кубок Федерации, неофициальный женский командный чемпионат мира. Впервые на нем разрешили выступать и совет-ской сборной. Я считалась третьим номером после Дмитриевой и Бакшеевой. В Париж мы попали послед-ним самолетом, там началась всеобщая забастовка. Обычно теннисные соревнования во Франции организованы хорошо и четко, но тут возникали бесконечные проблемы, начиная с отсутствия бензина и кончая уборкой улиц. Тем не менее соревнования не отменяют, и мы начинаем играть. Бакшеева на первом номере, Аня на втором, я в запасе, меня допускают играть только в паре. Чуть ли не в первый и в последний раз я вышла на матч вместе с Галей. Мы играли, по-моему, против итальянок, и очень удачно. Но Кубок Федерации мне запомнился не матчами, не банкетом в ресторане на Эйфелевой башне, а тем, что мы стали свидетелями настоящей революции, о чем я расскажу дальше.

Из Парижа через Москву мы отправились с Бакшеевой, но уже без Дмитриевой в Лондон. За границей у нас с Галей складывались вполне нормальные отношения, чего нельзя было сказать об отношениях дома, и причиной тому была старший тренер "Динамо" Светлана Алексеевна Севостьянова. Создавалось впечатление, будто, прилетая в Москву и проходя таможенный контроль, мы оставляли за таможенной стойкой нашу взаимную уважительность. Было обидно и неприятно. Я даже тренироваться с Галей боялась, так как занятия превращались в сплошную нер-вотрепку.

Несмотря на мои отдельные победы, Бакшеева, безусловно, в то время была лидером. Многие считали, что Галя - будущая звезда мирового тенниса и финалистка Уимблдона. Но прогнозы могли обрести реальность только в том случае, если бы Бакшеева работала, как, например, Маргарет Корт, теннисистка ее поколения. Но Галя как будто специально делала все, чтобы надежды ее поклонников не оправдались. И Дмитриева, и я следовали своей линии в жизни, и время показало, что мы оказались правы. У Гали, конечно, были и своя цель, и своя линия, но ничего не исполнилось из того, что ей прочили. Возможно, виной тому обстоятельства. Но, скорее всего, она избирала не те пути. Она по-своему любила теннис, но трудно понять, что в нем было для нее главным. Мы жаждали победы, Галя же неоднократно заявляла: "Играть надо ради собственного удовольствия". В конце концов жизнь ее сломала, ей пришлось играть в теннис, и играть долго, не ради удовольствия, а ради денег.

Последнее мое выступление на первенстве СССР прошло в 1980 году, Бакшеева все еще играла, хотя она на пять лет старше меня. В шестнадцать лет Галя говорила, что ей теннис надоел (рисовки, конечно, в этих разговорах хватало), и тем не менее продолжала играть и тренироваться и дотянула на корте до сорока. Мы часто в жизни делаем не то, что хотим.

Так вот, в то знаменитое лето, когда я в паре с Метревели вошла в финал Уимблдона, у меня случился тяжелый приступ холецистита. Лежала я дома, меня навещали знакомые и друзья. Приходила и Севостьянова, тренер Гали, говорила всегда массу комплиментов, а между тем, как выяснилось, плела интриги. В начальственных кабинетах она утверждала, что Морозова в финал попала случайно, заняв там место Бакшеевой. К сожалению, точно так же они с мужем действовали, когда подросла их дочь Наташа, неоднократно открыто заявляя, что она будет чемпионкой взрослого Уимблдона: детский Наташа, в начале семидесятых, выиграла.

Мне кажется, мысль о таких победах должна быть сокровенной. В самой глубине души. Достичь таких высот человеку крайне тяжело, слишком много случайностей на этом подъеме. Не верить в себя, сомневаться нельзя, но трубить об этом на каждом углу тоже не стоит. Великий Розуолл трижды выходил в финал Уимблдона и ни разу не выиграл его! Но наше руководство любит, когда ему обещают невероятные результаты. Тебе для этого ничего не дали, ты еще ничего не сделал, а уже обещаешь - удобно и всех устраивает. Вот и слова Севостьяновой упали на благодатную почву. У руководителей "Динамо" стали разбегаться глаза: на кого ставить? Пока начальство решало столь серьезный для себя вопрос - случайно или не случайно мы обыграли чуть ли не все сильнейшие пары мира, я слегла с приступом от перенапряжения. Юрий Анатольевич Чмырев давал мне те же нагрузки, что и моему партнеру Славе Егорову. Юрий Анатольевич занятия вел хорошо, но с перебором, без учета индивидуальных особенностей. Как сейчас помню заснеженную целину поля Центрального аэродрома, что за комплексом ЦСКА, где я бегала наравне с мужчинами.

После холецистита новая напасть - начал нарывать ноготь на ноге, я не то что ходить, ступить на эту ногу не могла. Нина Сергеевна увезла меня на сбор в Сухуми со всей динамовской командой, - приближалось первенство страны. Из всего сбора я запомнила только то, как возмутительно относились тренеры к Нине Сергеевне. Это была зависть, скрыть которую люди не могли. Только один пример. Выгружаемся на сухумском вокзале. Я ковыляю на одной ноге. На перроне все встречающие бросаются к Севостьяновой и Бакшеевой. Ну ладно я, но Нине Сергеевне уже больше шестидесяти, и никому в голову не приходит ей помочь. И мы с ней через все платформы и пути тащим свои сумки и чемоданы. И молодой динамовский тренер, такой современный и общительный мальчик, будто не видит Нину Сергеевну.

