– Не беспокойтесь, вы в безопасности. Это пластикосталь тройной толщины. Ни планета, ни лифт на вас не упадут, а вероятность попадания в купол метеорита астрономически мала.

– Я полагаю, что здесь довольно интенсивное движение, – сказал Хэвиланд Таф. – Какова вероятность того, что в купол врежется какой– нибудь турист, взявший напрокат вакуумные сани, потерянный инструмент или прогоревшее импульсное кольцо?

– Побольше, – призналась Толли Мьюн, – но в тот самый момент, как это случится, запечатаются тамбуры, завоют сирены и откроется ящик с аварийным комплектом. Это должно быть в любом помещении, граничащем с вакуумом. Портовые правила. Так что если что-то случится, а это маловероятно, у нас будут легкие скафандры, кислородные мешки и даже лазерная горелка на тот случай, если мы захотим сами заделать пробоину, пока сюда не прибудут «паучки». Но за все время, что существует порт, такое было всего раза два-три, так что можете наслаждаться зрелищем и не беспокоиться.

– Мадам, – сказал Хэвиланд Таф с достоинством, – я не беспокоюсь, я просто проявляю любопытство.

– Хорошо, – согласилась она.

Толли Мьюн пригласила его садиться. Таф неловко втиснулся в кресло и, пока официант подавал тарелки с закусками и корзинки с горячим грибным хлебом, сидел молча, поглаживая черно-белую шкурку Паники. Закуски были трех видов: маленькие пирожки с пряным сыром и грибным паштетом и что-то типа маленьких змеек или, может быть, больших червей, запеченных в ароматном оранжевом соусе. Таф дал две змейки своей кошке, которая жадно их проглотила, потом взял пирожок, понюхал, осторожно откусил, прожевал и кивнул головой.

– Превосходно, – объявил он.

– Значит, это кошка, – сказала Толли Мьюн.

– Несомненно, так, – ответил Таф, отрезая кусок грибного хлеба – изнутри батона поднималась струйка пара – и аккуратно намазывая его толстым слоем масла.

Толли Мьюн потянулась за своим хлебом и обожгла пальцы о горячую корочку. Но она не отступила; перед Тафом не следовало показывать слабость в чем бы то ни было.

– Вкусно, – сказала она, проглотив первый кусок. – Знаете, Таф, большинство с'атлэмцев не едят так хорошо.

– Этот факт не остался мною не замеченным, – отозвался Таф, беря двумя пальцами еще одну змейку для Паники, которая забралась за ней ему на руку.

– По правде говоря, калорийность нашего обеда примерно равна тому, что средний житель потребляет за неделю.

– Судя по одним только закускам и хлебу, я осмелюсь предположить, что мы уже вкусили больше гастрономического удовольствия, чем средний с'атлэмец получает за всю свою жизнь, – бесстрастно отозвался Таф.

Подали салат; Таф попробовал его и одобрил. Толли Мьюн ковыряла в тарелке и ждала, пока официанты не отойдут к стене.

– Таф, – сказала она. – Кажется, у вас был какой-то вопрос.

Хэвиланд Таф поднял глаза от тарелки и посмотрел на Толли Мьюн. На ее лице ничего не отражалось.

– Вы правы, – сказал он. Паника тоже смотрела на Толли Мьюн своими узкими глазами, такими же зелеными, как неотрава в салате.

– Тридцать девять миллиардов, – тихо произнесла Толли Мьюн.

Таф моргнул:

– Несомненно, так, – сказал он.

Она улыбнулась:

– И это все, что вы хотите сказать?

Таф посмотрел на огромный шар С'атлэма, висевший над их головами.

– Раз уж вы хотите знать мое мнение, Начальник порта, то я осмелюсь сказать, что хотя эта планета представляется весьма большой, я не могу не сомневаться, действительно ли она достаточно велика. Нисколько не осуждая ваших обычаев, культуры и цивилизации, я все же думаю, что население из тридцати девяти миллионов человек можно считать все же несколько избыточным.

Толли Мьюн криво ухмыльнулась.

