Милли взглянула на огромные наручные часы с бриллиантами.

— После этого наступит время выпить первый бокал шампанского.

Она закатила глаза и скривилась:

— Господи, почему я в свои годы считаю, что стакан шипучки, выпитый до обеда, — шаг по дороге к разложению личности? Мне ведь наплевать на разложение. Кроме того, меня погубит не алкоголь, а эти чертовы сигареты…

Би переехала в роскошные четырнадцатикомнатные апартаменты с видом на Центральный парк. Ее уютная бело-голубая комната была рядом с комнатой Милли.

— Достаточно близко, чтобы докричаться, если ты мне понадобишься, — весело сказала Милли. Она сидела на кровати Би, наблюдая, как та распаковывает вещи, и критиковала каждую вещь, которую Би доставала и вешала в шкаф.

— М-м-м, дорогая моя девочка, этот цвет не для тебя, — безапелляционно заявила она, разглядывая очередное полотняное платье в пастельных тонах. — Как тебя смогут заметить в чем-нибудь бежевом? Узнаю влияние Фил. Знаешь, я ни разу не видела эту женщину одетой иначе, нежели в черно-белой гамме. Признаюсь, меня это бесит.

Она улыбнулась и, выдохнув сигаретный дым, самоуверенно добавила:

— Я всегда убеждалась, что лучший способ привлечь внимание мужчин — это носить яркие цвета. Предпочитаю розовый. И, конечно, несколько бриллиантов получше. Но, наверное, после всего, что тебе довелось перенести, ты не хочешь привлекать к себе внимание. — Она сочувственно погладила руку Би. — Не беспокойся, дорогуша, с Милли ты в безопасности.

Би благодарно улыбнулась. Она уже поняла, что жизнь с Милли будет полна неожиданностей и перепадов настроения, но она знала, что под маской резкости Милли скрывает доброе сердце.

— Впрочем, кому нужны мужчины? — требовательно спросила Милли, держа в руках медного цвета свитер, прекрасно сочетающийся с волосами Би, и неодобрительно покачивая головой. — Я была замужем трижды, дорогуша. Первый раз — за игроком в поло. Затем, в период увлечения скачками, — за жокеем. И, наконец, за плейбоем международного класса. Скажу тебе честно, нет более скучных людей, чем плейбои. После него я решила, что трех раз мне достаточно. Брак не для меня. Не то чтобы у меня ничего не трепетало внутри, — ее темные глаза хитро блеснули, — но я больше ни за кого не выходила замуж.

Би рассмеялась вместе с ней. Милли нетерпелив сказала:

— Поторопись-ка, дорогуша. Переоденься. Мы отправляемся на ленч в «Ле Сирк». Надень самый приличный из этих ужасных бежевых костюмов, улыбнись пошире и приготовься насладиться лучшей кухней Нью-Йорка. И учти: тебе нужно есть блюда покало-рийнее — на твои кости надо нарастить немного мяса. Сегодня нам еще предстоит благотворительный обед в Уолдорфе. Будет выступать наш президент. Я подумала, что это может оказаться интересным и заказала столик. Там будет много тех, кому я хотела бы представить тебя.

При мысли об этом у Би екнуло сердце. Перехватив ее взгляд, Милли резко заявила:

— Разумеется, ты это сможешь. Я скажу всем, что с тобой произошел несчастный случай, и у тебя случаются провалы в памяти, — задыхаясь от смеха, она добавила: — В остальном ты совершенно нормальная молодая женщина.

На две недели Би окунулась в водоворот ленчей, обедов и благотворительных балов. Она даже привыкла к постоянному недовольству Милли по поводу ее скромных костюмов, незаметного макияжа и нелюбви к плотным обедам.

— Вы ведете себя совсем вак моя мать, — огрызнулась Би в один прекрасный день, отказываясь от десерта во время очередного ленча.

— Даже твоя мать не отказалась бы от десерта в «Лютеции». — Милли, как бы между делом глянув на Би, добавила: — Кстати, какой была твоя мать?

Нервный холодок пробежал по спине Би. Она невидящим взглядом уставилась на Милли.

— Я ведь только что сказала это? О моей матери? А теперь, когда я пытаюсь представить ее, вспомнить, как она говорит: «Кушай завтрак, а то ты не вырастешь большой и сильной», я ничего не вижу. Как будто у меня в мозгу возникает стена. А за ней — пустота.

Она в панике повысила голос, и Милли, успокаивая, потрепала ее по руке. Фил просила ее искать признаки того, что память возвращается к Би, но она не знала, до какой степени это может выбить девушку из колеи.