Нас с Катей Крючковой и еще одной девочкой поселили в пансионате в трехместный номер. Мы с Катей по очереди спим на раскладушке. А Бакшеева живет в люксе гостиницы "Интурист" с Севостьяновой, гуляет на закрытом пляже. Нина Сергеевна уговаривает меня потерпеть, не срываться до чемпионата Союза. Я терпела, не срывалась, но сыграть хорошо на чемпионате не смогла, проиграла Ислановой, да и Галя не выиграла. Выиграла чемпионат Киви, плакавшая от радости, хотя я до этого слезинки у нее в глазах не видела. Есть такие люди, в них никто не верит, но они, собрав всю свою волю, годами ждут большой победы. Я думала: неужели и я так буду плакать, если выиграю первенство страны?

...В начале 1969 года я ушла в ЦСКА. Это потом у нас проводились зимний и летний чемпионаты СССР, а тогда зимний чемпионат назывался Всесоюзными соревнованиями. Я играла с Бакшеевой в финале этого турнира в 1969 году в Ленинграде. В теннисе важно - во всяком случае для меня - хорошо начать матч. Если же этого не происходило, мне стоило больших трудов повернуть матч в нужное для меня русло, иногда это и не получалось.

В Ленинграде я обыграла Бакшееву. Затем я легко выиграла летний чемпионат в Ташкенте. С 1969 года звание лидера женского тенниса в СССР перешло ко мне. На целых одиннадцать лет. Нельзя сказать, что за все эти годы я никому не проигрывала, но поражения были единичны, один, ну два раза за сезон, и каждое рассматривалось как сенсация. Неудобным соперником в начале семидесятых для меня была Марина Крошина, потом подросла Наташа Чмырева.

Я уже считалась сеяным игроком (сеяные игроки определяются по личному рейтингу перед каждым соревнованием; в общей жеребьевке они не участвуют, их так разводят по сетке турнира, что в первых кругах они между собой не встречаются), когда Чмырева начала играть на Уимблдоне. Наташа по характеру была амбициозна, раздевалка сильнейших на Уимблдоне ее ужасно манила. Несколько раз она как бы случайно приходила туда переодеваться. Но закон есть закон: эта раздевалка только для тех, кто ее заслужил. И надо сказать, несмотря на молодость и явный талант, отношения с игроками высокого класса у Наташи не складывались. Наташа совершенно спокойно могла заявить на пресс-конференции, что Вирджиния Уэйд уже стара и она ее скоро обыграет. Она даже не пыталась ответить более корректно, например: "Вирджиния опытный игрок, но у меня есть шансы". У Жени Бирюковой был слабоват удар справа, и Наташа ей совершенно спокойно заявляла: "Я не буду с тобой тренироваться, у тебя плохой удар, я могу его перенять". И это говорится игроку, который старше тебя, который так же, как и ты, готовится к турниру. Играя матч с Бетти Стове, Наташа умудрилась ей нагрубить, и та просто попросила ее из раздевалки. Мы встретились на Уимблдоне в 1976 году, встретились на центральном корте за выход в число восьми сильнейших. Мне двадцать семь, ей семнадцать. Две русские на центральном корте - исторический момент!

Обычно восьмерка играется в понедельник, мы же встретились в матче в субботу. Светлана Алексеевна Севостьянова в тот день приехала на Уимблдон в составе туристической группы, но на матч уже не успела, смотрела его по телевизору. Говорят, ей сделалось дурно, что ж, ее можно понять, для переживаний повод был: я повела в первом сете и выиграла 6:4, второй проиграла - 4:6, а третий сложился для меня совсем просто - 6:1. После матча, за ужином, подходит ко мне одна молодая теннисистка и говорит: "Теперь мы знаем, кто первый номер в Советском Союзе. Наташа собрала нас и сообщила, что если кто-то хочет узнать, кто настоящий лидер, пусть приходит сегодня на центральный корт". Потом с Наташей в раздевалке случилась истерика. Вела она себя, по крайней мере, странно.

Жаль, что настрой, созданный не без помощи родителей, будто ей все завидуют и стараются помешать, не позволил ей дружить с ведущими игроками. Очень талантливая девочка, с хорошим образованием, много читающая, знающая английский язык. Если б отношения у нас с Наташей складывались добрые, как у меня с Аней, то, тренируясь вместе со мною, она бы только от этого выиграла, как, безусловно, помогли и мне в свое время общение с Дмитриевой и ее опыт. Потенциально она была сильным игроком, на уровне мировой десятки, но, увы, не каждому дано достичь вершины.

НИНА СЕРГЕЕВНА

Нину Сергеевну я считала своей второй мамой. Вот на этом стуле в гостиной, кажется, совсем недавно она сидела. Катя только-только начала ходить. Она крутилась вокруг нее и, естественно, демонстрировала все свои возможности, читала какой-то стих в два слова, делала три прихлопа, два притопа, и, как водится, ее спрашивали: "Катя, кто это?" - "Это мама", - отвечала к общей радости Катя. "А это кто?" - "Это папа". "Это баба Аня". "Это баба Нина". У Нины Сергеевны слезы на глазах. Своих детей у Нины Сергеевны не было, жил в Москве ее племянник с семьей, но близости между ними не возникло. И всю свою нерастраченную материнскую любовь она перенесла на нас, учеников. Она любила нас, как своих детей. Я только забеременела, а Кате уже вязались носки. Нина Сергеевна стала жить моей жизнью, о теннисе она уже не думала, ее заботило теперь то, что я должна быть хорошей матерью, заботило мое здоровье. Сразу изменились и наши тренировки, - я должна была тренироваться так, чтобы ребенок, который жил во мне, развивался здоровым.

Обычно ученик, уходя из спорта, прощается с тренером навсегда - теряется интерес друг к другу. Куда сложнее и драматичнее совершается переход ученика к другому тренеру, и хорошо, если расставание кончается пристойно. Теплякова очень тяжело пережила момент, когда Аня покинула ее. Как же она не хотела никому отдавать свою любимую ученицу, но отсутствие теоретических знаний не позволяло ей растить Дмитриеву дальше. Конфликт начался тогда, когда Аня стала ездить на турниры за рубеж. У нас существовало дурацкое правило: личных тренеров не посылать с учениками, ездили только тренеры сборной, тогда ими были Сергей Сергеевич Андреев и Семен Павлович Белиц-Гейман. К тому же и анкетные данные в те "бумажные" времена были не в пользу Нины Сергеевны: беспартийная, незамужняя, что сразу подразумевает некоторую легкомысленность, несмотря на возраст. Нина Сергеевна могла попасть на турнир только в группе туристов. Труднее испытания для нее нельзя было выбрать: раствориться в массе и не иметь контакта со своим учеником. Я с уверенностью могу сказать: наш теннис от этого только потерял. Ее интуиция, которая привела не одну девочку к большим победам, могла дать результат еще выше.

Нина Сергеевна была против того, чтобы Андреев занимался с Аней. Она ревновала ее. В итоге сама создала ситуацию - или я, или он. Когда подросла я, этой проблемы уже не возникло.

Теплякова не имела ни специального образования, ни институтского диплома, но зато у нее было чутье, внутреннее понимание тенниса, которое давало ей возможность в нем жить так же свободно, как чувствует себя птица в полете. Когда Нина Сергеевна, наученная горьким опытом, увидела, что я выхожу на международный уровень, она давала возможность работать со мной другим. Она говорила: "Будем брать у них самое лучшее". Со мной мог работать любой тренер сборной. Кстати, в США один тренер в баскетболе ставит бросок, другой защиту, третий - работу ног. Нина Сергеевна поняла, что надо использовать знания и опыт лучших специалистов. Вторую подачу, по ее просьбе, мне ставил Святослав Петрович Мирза. Игра с лета и блок на приеме был сделан Сергеем Сергеевичем. Нина Сергеевна не знала такого удара, как блок, в ее время его просто не было, так мощно раньше не били, но интуитивно чувствовала необходимость этого элемента в моей игре.

В том, что наши отношения не осложнились, я думаю, определенную роль сыграла моя мама, которая всегда меня сдерживала, если возникали конфликтные ситуации. Она не уставала напоминать, как много для меня сделала Нина Сергеевна и что ответом могут быть только благодарность и искренность в моих отношениях с тренером. Были моменты, когда я чувствовала, что тренер мне совсем не помогает, хотелось найти другого, который бы рявкнул, заставил... Но есть такое понятие, как порядочность, есть близость между людьми, есть, наконец, признательность человеку, который направлял тебя, не давал сворачивать с правильного пути.

Страшное время в моей жизни - угасание Нины Сергеевны. Но даже последние дни характеризуют ее как необыкновенного человека. Я уже работала тренером, Катьке пошел четвертый год, и я взяла ее с собой на тренировочный сбор. Накануне отъезда, как всегда, я позвонила Нине Сергеевне, предупредила, что уезжаю в Ташкент, сказала, кого беру из девочек в команду и что забираю с собой Катю, мама устала, ей надо отдохнуть. Обычно Нина Сергеевна жаловалась на то, как плохо себя чувствует, но в этот вечер промолчала.

Когда Нина Сергеевна начала жаловаться на здоровье, мы подозревали самое худшее, отвезли ее в больницу, но ничего страшного у нее тогда не нашли. Мы успокоились. Однако Нине Сергеевне пришлось в дальнейшем перенести несколько операций, из дому она выходила все реже и реже, поэтому мы обязательно созванивались каждый вечер. Беседовали по сорок минут, я рассказывала ей обо всем, что делается у меня на работе и дома. Она хотела знать все мои новости они были частью ее жизни. В тот вечер тоже говорили долго. Через день звоню из Ташкента домой, и мама меня ошеломила: "Оля, у нас страшное несчастье, Нину Сергеевну увезли в больницу". Оказывается, она терпела до последнего, понимая, что мама разорваться не может: ей надо возиться с Катей, я же занята на работе... Нина Сергеевна ждала момента, когда мама останется одна и она ей сможет сообщить, как ей плохо. Через пару часов, как я улетела, Нина Сергеевна позвонила к нам: "Анна Илларионовна, терпеть больше не могу, приезжайте, я умираю". Когда мама к ней приехала, пришлось уже вызывать "скорую". В тот же день подключилась в помощь маме и Аня Дмитриева. Жить Нине Сергеевне оставалось недолго. Расставаться с жизнью всякому нелегко, но она держалась мужественно. Наша последняя встреча: я, как обычно, в Москве наездом, пришла в больницу ее покормить, привезла свежий творог с малиной. Она уже ничего не ела, но проглотила ложку творога и одну ягодку. Я ее помыла, протерла, она молчит, я понимаю, ей трудно разговаривать. Мне надо уходить, я пришла ненадолго, но я не могу встать и уйти, невозможно обидеть Нину Сергеевну. Как-то надо выходить из этого положения. Вдруг она говорит: "Олечка, ведь ты же торопишься, у тебя дела, иди, дорогая, иди". Даже в такой момент она все делала тактично. И только после того, как отпустила меня, она повернула голову к стене.