– Вы так считаете?

Она откинулась на спинку стула, позвала официанта и велела подавать напитки. Пиво было густым и темным, с толстой шапкой ароматной пены; его принесли в больших кружках из травленого стекла с двумя ручками. Толли Мьюн подняла свою кружку довольно неуклюже, наблюдая, как в ней плещется напиток.

– Вот почему я никогда не привыкну к гравитации, – сказала она. – Жидкость, черт возьми, должна выжиматься из пластиковых бутылок. А с этими только и жди, что выйдет какая-нибудь неприятность.

Она отпила глоток, и над губой остались усы из пены.

– Однако, неплохо, – сказала она, вытирая рот тыльной стороной ладони.

– Ну ладно, Таф, я думаю, хватит играть в прятки, – продолжала она, ставя кружку на стол с чрезмерной осторожностью человека, не привыкшего даже к такой слабой гравитации. – Вы, конечно же, подозревали о наших проблемах с перенаселением, иначе бы не задали такого вопроса. И к тому же, вы поглощаете всякую другую информацию. Для чего?

– Любопытство – моя слабость, мадам, – ответил Таф. – И я просто хотел решить задачку С'атлэма, может быть, надеясь, что в процессе решения сумею найти какие-то средства вывести вас из тупика.

– И? – произнесла Толли Мьюн.

– Вы подтвердили предположение о перенаселенности, которое я вынужден был сделать. Теперь все становится ясно. Ваши огромные города поднимаются все выше и выше в небо, потому что вам надо где– то размещать свое стремительно растущее население. Вы тщетно пытаетесь бороться за сохранение своих сельскохозяйственных земель. Ваш великолепный порт работает с заметным напряжением, лифт постоянно движется, потому что вы не можете сами себя прокормить и вынуждены импортировать продовольствие с других планет. Ваши соседи вас боятся и, возможно, даже ненавидят, потому что несколько веков назад вы попытались решить свою проблему перенаселения при помощи эмиграции и захвата новых территорий, но разразилась война. Ваши люди не держат домашних животных, потому что на С'атлэме нет места для тех особей – кроме человека, – которые не являются эффективным и неотъемлемым звеном продовольственной цепочки. Средний с'атлэмец гораздо ниже, чем положено быть человеку, из-за многовекового недоедания и нормирования буквально всего, вызванного экономической необходимостью. Поэтому каждое ваше поколение становится ниже ростом и слабее предыдущего, приспосабливаясь ко все более скудному рациону. Все эти беды – прямое следствие перенаселения.

– Похоже, вы не очень-то это одобряете, – заметила Толли Мьюн.

– Я не собираюсь вас критиковать. У вас есть и свои достоинства. В целом, вы трудолюбивы, общительны, нравственны, цивилизованны и изобретательны, а ваше общество, ваша техника и особенно темпы интеллектуального развития просто достойны восхищения.

– Наша техника, – сухо сказала Толли Мьюн, – это единственное, что спасает наши паршивые задницы. Мы импортируем тридцать четыре процента калорий. Еще около двадцати процентов мы выращиваем на тех сельскохозяйственных землях, что у нас еще остались. Остальное продовольствие производится на фабриках из нефтехимических продуктов. И этот процент с каждым годом растет. Должен расти. Только пищевые фабрики могут достаточно быстро приспосабливаться к росту населения. Но с ними тоже проблема.

– У вас кончаются запасы нефти, – вставил Таф.

– Да, черт возьми, – сказала Толли Мьюн. – Невозобнавляемый ресурс и все такое.

– Разумеется, вашим правящим органам примерно известно, когда начнется голод.

