К переговорам вскоре подключился заместитель председателя Верховного Совета РФ Ю. Воронин, который был назначен руководителем парламентской делегации. Его линия была жесткой, он настаивал на полном разблокировании Белого дома, отводе войск, восстановлении всех систем жизнеобеспечения и т. д. После этого переговоры стали потихонечку вязнуть во взаимных претензиях, обвинениях. Правительственная сторона все внимание сконцентрировала на информации о якобы сформированном в Белом доме "полке". С. Филатов просто выходил из себя, называя ополченцев Белого дома "людьми с неизвестным прошлым, боевиками, профессиональными убийцами, уголовниками". Лужков вторил ему и резко заявлял, что если противная сторона будет настаивать на узаконивании некоего воинского формирования, "то мы объявляем, что по вине другой стороны переговоры сорваны, и это дает нам возможность планировать наши мероприятия по обеспечению правопорядка в Москве таким образом, который мы сочтем необходимым и достаточным". Практически это был ультиматум, принять который представители Верховного Совета были не готовы. Попытка судьи Конституционного суда В. Олейника утихомирить стороны разъяснением, что пресловутый полк в составе 400 человек создан, чтобы компенсировать разбежавшихся сотрудников Департамента охраны Верховного Совета, от численности которых осталось только 10%, что полк разделен на взводы, роты и батальоны, которые несут службу в соответствии с действующими уставами и т. д., ни к чему не привела. В конечном итоге стороны уперлись в стену: Ю. Лужков и С. Филатов настаивали на разоружении защитников Белого дома и выводе их из здания, а Ю. Воронин от имени Верховного Совета требовал в качестве первоосновы отмены указа No 1400 и обсуждения политических вопросов. В последний раз делегации встретились в Свято-Даниловом монастыре 3 октября в 16.00, разговор откровенно не клеился, а вскоре пришли новости о событиях на улицах Москвы и переговоры было решено прервать до 20.00. К означенному времени представители противоборствующих сторон в Свято-Данилов монастырь не прибыли.

Морального авторитета и политического веса Церкви оказалось недостаточно для политиканов обеих сторон. К призывам Патриарха подумать о судьбе Родины, о многострадальном народе, которому надо было дать надежду, а не ввести в отчаяние, дельцы от политики оказались глухи. Теперь трагедия становилась неизбежной.

Наступило воскресенье 3 октября, обычный хмурый осенний день с прогнозом погоды от 0 до +7+. На 14.00 был назначен митинг на Октябрьской площади сторонников левых сил. К митингам столица привыкла, они проходили почти ежедневно. Люди, обычно окруженные цепями омоновцев, высказав все, что они думают о властях, расходились, Велась запись добровольцев в отряды защитников Белого дома, но скорее для демонстрации решимости, чем для реального формирования боевых дружин. По сию пору нет однозначного ответа на вопрос: были ли события вечера 3 октября 1993 г. выражением стихийного недовольства населения властью или они срежиссированы преступной рукой. А может быть, сложилось фатальное переплетение всех движущих факторов? Клокочущая ненавистью толпа, собравшаяся на Октябрьской площади, внезапно двинулась по Садовому кольцу вниз, к Крымскому мосту. Некоторые участники событий вспоминают, что инициатива принадлежала колонне демонстрантов, во главе которой шел Илья Константинов - в ту пору депутат Верховного Совета и один из руководителей оппозиционного Фронта национального спасения.

По оценке левых источников, в демонстрации приняли участие около 300 тысяч человек. Сведения из официальных источников отсутствуют. Власть никогда, не хотела признавать массовости антиправительственных манифестаций и, как правило, тяготеет к преуменьшению реальных цифр. Но на этот раз не были названы и заниженные цифры, так как тогда было бы непонятно, как малыми силами демонстрантам легко удалось сносить омоновские заслоны.

Людской поток при входе на Крымский мост был встречен первой полосой оцепления, в котором стояли в три ряда омоновцы, вооруженные щитами и дубинками. Напор толпы был силен, цепи охранения оказались прорванными, а разъединенные омоновцы теряют всякую боеспособность. Победа всегда вдохновляет, придает и силу, и решимость. Людской селевой поток двигался дальше, к Смоленской площади, где также без особого труда прорвал вторую цепь стражей порядка. В руках у демонстрантов оказалось несколько "трофейных" грузовиков, которые шли во главе колонны, играя роль ударного авангарда, у Нового Арбата толпа почему-то разделилась: относительно небольшая часть тысяч 18-20 - направилась к Белому дому, в то время как остальная: масса продолжила марш по Садовому кольцу, направляясь к Останкинскому телецентру. Легко, очень легко, - это вызывает подозрения, что власти специально расставляли ловушку, - демонстранты прорвали осадное кольцо вокруг Белого дома, растащили в стороны "спираль Бруно" - заграждения из колючей проволоки, отогнали автомашины, и тут же начался митинг - перегруженный эмоциями, бестолковый, сумбурный.