А ведь еще совсем недавно у нее было столько энергии, что казалось, Нина Сергеевна передает ее нам, своим ученикам.

Для меня каждое слово Нины Сергеевны было больше, чем закон, я ценила ее малейшее внимание ко мне. Насколько я помню, теннис меня захватил сразу. Я рвалась на тренировку, на корт, как каторжник на волю. У меня и мысли не возникало променять теннис на что-нибудь другое: например, на танцы, или, как сейчас говорят, дискотеку. И больное горло не могло мне помешать явиться на тренировку. Я думаю, каждому нравится делать то, что у него получается. То, что Нина Сергеевна поначалу меня подхваливала, еще больше привязывало меня к теннису. И если мне давали задание - сто раз ударить об стенку, я меньше ста раз не ударяла. Наверное, я уже пришла с честолюбивыми мыслями, и мне не только нравилось бить об стенку, но и хотелось делать это лучше других.

Первые два года ребенок в спорте держится только на отношении к его увлечению в семье. Нина Сергеевна никого сама не выгоняла, не травмировала детскую душу, не унижала их выставлением из секции. Тех, кто не подходил, она не брала совсем. "Ой, какая маленькая, какая хорошенькая, но толстушечка. Нет-нет, с такой попочкой не надо... Очень миленькая девочка, но мне бы похудее и лучше, чтоб синюшная". Ей нравились быстрые, худенькие. Нина Сергеевна, наверное, единственный тренер в Советском Союзе, у которого не было "блатных" детей. Позже я не знала ни одного тренера, которому бы не навязали детей "по знакомству". И их берут ради того, чтобы другим ученикам жилось легче. Нина Сергеевна даже на дочь Дмитриевой, Марину, которая к ней какое-то время ходила заниматься, не обращала никакого внимания, понимая, что маминого таланта в Марине нет. Она тоже была по-своему честолюбива и хотела воспитывать чемпионов.

Тренер нас учила всему: как стирать теннисные носки и теннисную форму, как форму складывать в сумку, как проверять ее перед тем, как идешь на стадион. Учила нас вязать, следила за тем, что мы читаем. Она, в отличие от подавляющего числа тренеров, радовалась, когда у нас начинались романы. Я, как правило, видела обратную картину, попытку изолировать своего ученика, считая, что сердечное увлечение только ему помешает. А я, как и Нина Сергеевна, убеждена, что романтические прогулки и жар объяснений явление естественное. Это часть жизни, и немалая часть. Другое дело, сам спортсмен, если он профессионал, должен понимать, что любой закон природы имеет свои ограничения и исключения, в нашем случае это нормы спортивной жизни, которая не похожа на обычную.

Нине Сергеевне нравилось, когда за ее ученицами ухаживают мальчики, но она старалась их отбирать, чтобы вокруг нас оставались только хорошие и воспитанные. Когда мой будущий муж начал за мной ухаживать - а он был любимцем на "Динамо", как примерный мальчик, - Нина Сергеевна создавала нам "условия". Если мы вместе летели на соревнования, то у нас обязательно рядом оказывались места в самолете, если ехали в поезде, то попадали в одно купе. Нина Сергеевна любила проводить такие маленькие маневры, которые делали жизнь радостной. И при этом ее группа была самой дисциплинированной. На сборах полагается проверять, когда мы легли спать. Но Нина Сергеевна проверяла обычно только меня, потому что я была девочкой правильной и распорядка никогда не нарушала. Остальных она старалась не трогать: Нина Сергеевна не спрашивала, все ли на месте, а говорила: "Оля, все в порядке?" - "Да, все в порядке", - отвечала я. Все к тому времени разбрелись, я единственная, кто остался в комнате. Она же, спросив, все ли в порядке и получив утвердительный ответ, сознательно обманывала себя, избавляясь тем самым от необходимости читать нам нотации. Некоторым ученикам она доверяла свои тайны. Мне же она рассказывала только веселые истории из своей жизни, вспоминала своих мужей.

"Иногда можно пошутить над мужем. Как-то мы справляли у друзей Новый год. И так он мне надоел: всю ночь ревновал. Мы возвращались домой на извозчике, едем по Кузнецкому мосту, и я его потихонечку - он немного выпил - сбросила с саней. И потом прекрасно догуляла до утра". Возможно, в этой истории много преувеличения, но она отражает характер Нины Сергеевны. Я хорошо знала первого мужа Нины Сергеевны, преданнейшего ее друга, Николая Николаевича Иванова, известного игрока двадцатых годов, ставшего потом одним из высококвалифицированных судей. Николай Николаевич всегда был очень строг, человек старых правил, он, независимо от погоды, пусть на улице даже минусовая температура, заставлял нас играть в белых костюмах. Но Нина Сергеевна, несмотря на его строгость, умела пользоваться его хорошим к ней отношением. Каждый раз, когда составляли расписание игр, она путала расчеты Николая Николаевича. Если она хотела, чтобы я играла в десять, я играла в десять. "Коля, я тебе сказала, ты обязан поставить Олю на десять". И он беспрекословно менял расписание.