– Через двадцать семь стандарт-лет, – сказала она. – Примерно. Срок постоянно меняется, потому что возникают разные факторы. До того, как наступит голод, может начаться война. Так считают некоторые эксперты. А может быть, будут и война, и голод. В любом случае, погибнет много людей. Мы цивилизованные люди, Таф, вы сами это сказали. Настолько цивилизованные, черт возьми, что просто невероятно. Общительные, нравственные, жизнеутверждающие и так далее. Но даже и это сейчас рушится. Условия жизни в подземных городах становится все хуже и хуже с каждым поколением, и некоторые наши лидеры даже говорят, что там идет обратная эволюция, люди превращаются в каких-то вредителей. Убийства, изнасилования, тяжкие преступления – с каждым днем их все больше и больше. Два случая каннибализма за последние полтора года. И в ближайшие годы будет еще хуже. Все это растет вместе с ростом населения. Вы меня понимаете, Таф?

– Несомненно, так, – бесстрастно отозвался он.

Официанты внесли горячее. На блюде горкой высились дымящиеся кусочки мяса, только что из духовки. К нему подали четыре вида овощей. Хэвиланд Таф позволил до краев наполнить свою тарелку пряными стручками, пюре из смаклей, сладким корнем, масляными узелками и попросил официанта отрезать для Паники несколько тоненьких кусочков ветчины. Толли Мьюн взяла толстый кусок мяса, полила его коричневым соусом, но, попробовав, обнаружила, что больше не хочет; она наблюдала, как ест Таф.

– Ну, так что же? – напомнила она ему.

– Может быть, я сумею оказать вам небольшую услугу в вашем затруднительном положении, – сказал Таф, ловко подцепляя вилкой пряные стручки.

– Вы можете оказать нам большую услугу, – сказала Толли Мьюн. – Продайте нам Ковчег, Таф. Это единственный выход. Вы это знаете. И я это знаю. Назовите цену. Я взываю к вашей нравственности, черт возьми! Продайте, и вы спасете миллионы жизней – может быть, миллиарды. Вы станете не только богачом, но и героем. Если хотите, мы даже назовем вашим именем свою паршивую планету!

– Мысль интересная, – заметил Таф. – И все же, каким бы ни было мое тщеславие, боюсь, что вы переоцениваете возможности бывшего Инженерно-Экологического Корпуса. В любом случае, Ковчег не продается, как я уже сообщал вам. Может быть, я осмелюсь предположить простое решение ваших трудностей? Если оно окажется действенным, я был бы рад позволить вам назвать моим именем город или малый астероид.

Толли Мьюн рассмеялась и отпила приличный глоток пива:

– Продолжайте, Таф. Говорите. Расскажите мне об этом простом, банальном решении.

– Нужно провести целый ряд мероприятий. Ядром этой концепции является контроль за численностью населения, осуществляемый при помощи биохимических или механических противозачаточных средств, полового воздержания и юридических ограничений. Механизмы могут быть разными, но конечный результат должен быть один. С'атлэмцы должны размножаться несколько медленнее.

– Это невозможно, – сказала Толли Мьюн.

– Едва ли, – возразил Таф. – Другие миры, гораздо старше С'атлэма, этого добились.

– Это ничего не значит, – сказала Толли Мьюн. Она сделала резкое движение своей кружкой и пиво пролилось на стол. Она не обратила на это внимания. – Вы не оригинальны, Таф. Эта идея отнюдь не нова. У нас даже есть политическая фракция, которая отстаивает ее уже сотни лет. Нулевики – так мы их зовем. Они хотят свести рост населения к нулю. Кажется, их поддерживает семь… ну, восемь процентов с'атлэмцев.

– Массовый голод, несомненно, увеличит число приверженцев этой идеи, – заметил Таф, поднося ко рту вилку с пюре. Паника одобрительно мяукнула.

– Тогда будет уже поздно, и вы, черт возьми, это прекрасно знаете. Проблема в том, что там, внизу, массы людей не верят, что им грозит голод, сколько бы они ни слышали зловещих прогнозов. Это мы и раньше слыхали, говорят они, и черт меня побери, если они не правы. Еще их бабушкам и прадедушкам грозили, что вот-вот наступит голод. Но раньше на С'атлэме всегда удавалось отложить катастрофу на следующее поколение. Они всегда находили решение. Большинство горожан уверены, что они и впредь всегда его найдут.