— Бедный ребенок, — ее тихий голос отличался от обычной звонкой трескотни. — Тебе, должно быть, безумно одиноко сейчас. Скажу тебе, что мне самой кое-что известно об одиночестве. Мы должны развеселить друг друга, правда? На следующей неделе мы поедем в Париж. Ничто так не радует женское сердце, как Франция.

Би надеялась, что Милли права.

Глава 10

Через несколько дней Махони позвонил Фил.

— Я звоню, как договорились, — уверенно произнес он. — Помните? Вы обещали пообедать со мной.

— В обмен на Коко. Я помню. И поскольку я отношусь к тем женщинам, которые всегда платят свои долги, Махони, называйте место и время.

Он чувствовал, что она улыбается.

— Завтра, — сказал он. — Где угодно, только не в «Макдональдс». Она засмеялась.

— Завтра, — согласилась она. — Заедете за мной в семь тридцать.

— Семь тридцать, — повторил он, удивляясь своему везению. Ему не верилось, что она сказала «да».

— И, Махони… поскольку это не «Макдональдс», постарайтесь раз в жизни выглядеть прилично. Ладно?

Он расхохотался и положил трубку.

На следующий день он позвонил в ее дверь ровно в половине восьмого. Открыв дверь. Фил замерла, разглядывая его модный темный костюм, белую рубашку, яркий красный галстук. Его темные волосы еще не просохли после душа, и на них виднелись оставленные расческой полоски. В его туфли можно было смотреться, как в зеркало. В одной руке Махони сжимал букет, в другой держал небольшой бумажный пакет.

— Выглядите, как полицейский, который притворяется достойным гражданином, — удивленно заметила Фил.

— Ага. Вы тоже не слишком по-деловому одеты, — парировал он и усмехнулся, видя, как она покраснела. Сегодня ее темные волосы не были, по обыкновению, затянуты в узел, а свободно падали на плечи. Как всегда, она была одета в черное. Это было полупрозрачное платье с низким вырезом и колышущейся свободной юбкой. От нее исходил запах лилий.

Восхищенно глядя на нее, он протянул ей букет.

— Вы благоухаете лучше, чем розы, — заметил он.

— Это «Беллоджия», — холодно сказала она. — Слегка старомодно, но такое уж у меня настроение сегодня. Спасибо за прекрасные розы.

— Они называются «Океана», — ответил он. — Мне показалось, что они похожи на садовые розы. Немножко старомодные. Как ваши духи. Я, как видно, сегодня в нужном настроении.

Цветы были розовые, с кремовым отливом. Их бархатные лепестки только начали раскрываться.

Он положил бумажный пакет перед котенком, который терся о его ноги и мурлыкал.

— А это для малышки Коко. Чтобы ей было, чем заняться, пока док в отлучке.

Они рассмеялись, глядя, как котенок, быстро разорвав бумагу, обнаружил там игрушечную мышку и, подбросив ее в воздух, прыгнул на нее.

Фил предложила Махони бокал шампанского.

— Прекрасный выбор, — сказал он, попробовав вино. — И необычный. «Лоран Перье» — хорошая старая фирма, и их «Гранд Сьекль» не уступает самым лучшим сортам.

Фил в изумлении уставилась на него.

— Кончатся ли когда-нибудь ваши сюрпризы, Махони? — спросила она. — Я бы не узнала «Гранд Сьекль» на вкус. Как вам это удалось?

Он небрежно пожал плечами.

— Это одна из тех вещей, которым учат в полицейской школе. — Махони довольно улыбнулся. — Это неправда. После колледжа я два года провел во Франции, некоторое время собирал виноград в Эперне. Там в любом баре или кафе подают шампанское, и я перепробовал все малоизвестные сорта. Это мне так понравилось, что я решил изучить все популярные марки. Я узнаю сорта, которые мне нравятся, а это — один из них. — Он снова пожал плечами. — Вот видите. Ничего загадочного. Мне просто повезло, что вы выбрали мой любимой сорт.

— Мне бы хотелось, чтобы обед готовили вы, — заметила она. — Здесь вам нет равных.

— В любое время, док, вам достаточно лишь свистнуть, и я буду здесь, испытывая ваше терпение своим итальянским репертуаром. Дикое грибное рисотто Марселлы Хазан, маленькие фарси Роджера Верже из Ниццы, суп-пасту и старомодная вегетарианская лазанья моей мамы. И лучшие десерты Рима.

— Тирамицу? — шутливо спросила она. Это было одно из ее любимых блюд.

— Терпеть его не могу, но, если хотите, док, приготовлю специально для вас.