"Девочки, - говорила Нина Сергеевна, - жить надо так, чтобы было интересно. Если ты справляешь Новый год, то должна вложить в праздник всю душу. Если ты приглашаешь гостей, то должна каждого из них обожать. От любого момента жизни надо получать удовольствие". Я помню советы Нины Сергеевны и пользуюсь ими по сей день. День приходит, надо получать от него радость, нельзя ничего откладывать на завтра.

Всегда красиво, строго и изящно одета. Англий-ский стиль - обязательно шляпка, перчатки. Этот образ сложился еще в те времена, когда она была "герлс", артисткой знаменитого в двадцатых годах ансамбля московского мюзик-холла. Не "девочкой", не балериной, а именно "герлс".

Она прожила интереснейшую жизнь и имела огромный круг друзей и знакомых. На тренировке могла сказать своей ученице: "Ну, что за выражение на лице, что за тоска? Что тебе, Цфасмана пригласить, чтобы развеселить?" И она действительно могла позвать самого модного эстрадного музыканта пятидесятых годов, потому что он, как и многие другие популярные личности тех лет, был ее другом, впрочем, она этим никогда не хвасталась.

Нина Сергеевна научила нас понимать и любить балет. Я сохранила эту любовь на всю жизнь. Мы знали все секреты и интриги Большого. Нина Сергеевна обожала Асафа Мессерера. И тайно при каждой встрече в карман его пиджака или пальто клала конфету. "Он никогда не знал, - уверяла Нина Сергеевна, - что я в него влюблена". Когда мы с ней однажды пришли в класс Большого и Мессерер, здороваясь с ней, ее поцеловал - им было уже за семьдесят, - она сказала: "Наконец я этого дождалась". Мы стояли рядом в немом восхищении: знаменитый Марис Лиепа, маленькая Оля Зайцева и я. Сцена, проходящая на наших глазах, была невероятно трогательной своей искренностью.

Перед поездкой на соревнования Нина Сергеевна выгребала весь холодильник: "Надо все доесть, чтобы не пропадали продукты". А продукты она всегда держала в запасе, привычка, оставшаяся от войны. "Я выжила в войну только потому, что у меня совершенно случайно оказались запасы кофе", - говорила Нина Сергеевна. Мы не успевали доехать до места, как все запасы из холодильника были съедены. Мы всегда с нетерпением ожидали момента "выгребания" продуктов из холодильника, потому что знали, что у Нины Сергеевны будет чем поживиться. Она собирала разную вкуснятину и деликатесы не для себя, для гостей. Сама же ела чаще всего одну гречневую кашу.

Моя Катя ходила к ней в гости на блинчики с вареньем и сгущенным молоком по сей день это ее любимое блюдо.

Значение первого тренера, с которым к тому же пройдена большая часть твоей спортивной жизни, психологически необыкновенно велико. В Москве в середине семидесятых проходил ответственный турнир: у меня финал с Мариной Крошиной. Я, уже одна из сильнейших в мире теннисисток, прекрасно накануне отыграла турниры за границей, но дома Марина оставалась для меня самым опасным конкурентом.

Лужники, центральный корт. Обычно меня перед матчем разминал муж, мне подходила его манера, но в его разминке в этот раз чувствовалась некоторая легкомысленность. Витя не то что был безразличен к предстоящей игре, он просто серьезно на нее не настроился. Это чувство передалось и мне, в результате такого отношения к встрече я попала в трудное положение. И тут я увидела Нину Сергеевну, которая пыталась создать совершенно другую атмосферу, вернуть мне правильный настрой. Как она это сделала? Она села на скамейку, освободив места справа и слева от себя и предупредив: "Со мной не разговаривать. Меня не трогать и не отвлекать. Я смотрю матч". Конечно, я не слышала, что она говорит, но я сразу ощутила поддержку тренера. Витя что-то ей сказал, она ледяным тоном его оборвала: "Витя, воды!" Я поняла - в этом матче мы вместе с ней. Каждый момент моего передвижения на корте она переживала вместе со мной, это ощущение трудно передать словами, но ее сопричастность моей игре я помню по сей день. Я выиграла тот матч в Лужниках.

При каком бы количестве публики я ни играла, я всегда слышала три голоса: Нины Сергеевны, мужа и мамы. Где бы они ни сидели, с кем бы ни говорили, хотя бы пару слов, но слышала. Нина Сергеевна это знала, может, сама испытывала подобное, поэтому обязывала всех молчать. Маме гнев Нины Сергеевны не грозил, она и так сидела как вкопанная на одном и том же месте, среди публики, с интересом прислушиваясь к тому, что обо мне говорят. Как я понимаю, она получала удовольствие, неожиданно раскрывая окружающим, какое отношение имеет к игроку на корте. В ложу она пересела только тогда, когда я уже стала совсем знаменитой. Витя всегда в ЦСКА стоял в одном и том же углу, Нина Сергеевна тоже практически не меняла своего постоянного места. Три мои опорные точки в матче. Хотя, честно говоря, я не боялась зрителей, так как любила, когда они болели не за меня, а за моих соперников.