– Такие решения, о которых вы говорите, по своей природе всего лишь временные меры, – сказал Хэвиланд Таф. – Это очевидно. Единственно верное решение проблемы – это контроль за численностью населения.

– Вы нас не понимаете, Таф. Ограничение рождаемости – это просто проклятие для большинства с'атлэмцев. Его никогда не поддержит такое количество людей, чтобы с ними пришлось считаться – и если они и согласятся с этой идеей, то уж не для того, чтобы избежать какой-то идиотской нереальной катастрофы, в которую все равно никто не верит. Несколько особенно глупых и особенно наивных политиков пытались это сделать – их тут же облили грязью, заклеймили как безнравственных сторонников антижизни.

– Понятно, – сказал Хэвиланд Таф. – А вы, Начальник порта Мьюн, тоже человек сильных религиозных убеждений?

Она нахмурилась и отпила глоток пива.

– Да нет, черт возьми. Кажется, я агностик. Не знаю, я не очень-то об этом задумывалась. Но я тоже за нулевой вариант, хотя внизу я бы никогда в этом не призналась. Многие «паучки» – нулевики. В маленькой замкнутой системе, такой как наш порт, последствия неограниченного размножения быстро становятся очевидными и неприятными. Внизу это не так заметно. А церковь… вам известно о Церкви Эволюционирующей Жизни?

– Недавно я получил общее представление о ее заповедях, – ответил Таф.

– С'атлэм колонизовали старейшины Церкви Эволюционирующей Жизни, – пояснила Толли Мьюн. – Они бежали от религиозного преследования на Таре. А преследовали их потому, что они размножались с такой скоростью, что грозили занять всю планету, что не особенно нравилось тарцам.

– Вполне понятное чувство, – вставил Таф.

– То же самое погубило и программу колонизации, которую несколько веков назад предприняли экспансионисты. Церковь – ну, она учит, что назначение жизни – заполнять Вселенную, что жизнь – абсолютное добро. Антижизнь – энтропия – абсолютное зло. Считается, что между жизнью и антижизнью существует что-то вроде соревнования, борьбы. Мы должны эволюционировать, учит Церковь, через все более высокие и высокие ступени чувственности и гениальности стать подобными богам и успеть предотвратить тепловую гибель Вселенной. Поскольку эволюция происходит посредством биологического механизма размножения, мы должны размножаться, должны обогащать свой генофонд, должны сеять наше семя на других звездах. Ограничивать рождаемость… это значит вмешиваться в переход к следующей ступени эволюции человечества, не дать родиться гению, будущему богу, носителю одной мутантной хромосомы, которая могла бы вывести человечество на следующую высшую ступеньку лестницы.

– Кажется, я уловил суть символа веры.

– Мы свободные люди, Таф, – продолжала Толли Мьюн. – Разные религии, свобода выбора и все такое. У нас есть эриканеры, старохристиане, Дети Мечтателя. У нас есть бастионы Стального Ангела, общины Мелдера, все, что хотите. Но больше восьмидесяти процентов населения все же принадлежат к Церкви Эволюционирующей Жизни, и их вера сейчас сильнее, чем когда-либо раньше. Они смотрят вокруг и видят все плоды учения церкви. Когда у вас миллиарды людей, у вас есть миллионы гениев и есть стимул, который создают яростное оплодотворение, жестокая конкуренция, невероятная нужда. Так что неудивительно, черт возьми, что С'атлэм достиг поразительного уровня технического развития. Они видят свои города, свой лифт, видят людей, которые приезжают к нам учиться с сотни планет, видят, как мы затмеваем все соседние миры. Они не видят катастрофы, а лидеры церкви говорят, что все будет хорошо, так какого же черта они должны воздерживаться?!

Она с силой хлопнула ладонью по столу, обернулась к официантам.

– Эй, там! – крикнула она. – Еще пива. И побыстрей!

Она снова повернулась к Тафу:

– Так что не нужно мне ваших наивных предложений. В нашей ситуации контроль за рождаемостью совершенно неприемлем. Это невозможно. Вы это понимаете, Таф?