Освобождение Белого дома оказалось неожиданным для его сидельцев, у руководства Верховного Совета не было никакой осмысленной и продуманной программы действий. Потому-то и сорвались с языка у А. Руцкого два лозунга: "На мэрию!" и "На Останкино!". Здание мэрии было рядышком, прямо через улицу, люди видели, что именно туда скрылось большинство омоновцев из разорванного оцепления. Детонатором для штурма мэрии послужили автоматные очереди, прогремевшие из ее окон и унесшие жизни первых жертв этого трагического дня. Распаленные демонстранты, часть из которых была вооружена захваченными автоматами, вместе с защитниками Белого дома ворвались в мэрию, где завязался бой, больше шумный, чем кровавый. Загнав омоновцев на верхние этажи, атакующие большей частью вернулись в Белый дом, а частью, повинуясь приказу идти на Останкино, погрузились на захваченные или услужливо подставленные грузовики и двинулись в район телецентра.

Подавляющее большинство свидетельств очевидцев, выступавших по свежим следам событий в центральных газетах, говорило о том, что от Белого дома на "Останкино" ушли немного людей, основная масса либо двигалась по Садовому кольцу, либо стихийно собиралась по дороге, особенно вдоль проспекта Мира. Власти имели в своем распоряжении достаточно сил и средств, чтобы остановить и рассеять демонстрантов, но они не сделали этого, сосредоточив все резервы на блокировании наиболее коротких и прямых подходов к Кремлю. Убедившись, что скопления людей удаляются от Кремля и движутся к телецентру, власти сняли основные силы и бросили их на "Останкино", легко обогнав по боковым улицам медленно двигавшихся пеших демонстрантов.

В результате совершенно безоружная толпа численностью 12-15 тыс. человек подошла к главным зданиям телецентра около 18 часов вечера. Там начался митинг, на котором особенно запомнилось выступление несдержанного генерал-полковника Альберта Макашова, бывшего командующего Приволжско-Уральским военным округом. Через громкоговорители он требовал сдачи телецентра повстанцам, не стеснялся в выражениях, в воспоминаниях часто упоминаются его слова: "Эй, крысы! Крысы! Выходите! Каждому, кто добровольно выйдет, будет сохранено одно яйцо! Сопротивление бесполезно. Ельцин вас предал. Вы окружены превосходящими силами!"

Реальное соотношение сил было совершенно иным. За прочными стенами зданий находилось несколько сотен готовых к бою спецназовцев. Буквально в сотне метров, скрытые главным корпусом телецентра, стояли наготове две дюжины БТРов с крупнокалиберными пулеметами из дивизии внутренних войск им. Дзержинского. У Макашова же в лучшем случае были два десятка вооруженных автоматами ополченцев, несколько грузовиков и, как выяснилось, один гранатомет.

Целый час с лишним на улице Королева шло словоизвержение, сыпались угрозы, проклятия. Настроение людей можно было понять. Ненависть к "Останкино" была вызвана самими ангажированными тележурналистами, которые без зазрения совести врали, клеветали, стращали и вообще служили для президента и правительства агитпропом еще худшим, чем в советское время. На требования предоставить эфир никто не отвечал, руководство телецентра не вышло на переговоры с руководством демонстрантов. Тогда в 19.05 грузовик по приказанию Макашова двинулся тараном на дверь главного входа в здание телецентра. Почти одновременно раздался взрыв мины, пущенной из гранатомета. В ответ из окон, с крыши и из-за парапетов здания хлынул свинцовый ливень. Стреляли на поражение почти в упор по толпе. Сам Макашов и окружавшая его горстка вооруженных бойцов оказались у стен здания, "мертвой зоне". Автоматные очереди косили без разбора людей, стоявших плотной массой на пустынном пространстве улицы Королева, где не было никаких укрытий.

Еще в 16.00 этого рокового дня Ельцин своим указом ввел чрезвычайное положение в Москве. Об этом знали засевшие в здании телецентра омоновцы и спецназ, но для тех граждан, которые в это время находились на улицах города или митинговали около "Останкино", это было неведомо. Выступивший по радио с заранее подготовленным заявлением премьер-министр Черномырдин употреблял такие формулировки: "Мир (?) потрясен кровавым террором, развязанным рвущейся к власти кучкой политиканов, которые в своих действиях перешли все разумные пределы". Ну чем не Геббельс? "Нелюдь", "зверье" - это тоже из его лексикона. Цитировать высказывания той и другой стороны бесполезно, они достойны друг друга. Трагизм ситуации заключался в том, что на стороне правительства были вся сила репрессивного аппарата и весь пропагандистский аппарат, а на другой стороне - стихийно выплеснувшееся недовольство безоружных и беззащитных граждан, увлеченных задиристыми и авантюрными игроками в политику в огненную западню.

До ночи по всей округе гремели автоматные и пулеметные очереди, хрипели умирающие, стонали раненые, выли женщины и слышался мат-перемат, в который выливалась бессильная ненависть.

В час ночи 4 октября в Министерство обороны приехал лично президент страны, чтобы поставить боевую задачу на штурм Белого дома. Надо было сломить сопротивление колеблющегося руководства. Об этом достаточно откровенно написал впоследствии и сам Б. Ельцин. П. Грачев заботился только об одном: получить от Ельцина прямой письменный приказ об открытии огня, и в том числе из танковых орудий. Ему нужно было хоть какое-то оправдание перед историей. "Будет вам приказ", - бросил президент перед отъездом в Кремль. Все, что последовало затем, можно уложить в старинную песенку Беранже: "А там пойдут уже детали: гроб, крышка, гвозди, молотки".

К рассвету 4 октября к Белому дому подтянуты 185 единиц армейской боевой техники в основном двух дивизий: Кантемировской 4-й танковой под командованием генерал-майора Бориса Полякова и Таманской мотострелковой под командованием генерал-майора Валерия Евневича. Непосредственная задача ликвидации Верховного Совета как очага сопротивления была поставлена перед ротой тяжелых танков "Т-80" в составе 10 боевых машин из 4-й танковой дивизии. Огонь должны были вести из танковых орудий калибра 125 мм специально подобранные экипажи, состоящие исключительно из офицеров, которым обещаны крупные денежные вознаграждения, решение квартирных проблем и гарантия успешного продвижения по служебной лестнице в центральных округах России. При этой роте в течение всего времени находился специальный представитель президента страны, хотя в опубликованных материалах его имя никогда не упоминалось.

Для полной гарантии роль палача была продублирована. На случай любых непредвиденных обстоятельств подготовлена резервная рота танков (но уже из состава 27-й отдельной мотострелковой бригады, с которой заранее проведена подготовительная работа).

Глухой ночью с 3 на 4 октября народный депутат Иона Андронов, который уже в дни осады был избран председателем комитета Верховного Совета по международным делам, предпринял отчаянную попытку избежать расправы над парламентом. Он с согласия Р. Хасбулатова отправился в американское посольство, благо оно стояло рядом с Белым домом, а военное оцепление отсутствовало. Подойдя к будке с вооруженным морским пехотинцем, Андронов попросил, если можно, организовать ему побыстрее встречу с советником-посланником Луисом Селом, с которым несколькими днями раньше у него состоялся безрезультатный разговор по сотовому телефону, взятому "на пяток слов" у одного из западных журналистов. Луис Сел, видимо, бодрствовал, так как без промедления принял необычного гостя. Поскольку Сел вел стенографическую запись разговора, у меня есть все основания доверять тому, что рассказал впоследствии об этой встрече И. Андронов. А он сказал американскому дипломату следующее: "Вам, несомненно, уже известно, что в город вошли бронетанковые войска и готовятся к удару по Белому дому. Почти неизбежно страшное кровопролитие. Я хотел бы, будучи русским, предотвратить массовое убийство русскими русских. Мы вам чужие. Но вам не могут быть чужды ваши долгосрочные государственные интересы. Ваш кремлевский друг, как я уверен, завтра будет победителем. Однако Соединенным Штатам вряд ли выгодно политически иметь в России царствующего друга, запятнанного русской кровью. Гораздо выгоднее для вас, не лишая вашего друга лавров триумфатора, выступить сейчас миротворцами в смертельный для русских час.

- Что вы хотите от меня конкретно? - спросил Л. Сел.

- Выступить посредником между нами и Кремлем.

- Что вы предложите Кремлю?

- Немедленную встречу их представителей с нашим руководством. Никаких предварительных условий. Тема и цель встречи единственная: избежать кровавого взаимоистребления.

- