- Он что-то говорил вам об этой рукописи?..

- Да... - профессор запнулся, - говорил, в смысле... можно сказать, что говорил...

Вдова наклонив голову к профессору, полушепотом сказала:

- Я не могу дать ее вам.

- Почему?.. Вы думаете, что...

- Я сожгла эту рукопись... вчера же... как только он скончался...

... На этих ее словах траурная музыка замолкла, зазвучал национальный гимн...

... Чувствуя, как снова нарастает гул в ушах, профессор уставился на сцену, где на горе цветов покоился академик.

Академик уже не давал ему знаков... Громадный желтоватый зал, вдруг сжался, посерел, женщины в черных платьях, сидевшие в первых рядах, словно в каком-то кошмаре, вдруг стали тоньше, и как черные, острые зубья выстроились по бокам, а гроб на сцене вдруг стал расти и уперся ему почти в горло...

...Профессор встал и, цепляясь полами пальто за стулья, вышел из зала...

С трудом добежав до мусорной урны в дальнем конце вестибюля, он, прячась от посторонних, сунул чуть ли не всю голову в ведро, его отчаянно выворачивало от рвотных спазмов...

... Но желудок был пуст. Он достал из кармана пальто платок, вытер губы, и вдруг вспомнил, что уже два дня у него ни крошки во рту не было.

... Вдову заставили сжечь рукопись академика... запретные мысли, о которых он говорил, бесследно исчезли с лица земли, - думал профессор.

... Вестибюль был пустынен. Топот собственных шагов раздражал и без того расстроенные нервы профессора.

... Что же теперь делать?.. - думал он, расхаживая, руки в карманах, по вестибюлю. - Идти и покупать себе саван, а потом вернуться домой, обернуться в него и ждать этого настойчивого, упорного посланца!?.

Профессор почувствовал, что ему хочется кричать что есть мочи, разбить равнодушную тишину этого огромного здания.

... Пара человек в пальто и шляпах, о чем-то тихо разговаривая и не обратив на него внимания, поднялись по лестнице и вошли в зал.

... Отвернувшись к стене, профессор прижался к мраморному подоконнику.

... Все это от нервного расстройства и переутомления... - подумал он и, аккуратно сложив вчетверо, спрятал в карман измятый им, пока сидел в зале, платок.

... Выходит, - думал профессор, - я еще не совсем обречен, у меня еще не оборвалась связь с этим миром, как говорил этот больной переводчик... Если мысль о смерти пугает меня, то значит...

И тут вдруг профессору вспомнилось, как всего лишь вчера маленький академик плакал, уронив голову на руки... Неизбежность ухода из жизни пугала и академика.

... Двери актового зала широко распахнулись. Показался сначала гроб с телом академика, затем несколько венков, за ними стали выходить люди...

... На миг профессору захотелось скрыться из вида, сойти по лестнице, смешаться с людьми, затеряться в толпе... Но тут глаза его встретились с презрительным и гневным взглядом той самой полной женщины в черном платке, сидевшей рядом с вдовой академика, он растерялся и отошел в сторону...

... Гроб проследовал мимо него вниз по лестнице...

- Профессор...

... Это была вдова... Она смотрела на него из толпы, идущей за гробом...

... Опустив голову, он смешался с процессией...

... На части улицы движение машин было остановлено, и над ней гордо и торжественно плыл гроб... Вдова замедлила шаги и пошла рядом с профессором...

- Вы простите меня, профессор... Я увидела, в каком состоянии вы вышли из зала...

... Профессору все еще было плохо. От вдовы академика пахло формалином... Наверное, всю ночь она провела рядом с покойным, которому ввели формалин, чтобы задержать разложение... - подумал профессор, и ему представилось, как в одну из ночей и его тело, напичканное формалином, тоже будет лежать в гробу...

В отличие от академика ту ночь до утра он, наформалиненный, проведет в одиночестве... И только из какого-то угла комнаты на него будет смотреть рябой парень в серой куртке.

- Профессор... - вдова академика мелко семенила, прижимая к груди маленькую сумочку... - Я должна знать, для чего нужна вам эта рукопись...

Проговорив это, вдова вдруг посмотрела прямо в глаза профессору.

- Я...

... Все снова смешалось в его голове... И в этом сумбуре мыслей затерялись слова вдовы. Он почувствовал, что сейчас у него нет сил торжественным шагом идти по этой перегороженной от машин улице...

- Рукопись мне нужна... - проговорил он.

- Профессор... - вдова академика взяла его под руку, - ... я никогда не могла читать его рукописей. Он писал старым, арабским алфавитом... А я хочу знать, чем он занимался в последние годы... Полагаю, я имею на это право.

- Конечно... безусловно... Дело в том, что и я по той же причине хотел прочитать эту рукопись...