– В моих интеллектуальных способностях можете не сомневаться, – сказал Хэвиланд Таф. Он гладил Панику, которая, наевшись ветчины, устроилась у него на коленях. – Тяжелое положение с'атлэмцев тронуло мое сердце. Я постараюсь сделать все возможное, чтобы облегчить ваши страдания.

– Значит, вы продадите Ковчег? – резко спросила она.

– Это необоснованное предположение, – ответил Таф. – И все же, прежде чем улететь на другие планеты, я, конечно, сделаю все, что смогу как инженер-эколог.

Официанты внесли десерт – большие сине-зеленые желейные фрукты, плавающие в вазочках с густыми взбитыми сливками. Паника понюхала сливки издалека и вспрыгнула на стол, чтобы изучить их поближе.

Толли Мьюн покачала головой.

– Заберите это, – сказала она, – слишком жирно. Мне просто пива.

Таф взглянул на нее и поднял палец.

– Минуточку! Не стоит выбрасывать вашу порцию этого восхитительного кушанья. Паника с удовольствием им полакомиться.

Начальник порта отпила глоток из новой кружки с темным пивом и нахмурилась.

– Мне больше нечего сказать, Таф. У нас кризис. Мы должны получить этот корабль. Это ваш последний шанс. Продадите?

Таф посмотрел на не. Паника быстро поглощала десерт.

– Моя позиция неизменна.

– Ну, тогда извините, – сказала Толли Мьюн. – Я этого не хотела.

Она щелкнула пальцами. В возникшей тишине, когда было слышно только, как Паника лакает сливки, этот звук прозвучал, словно выстрел. Рослые предупредительные официанты, стоявшие у прозрачных хрустальных стен, сунули руки под свои аккуратные черные с золотом ливреи и достали нервопистолеты.

Таф моргнул, обернулся сначала вправо, потом влево, осмотрев каждого по очереди. Паника в это время добралась до его десерта.

– Предательство, – спокойно сказал он. – Я разочарован. Вы воспользовались моей доверчивостью и добродушием.

– Вы сами меня заставили, Таф, вы паршивый идиот…

– Подобные гнусные оскорбления не оправдывают вашего предательства, а лишь усугубляют его, – заявил Таф, держа в руке ложку. – Полагаю, теперь меня тайно, злодейским образом умертвят?

– Мы цивилизованные люди! – гневно воскликнула Толли Мьюн, злая на Тафа, на Джозена Раэла, на проклятую Церковь Эволюционирующей Жизни и больше всего на саму себя за то, что допустила дело до этого. – Нет, вас не убьют. Мы даже не украдем у вас этот брошенный корабль, к которому вы так чертовски привязаны. Все по закону, Таф. Вы арестованы.

– Несомненно, так, – сказал Таф. – Подчиняюсь. Я всегда стараюсь соблюдать местные законы. По какому обвинению меня будут судить?

Толли Мьюн хмуро улыбнулась, прекрасно понимая, что сегодня в «Паучьем Гнезде» ее будут называть Стальной Вдовой. Она показала на дальний конец стола, где сидела Паника, и улыбнулась.

– Незаконный ввоз вредителей в с'атлэмский порт, – сказала она.

Таф аккуратно положил ложку и скрестил руки на животе.

– Насколько я помню, я привез с собой Панику по вашему особому приглашению.

Толли Мьюн покачала головой:

– Не отпирайтесь, Таф. Наш разговор записан на пленку. Правда, я заметила, что никогда не видела живого животного, но это простая констатация факта, и ни один суд не сможет усмотреть в этом подстрекательства к преступному нарушению наших законов по охране здоровья. По крайней мере, ни один наш суд, – она жалобно улыбнулась, как будто прося прощения.

– Понятно, – отозвался Таф. – В таком случае, давайте не будем терять время на юридические махинации. Я признаю себя виновным и заплачу штраф за это незначительное нарушение закона.

– Хорошо, – сказала Толли Мьюн. – Штраф пятьдесят стандартов.

Она сделала знак рукой; один из ее людей подошел и взял Панику со стола.