Порой складывалось впечатление, что Нина Сергеевна просто живет на стадионе. Невозможно себе представить, что ты приходишь на стадион и не видишь на знаменитом динамовском кругу Нины Сергеевны в белой панаме, белой тенниске и голубом костюме. Вот она ходит, а мы вокруг нее бегаем, словно цыплята за наседкой. Десять лет мы встречались с ней на корте "Динамо", десять лет ЦСКА. Я ровно разделила свою спортивную жизнь между этими клубами. Если у меня тренировка в десять, Нина Сергеевна на корте в половине десятого. Она приходила первой, а уходила последней. (Спустя годы у моей Кати был точно такой же тренер - Валя Сазонова, одержимая, как Теплякова. Фанатизм в работе с детьми - самый благородный вид фанатизма.) В те годы получить корт для тренировки считалось величайшим событием, в Москве их катастрофически не хватало. И как-то зимой нам представилась возможность в течение нескольких месяцев рано поутру играть на закрытом корте. Нина Сергеевна радовалась вместе с нами, абсолютно не задумываясь, что приезжать надо на полтора часа раньше, тем более что утреннюю внеплановую группу ей никто не оплачивал. Она была страшно жадная на время. Ее не любили все тренеры-женщины, с кем она работала, и обожали тренеры-мужчины. Женщины более ревнивы к успехам других. Наверное, поэтому все неприятности в жизни, которые у Нины Сергеевны случались, исходили именно от них, с мужчинами, как правило, она всегда находила общий язык.

Неприятности у нее случались большие, и причиной нередко была я.

Нельзя об этом не рассказать.

В 1968 году впервые в истории отечественного тенниса мы с Александром Метревели, как я уже говорила, вошли в парный финал Уимблдонского турнира. Незадолго до этого события старшим тренером "Динамо" стала Светлана Алексеевна Севостьянова. До нее эту должность занимал Борис Ильич Новиков. Как ни странно, но у Бориса Ильича с Ниной Сергеевной не сложились отношения, разлад произошел то ли на спортивной почве, то ли на житейской, не знаю, во всяком случае, отношения были натянутыми, и приходу Севостьяновой Нина Сергеевна откровенно радовалась.

Прошло время, и стало ясно, что Светлана Алексеевна человек очень амбициозный. В принципе это неплохо, человек всегда должен стремиться чего-то достичь, но дело заключалось в том, что Севостьянова захотела сразу завоевать вершины. Добрейшая Нина Сергеевна предложила ей своих учеников: запиши Севостьянова их себе - она тут же стала бы заслуженным тренером республики. Но тут начали возражать другие тренеры. В каких бы Севостьянова ни была отношениях с Тепляковой, говорили они, она еще слишком молода для такого звания.

Поняв, что выбранный путь неудачен, Светлана Алексеевна повернула ситуацию так, будто во всей этой истории виновата Нина Сергеевна, навязавшая ей своих учеников. Чтобы добиться задуманного, она изменила тактику: уговорила лидера тех лет, Галину Бакшееву, переехать из Киева в Москву. Я не знаю, что произошло у Гали в ее родном городе, но планы их, видимо, совпали. Таким образом, в московском "Динамо" оказываются Бакшеева, на этот момент первая ракетка страны, Аня Дмитриева вторая, я, уже на подходе в ведущие, но пока третья-четвертая, Марина Чувырина четвертая-пятая, еще и Таня Чалко - почти вся женская сборная СССР. Бакшеева становится ученицей Севостьяновой, а Светлана Алексеевна автоматически одним из ведущих тренеров страны. Справедливости ради надо сказать, что спустя десятилетие Севостьянова доказала свое право на это звание, вырастив отличную теннисистку - Наташу Чмыреву, свою дочку.

Всю сложность создавшегося положения я ощутила на себе очень скоро. Оказывается, Севостьянова обещала руководству общества, что в финале Уимблдонского турнира будет играть Бакшеева, а случилось так, что мы с Аликом вошли в число финалистов. Любители тенниса со всей страны поздравляют с успехом, все обсуждают наш результат, а в "Динамо" я сталкиваюсь с совершенно непонятным для меня отношением: полным равнодушием к моему достижению и безучастностью к моей судьбе.

Я прошу, вернее Нина Сергеевна за меня просит, чтобы мне помогли получить квартиру, мы живем в маленькой двухкомнатной квартирке вчетвером, где я в одной комнате с бабушкой, сплю или на полу, или на раскладушке. Но Севостьянова считает, что я молодая и мне пока ничего не нужно. Я, как говорят, "не возникаю". Мы тогда не могли сказать: "Дайте квартиру!" Мы ничего не могли. Первый раз я получила денежный приз, когда выиграла детский Уимблдон, мне заплатили шестьдесят рублей. Это казалось очень высоким заработком.