- Мне кажется... - вдова поднесла влажный платок к носу, - ...мне кажется, вы от меня что-то скрываете... И он тоже последнее время что-то скрывал от меня...

... С трудом волоча ноги, профессор проклинал себя за то, что пришел сюда, ну, чего хочет от него эта встревоженная женщина, повисшая на его руке так, что, кажется, вот-вот рука оторвется?!. Ведь он не знает, что знает вдова и чего она не знает?!.

- Я теперь понимаю... - женщина, прищурившись, глядела куда-то вдаль. - Все из-за этой рукописи. Все несчастья начались с тех пор, как он начал работать над ней, у него расстроились нервы, ему начали сниться кошмары...

"Начали сниться кошмары..." - несколько раз повторил про себя профессор. Наверное, не только ему, но и бедняге академику снились кошмары. Об этом есть даже какая-то поговорка, думал профессор.

- Именно поэтому я и хочу прочитать эту рукопись... - повторил профессор и обнаружил в душе удивительное спокойствие. - Если бы вы не сожгли ее, я прочитал бы и избавил вас от беспокойства. Но, к сожалению... - профессор замедлил шаг, казалось, и его пальто постепенно пропитывается запахом формалина. - примите мои соболезнования. До свидания... - с этими словами он повернулся, вышел из толпы, поднялся на тротуар, и ни о чем не думая, спрятав руки в карманах, пошел рядом с гробом.

- Профессор...

Вдова снова шла рядом с ним...

- Выслушайте меня, профессор...

Она на ходу раскрыла сумочку и протянула профессору маленькую записную книжку:

- ... Возьмите... Может быть, вы здесь что-нибудь поймете... Это его записная книжка... что бы он ни писал, сначала, делал здесь заметки...

... Профессор полистал книжку... Она была небольшой, величиной с ладонь, красной, потрепанной, некоторые ее страницы пожелтели и выпадали. Почему-то она напоминала сны профессора. Ему казалось, что в тот страшный миг, когда академик боролся с человеком в серой куртке, она выпала из его кармана, точнее, выпала из его сна...

- Покойный последние дни говорил только о смерти... Завещал похоронить вместе с ним и рукопись... А я, дура, в ту ночь, когда он скончался... будто с ума сошла... бросила ее в печку и сожгла... - вдова снова всхлипнула. - А это взяла, чтобы вместо рукописи положить в гроб...

Отдать мне записную книжку это все равно, что положить ее в гроб, думал профессор, перелистывая страницы...

- Профессор, дайте слово, что, прочитав, вы все объясните мне...

- Обещаю... - сказал профессор, пряча книжку во внутренний карман, он ускорил шаг, обогнал и эту беспокойную женщину, и торжественно плывущий гроб с телом, свернул в сторону и пошел вниз по мощенной булыжниками улице...

... На ходу он несколько раз совал руку в карман и поглаживал пальцами ее обложку. Она была мягкой и теплой.

... Пройдя немного, профессор заметил небольшой безлюдный скверик... Выбрав место подальше от чужих глаз, он сел, достал заветную книжку и стал торопливо перелистывать ее, переворачивая оторванные листки.

... Некоторые страницы были исписаны мелкими, кривыми буквами, заполнены маленькими схемами и таблицами... Попадались и совершенно пустые страницы. Потом обрывки слов, цифры...

Он стал про себя по слогам читать эти слова:

"... Он не так не-поз-на-ва-ем, как счи-та-ют лю-ди... Е-го мож-но поз-нать..." Потом снова шли какие-то наспех и оттого неразборчиво написанные слова, обрывки фраз, какие-то дугообразные линии, кубы, ромбы, стрелки...

Он перевернул страницу и, снова разбирая по слогам, смог составить фразу: "... От него лишь душа человека, все ос-таль-ное лишь плод во-о-бра-же-ния. Это..."

... И снова неразборчивая запись, оборванные мысли, пустые страницы, мелкие, непонятные значки, похожие на цифры, отдельные буквы...

И далее опять: "...че-ло-век не-со-вер-ше-нен. Это не-у-дач-ный результат тысячелетнего эксперимента ученого". Рядом с этой записью стояли два восклицательных знака, а затем: "Душа и тело, душа и материя, любовь и каш... кат... киш..."

...Последнее слово профессор никак не мог разобрать. То ли кашемир, то ли категория, или кишечник... Так и есть: ки-шеч-ник... - прочитал профессор по слогам.

... Любовь и кишечник... любовь и кишечник... - что это могло значить?!.

Он продолжил чтение: "... Это единство превращает человека в вечного раба... Е-го ра-ба... Он ни-ког-да не даст че-ло-ве-ку с-во-бо-ду".

Не даст свободу... - несколько раз повторил про себя профессор, - кто не даст свободу?..

Профессор полистал книжку, потом снова перечитал последнее предложение, и ему, хоть и сквозь туман что-то стало проясняться...

А может быть, - думал профессор. - Нет, не может быть, а точно... Если человек зависим от всего - от воздуха, температуры, природы, даже от собственного тела, от отдельных глупых мышц, то, конечно же...

Насколько все смешно и бессмысленно?!. - думал он, глядя на густо растущие впереди деревья... - Но если человек, наподобие кошки, собаки или какого-нибудь жука, рожден только, чтобы умирать, зачем тогда ему даны чувства, духовность, логика и талант?..

Все совершенно точно... Любовь и кишечник, - думал профессор, глядя на темнеющие в сумерках деревья... Как еще, кроме горькой иронии, можно назвать это?..

... Трепещущие от любви сердца молодых людей, и рядом, подобно заводу, производящий что-то кишечник... Или свежее семя любви, проросшее в старом, изрытом морщинами человеке?!.

Конечно, конечно, - думал профессор с возбужденно бьющимся сердцем, это насмешка... Горькая насмешка... Но почему? За что?..

... Вдруг профессору показалось, что кто-то из-за темных кущ деревьев наблюдает за ним... Мороз пробежал по телу... Взгляд его упал на записную книжку академика, и он увидел спокойно сидящую на открытой странице розовую улитку. Улитка, подняв маленькую головку, снизу вверх смотрела на него своим слепым лицом...

... Профессор вздрогнул, сбросив книжку с колен, вскочил... Она упала на землю, и ветер подхватил ее оторванные страницы... Маленькие, желтые листки - последние следы уже мертвого мозга академика, заметки для сгоревшей, обратившейся в пепел рукописи разлетелись под порывами ветра в разные стороны...

... Он успел подхватить несколько листочков, но идти вглубь темных деревьев на поиски остальных не решился.

... Вдруг вокруг словно резко потемнело, стало холодно. Профессор поднял воротник и оглянулся...

Сквер по-прежнему был безлюден... Странно, что он до сих пор не подозревал о существовании такого места в самом центре города, - думал, дрожа от холода, профессор. - Кажется, об этом сквере вообще никто не знает. Потому что до сих пор ни один человек не прошел здесь.

... Темнота сгущалась, и вместе с этим, казалось, деревья стали шуршать громче... Это угрожающе нарастающий шорох напомнил профессору сон в эту ночь, смерть академика, задушенного под такой же шорох.

... Ежась от ужаса, сунув руки в карманы, профессор направился к выходу из сквера...

... Но вместо выхода попал в гущу огромных тополей... Долго, цепляясь за их острые сучья, задыхаясь от грозного шороха сада, искал он выход...

... Однако ничего, похожего на выход, и в помине не было... Небо темнело, и сад постепенно погружался в непроглядный мрак...

Кое-как выбравшись из этой чащи, профессор стремительно бросился в противоположную сторону, где белело что-то, напоминающее выход, но снова оказался у своей скамейки...

Чувствуя, как от ужаса у него шевелятся волосы, он внимательно огляделся, и только сейчас заметил, что в сквере нет ни одного фонарного столба...

... Ветер усиливался... Встав на середине сквера, профессор попытался вспомнить, с какой стороны он вошел, но тщетно... Сквер напоминал яблоко, аккуратно разделенное на четыре равные части...

Он чувствовал, как сердце бьется в груди все слабее, и вдруг, чуть не задохнулся от пришедшей ему ужасной мысли...

... Этот сквер, эти густые деревья, эти огромные тополя, угрожающий шорох и мрак - все это из его тесных, душных сновидений...

Может быть...

Профессор бросился в сторону, противоположную той, откуда вышел. Где-то совсем вблизи слышался шум улицы. Иногда доносились сигналы троллейбусов, гудки машин...

... Ускоряя шаг, профессор пошел на эти звуки, но на полпути застыл, пораженный ужасом...

Впереди опять была та же стена густых огромных тополей...

Он повернулся, и, чувствуя, как что-то сдавливает ему грудь, огляделся.

... Со всех четырех сторон его окружали одинаковые густые тополя...

... Обхватив голову руками, он опустился на землю, спрятал лицо в коленях, и, дрожа от страха, громко, по-детски рыдая, заплакал...

... Где-то за сквером послышался шум кортежа машин, пулей пронесшихся по улице... Чей-то густой голос в мегафон нервно кричал:

- Освободить дорогу!.. Дорогу!.. Дорогу!..

Часть III

"...сердце царей - неисследимо".

Книга притчей Соломоновых.

Глава 25, 3.

...- Ве Лиллахи хамд... Аллаху Акбар кабире...

...Опустившись на колени, под звуки молитвы, он коснулся лбом пола.