— Не сегодня, — она взяла свой жакет. — Уже поздно. Махони поднял брови, увидев ожидающий их черный длинный лимузин. Когда шофер распахнул дверь, Фил насмешливо улыбнулась:

— Не думали же вы, что я позволю вам пить, а потом вести машину? Мне вовсе не хочется быть виноватой, если вас лишат очередного звания.

Он оглянулся, прежде чем усесться в машину рядом с ней.

— По крайней мере, лимузин черный, — нервно сказал Махони. — Если кто-нибудь из парней заметит меня, есть надежда, что они решат, будто я возвращаюсь с похорон, и не подумают, что я подрабатываю сутенером. Док, насчет лимузина мы не договаривались. Все, чего я просил, — пообедать с вами.

— И это вы получите, — спокойно отозвалась она. — Спорим, это будет один из самых лучших обедов, на которых вам довелось присутствовать. Хотя, возможно, и нет, — добавила она, вспомнив его спагетти. — Не возражаете, если я попрошу называть меня Фил, а не док. Только на этот вечер. Для такого случая Фил подходит больше.

Он серьезно кивнул. Они ехали на север, направляясь в Мэрии Каунти.

— Согласен, Фил. — Он пожал ей руку. — А я — Фрэнко. Знаете что? Мужчина очень быстро может привыкнуть к такой жизни. Красивые женщины, лимузины, роскошные обеды… Может, я уже умер и сейчас в раю?

— Не очень-то рассчитывайте, Фрэнко, — предостерегла она.

Этот майский вечер выдался необычайно теплым. Окна «Ларк Крик Инн» были распахнуты настежь. Пламя стоявших на столике свечей трепетало в легком ветерке. Фил и Махони пили превосходный калифорнийский напиток.

— Резковатое, но чудесное вино, — заметил Махони. — Как вы.

— Спасибо, Фрэнко. Скажите, почему ваши комплименты всегда двусмысленны?

Он преувеличенно глубоко вздохнул:

— Не знаю. Фил. Наверное, вам нужно подвергнуть меня психоанализу и выяснить, какие у меня проблемы с психикой.

— С вашей психикой нет никаких проблем, — резко ответила она. — Все проблемы у вас в голове. Она просто распухла от внимания прессы. — Фил заинтересованно наклонилась к нему. — Скажите, как вам это удается? Раскрывать все эти таинственные преступления?

— Тяжелая работа. Интуиция. Тщательное исследование фактов. Хорошее зрение — оно необходимо при осмотре места преступления. И плохая память, чтобы не вспоминать все ужасы, на которые успеваешь насмотреться за день. — Он скривился. — В том, чтобы быть полицейским, расследующим убийства, нет никакого шика, док. Все это выдумки журналистов.

— Тогда почему вы решили заниматься этим, вместо того чтобы поступить в академию?

— Мой прадед — ирландец был полицейским. Мой дед — итальянец и мой отец — тоже. Видимо, я не смог побороть гены.

— Или же вам хотелось сделать что-то хорошее, — тихо предположила она. — Помогать людям. Он засмеялся.

— Конечно. Согласен. Святой Фрэнко. В участке эта версия пройдет на «ура». Фил, дело в том, что я — обычный работяга-коп, который, по непонятной мне самому причине, любит ловить убийц и сумасшедших, которые считают, что могут строить из себя Бога и убивать. Просто так. Или за пять баксов. Или за то, что на них не так посмотрели. Ловить насильников, убивающих своих жертв, чтобы заставить их молчать. И деток, которые способны задушить бабку ее собственными чулками, чтобы забрать ее жалкие сбережения. Сто пятьдесят долларов, спрятанные под старым матрасом. А зачем они такому парню? Чтобы купить кроссовки «Найк» и дешевую кожаную куртку и произвести впечатление на девчонку своего приятеля. Тогда, возможно, он сможет купить ей немного кокаина, и, возможно, она с ним переспит.

Красивое лицо Фрэнко было печально. Фил в ужасе смотрела на него.

— Извините, — тихо сказал он, — но вы сами заговорили об этом.

— Я понимаю.

Он восхищенно посмотрел на нее. Ветерок шевелил пламя свечей, направляя свет прямо в лицо Фил. Ее плечи и грудь на фоне мягкого черного шифона казались сливочно-белыми.

— Вам надо носить красный, — легко сказал он, меняя тон, настроение и тему разговора. — Вам очень пойдет.

Она смущенно опустила глаза. Разговор внезапно перешел на личные темы.

— Красный цвет — для шлюх в Лас-Вегасе, — холодно заметила она. — Или для разодетых старух на круизных пароходах.

— Разве? — поддразнил он, не сводя с нее глаз. — А некоторые считают, что это — подходящий цвет для роз и открыток в день святого Валентина. Мне интересно, что думает по этому поводу хороший психиатр?