Я поступаю в институт, дорога каждая минута, а для тренировок мне предоставляют неудобное расписание. Когда готовишься к соревнованиям уже на уровне первой десятки страны, важен каждый час, даже полчаса тренировок. В итоге получается, что квартиры у меня нет, времени для тренировок нет. А я между тем все чаще начинаю обыгрывать Дмитриеву, и ясно, что замахнулась на первое место в стране. Но Севостьяновой мои успехи не нужны. Если я первая, это означает, что авторитет Тепляковой незыблем. И началась страшная резня, Варфоломеевская ночь. Группа Нины Сергеевны - несколько хороших теннисисток получают корт на полтора часа в день в самое неудобное время, а Галя Бакшеева одна владеет кортом два или три часа тогда, когда она пожелает. Все это уже стало переходить за рамки приличия. Я начала возмущаться, Нина Сергеевна поплакивать. Мы пытались бороться. Светлана Алексеевна, в этих "соревнованиях" игрок опытный, делала все, чтобы я взорвалась, и, конечно, ей это удалось. На тренерском совете нам с Ниной Сергеевной устроили судилище. У нас нашли все симптомы звездной болезни. К тому же ее обвинили в том, что всех учеников она забросила ради меня. В общем, мы с ней оказались грязным пятном на бело-голубом знамени "Динамо". Я была в полном отчаянии. Тогда Нина Сергеевна принимает решение уйти из клуба. Она начинает вести переговоры о моем переходе в ЦСКА с Евгением Владимировичем Корбутом, старшим тренером армейцев. Тот соглашается, исходя, видимо, из таких расчетов: "Вот хорошо, Оленьку к себе возьмем. Ну, не будет первой, будет второй, все равно женщин в ЦСКА нет". Он посоветовал Нине Сергеевне, как правильно оформить мой переход.

Я отправилась к Колегорскому, в то время государственному тренеру, и рассказала ему, как мне трудно тренироваться в "Динамо", что в общем-то было святой правдой. Я рассказала и о сложившейся тяжелой ситуации, и о недостатке времени на тренировки, завершив свой монолог утверждением, что я должна перейти в ЦСКА ради того, чтобы расти как спортсменка дальше. В ЦСКА новые хорошие корты, отличные спарринг-партнеры, а главное, спокойная обстановка. На следующий день я уже тренировалась в ЦСКА. Тут и начались настоящие неприятности и собрания с проработками, о которых не хочется ни рассказывать, ни вспоминать. Севостьянова умела убедительно выступать. Я помню, как еще в детском теннисе Светлана Алексеевна увлекала нас на спортивные подвиги. Когда нас с Бакшеевой вызвали на очередной разговор, чтобы мы помирились, стали подругами, Светлана Алексеевна сказала: "Я совершенно не могу понять, почему эти две советские теннисистки не могут жить мирно? Вот если бы я пошла в разведку, то и ту и другую взяла бы с собой, не задумываясь!" После такого заявления, видя, что происходит на самом деле, у меня, как говорят, волосы встали дыбом. Но Севостьянова говорила так страстно и так убедительно, что сейчас мне кажется, что в тот момент она, наверное, действительно так думала.

В 1969 году в Италии впервые проходило первенство Европы, где я должна была играть. Однако в "Динамо" мне сообщили, что выездную характеристику я не получу. И хотя я была совсем неопытна в подобных делах, повела себя на удивление толково. Когда меня стали пугать, что, если я не вернусь в "Динамо", с характеристикой у меня всегда будут осложнения, я ответила, что еду в Италию не на прогулку, а в составе сборной команды страны и если руководство общества считает, что я не достойна звания члена совет-ской сборной и не могу защищать честь страны, то пусть дадут мне соответствующую характеристику.

В 1988 году в Киеве проходил чемпионат страны, и меня пригласила к себе в гости Бакшеева. Сделала вареники, и мы просидели с ней весь вечер как лучшие подруги. Со временем многое забылось, отлетело, а теннис, который нас объединял, остался.

Когда я ушла из родного общества, начали травить Нину Сергеевну. У нее сохранялась большая группа учеников, всех в ЦСКА невозможно было взять, и она осталась в "Динамо", но просила Корбута, чтобы ей разрешили, как и прежде, вести мои тренировки. Это меня устраивало, так как я ни в коем случае не собиралась расставаться со своим тренером. Корбут, которому было выгодно записать меня в свои ученики, на это не пошел. И все же через год Теплякова вынуждена была прийти в ЦСКА, жизнь ее на другой стороне Ленинградского проспекта оказалась невыносимой. Таким образом, "благодаря" Светлане Алексеевне женский теннис в столичном "Динамо" стал потихоньку разваливаться: Бакшеева спустя год возвратилась в Киев, Дмитриева и вовсе оставила спорт.

От обвинений в развале работы Севостьянову спасла ее родная дочь, Наташа, ставшая превосходным игроком. Весь теннисный мир до сих пор вспоминает, как играла Наташа Чмырева. Теперь мы знаем, что ей все давалось нелегко, ее психику надо было беречь, тогда бы не случилось несчастья. Наташа обладала физической силой и завидной выносливостью, ее отец, Юрий Чмырев, как я говорила, тренер по физподготовке, правильно и хорошо ее подготовил. И техническое оснащение у нее было богатое, Севостьянова сумела собрать все лучшее из практики ведущих теннисистов, - это не недостаток, а замечательное качество тренера. Так что Наташе было чем играть, тем более что и характер у нее был спортивный. Но психически она всегда находилась на грани срыва. Были матчи, когда она убегала с корта в раздевалку, - в то время такие поступки еще не наказывались, можно было поднять руку и покинуть на короткое время корт. Иногда она пользовалась этим правилом в течение одной игры неоднократно, причем каждый раз после короткого отсутствия играла феноменально, в этом тоже есть определенная психологическая загадка. Может быть, неустойчивой психика Наташи была от рождения, может быть, изменения произошли в процессе роста этого я не знаю. Но то что проглядели, упустили талантливую теннисистку (ведь она играла на первую десятку мира), в этом я убеждена.

После ухода Нины Сергеевны из "Динамо" там начинает работать тренером Аня Дмитриева. Но как только Севостьянова почувствовала, что авторитет Дмитриевой может повлиять на ее власть и карьеру, она тут же создает ситуацию, при которой Аня вынуждена уйти. Дмитриева становится комментатором Центрального телевидения, за что в немалой степени должна быть благодарна Севостьяновой. Какое-то время выделялись в "Динамо" сестры Юля и Алла Сальниковы, но ушли из спорта и они, кончилось представление "Динамо" в сборной, исчезли динамовские традиции, которые десятилетиями создавались Ниной Сергеевной Тепляковой.

Для Тепляковой самым главным в жизни были не карьера, не власть, не влияние, а ученик и все, что связано с ним. Отношения с другими людьми рассматривались ею с точки зрения того, как те воспринимают ее учеников. Она боролась за нас, стараясь от всего нас оберегать. Чуть ли не каждый тренер в те годы, закончив Институт физкультуры, шел к Нине Сергеевне за советом и помощью, чтобы разобраться в своей новой профессии. Нина Сергеевна обстоятельно рассказывала, что нужно сделать на первом году обучения, что на втором, что на первых уроках, что на сотых, где успокоить, где подстегнуть. Рассказывала, так как не написала ни одного учебника, ни одного методического пособия. Все, что знала Теплякова, было записано и выпущено другими. Нина Сергеевна не обижалась. Она говорила: "Я без образования, мне неприлично иметь учебники". Но она любила, когда к ней приходили за советами.

Став тренером, я обсуждала с Ниной Сергеевной каждый вставший передо мной вопрос, хотя всегда имела свою точку зрения. Общение с выдающимися теннисистками и их тренерами, совместные наши тренировки не прошли для меня даром, и какую-то, пусть небольшую частичку уверенности они мне дали на первых порах. Рано или поздно, но наступил момент, когда я вынуждена была сказать Нине Сергеевне, что из пяти ее учениц трое не поедут на сбор первой команды страны, а тем более на международный турнир.

Я говорила: "Нина Сергеевна, как вы считаете, вот я сейчас еду на Кубок Федерации, Сальникову надо брать?.." Нина Сергеевна замирала. "А Олю Зайцеву?" - спрашивала она. Я молчала. Тут она переставала разговаривать со мной, как со своей ученицей, а начинала "выступать", как на тренерском совете. Другими словами, принималась на меня давить. Но как! Мы обе взмокали у телефона, и наконец я, понимая, что могу сорваться и нагрубить, что допустить было невозможно, пыталась закончить разговор, прощаясь с ней. Но не тут-то было. Нина Сергеевна наседала, она брала штурмом Бастилию. Но и я не сдавалась. У меня тоже характер, я упорствовала. В конце концов она говорила: "Ну хорошо, о девочках мы поговорим с тобой потом, а сейчас скажи, как себя Катенька чувствует". Мы переходим на нормальный тон, нас обволакивает тема домашнего уюта, и нам становится сразу легче.

Сейчас невозможно вспоминать без улыбки, как она боролась за своих девочек всеми правдами и неправдами. Если кто-то говорил, что у Морозовой плохая вторая подача, она могла этому человеку выцарапать глаза. Если кто-то утверждал, что у Танечки Чалко плохой удар слева, а Олечка Зайцева капризная, она могла с этим человеком перестать общаться. Нина Сергеевна нас наказывала по-своему: не подходила во время тренировки, не обращала внимания. Терпеть равнодушие тренера всегда тяжело. Но мы быстро нашли выход из этого сложного положения. Мы знали, Нину Сергеевну достаточно поцеловать, чтобы она простила. Нашей гордости никогда не хватало больше чем на день, потом мы приходили с поцелуями и просьбами о прощении. Нина Сергеевна: "Ну, послед-ний раз". Она любила, чтобы к ней ласкались.

Нина Сергеевна лживости не терпела. Мы ласкались к ней и когда шли с поникшей головой, и когда скакали от радости, но всегда были искренни. После матча, если я выигрывала, целовала тренера, если проигрывала, то Нина Сергеевна целовала меня. Она погладит, успокоит, но никогда не сделает сразу разбора проигранной встречи. Никогда. Став сама тренером, я за собой замечала, что порой сразу говорю об ошибках проигравшей, темперамент меня захлестывает. Я не то что ругаю, но говорю все, что думаю о матче, хотя всегда это лучше сделать позже. Нина Сергеевна же на людях не делала ни одного замечания. Позже, на тренировке, она спокойно возвратится к тому элементу, что был причиной неудачи. Она обладала бесконечным запасом терпения.

После многих лет поездок за рубеж на соревнования в составе туристской группы Теплякова наконец стала ездить как официальный тренер. Это незабываемые истории. Впервые ее официальный выезд произошел в 1968 году. Мы играли во Франции, в Туке, на Кубке Суабо (командное первенство Европы), и она была со мной.

После финала Уимблдона я приехала на Кубок Суабо звездой. Этому обстоятельству Нина Сергеевна радовалась безгранично. Радовалась своему французскому языку, на котором могла произнести лишь несколько слов: "О, мадам!", "Бонжур!" Потом огорченно вздыхала: "Ах, я ничего не понимаю, я все забыла!" Она радовалась всему.