— Она думает, что в вашем возрасте вы все еще глупый романтик, Фрэнко Махони.

Они оба рассмеялись. Он подумал, как его привлекает ее холодная независимость. Они разговаривали, словно высекали друг из друга искры, и ели жареного цыпленка. Махони был готов поклясться, что этот цыпленок был выращен истинным знатоком своего дела и приготовлен талантливой бабушкой-поварихой.

— Я сам не приготовил бы лучше, — удовлетворенно вздохнув, признался он. — Ваш выбор был верен, доктор Фил. Вы знаете меня лучше, чем я думал.

— Это моя работа, — хитро улыбнулась она. — Еще я настаиваю, чтобы вы попробовали сливочную запеканку. Здесь она просто великолепна.

— Как прикажете, мадам. Целиком доверяюсь вам, — он рассмеялся, наслаждаясь этим вечером. — Я могу привыкнуть к роли мальчика-игрушки: лимузины, вина, обеды и прелестная компаньонка, которая за все платит. Хотя это, пожалуй, несколько экстравагантная плата за кошку.

— Не за всякую кошку. — Она протянула руку через стол и взяла его за руку. Он удивленно взглянул на нее. — Вы были правы в ту ночь. Вы правильно оценили мою глупую, эгоистичную жизнь, ограниченную рамками квартиры. Я бы никогда не решилась быть столь откровенной с собой. Может, я никогда бы не прекратила думать о прошлом и не повернулась бы к настоящему. Но благодаря вам, Коко и Би изменилась вся моя жизнь.

Он вопросительно поглядел на нее:

— Вы хотите рассказать мне об этом прошлом? — Фил отвела глаза и провела пальцем по лежащему перед ней ножу. Ее голос был так тих, что Махони, прислушиваясь, придвинулся к ней ближе.

— Я была замужем, — нерешительно произнесла она. — Мы оба были очень молоды. Мы оба были интернами в «Чикаго Дженерал». Наверно, это была самая загруженная работой больница в стране, особенно по выходным. По пятницам работы было не меньше. Люди выбираются погулять. Пьют, дерутся, убивают друг друга. Мы встретили друг друга в приемном покое. Множественные ножевые ранения. Он был из Стэнфорда, я — из Йейла. Стэнфорд и Йейл — соперники. Мы, естественно, влюбились друг в друга.

Она грустно улыбнулась, вспоминая свою молодость и любовь.

— Он принадлежал к старомодному типу мужчин. Хотел жениться, иметь детей. Ему нужна была жена, которая сидела бы дома и занималась только семьей. Ребенок родился почти сразу же. Девочка. Такая хорошенькая, такая милая, — Фил подняла глаза, светившиеся любовью к этому ребенку. — О, Фрэнко, знаете, многие дети все время плачут. Она никогда не плакала. Это была девочка — мечта с первого дня.

Семья моего мужа была богата, они обеспечивали его во время учебы в медицинской школе. Со мной все было иначе. Меня оставила мать, когда я была совсем еще ребенком. Я не помню ее. Отца у меня никогда не было. Когда ушла мать, меня, по решению суда, поместили под опеку. Между тремя и семнадцатью годами я сменила семь приемных семей. Все эти годы я так тосковала по матери! Даже сейчас… трудно привыкнуть к тому, что ты никому не нужна. Я решила, что с моей малышкой подобного не случится. Я бросила работу и стала образцовой матерью. Мы жили в симпатичном маленьком домике в Диарборне. Муж работал по восемнадцать часов в сутки и страшно уставал. Я все понимала: ведь раньше я работала там же. Я сказала, что мы должны отдохнуть как следует. Вдвоем.

Наступила бесконечная пауза. Фил молча смотрела на стол. Фрэнко ждал, боясь заговорить.

Наконец она сдавленно прошептала:

— Мы оставили ребенка в Сан-Диего у бабушки с дедушкой. Поцеловали на прощание. Она махала нам своей пухлой ручонкой и посылала воздушные поцелуи, когда мы отправились в Мехико. Синее небо, море. Полное спокойствие. Всего на одну-две недели…

Она посмотрела на него невидящими голубыми глазами, и Фрэнко понял, что рана в ее душе еще свежа. Он взял ее руку в свои. Ему хотелось обнять ее и пообещать, что все будет хорошо…

— Мы пробыли там два дня. Нам позвонили. Она заболела. Подозревали менингит. Рейсов не было до утра. И чартерных тоже…

— Не надо. — Фрэнко сжал ее холодные руки. — Не говорите об этом… Это слишком больно. Я понимаю.

Фил, казалось, не слышала его. В ее глазах блестели слезы.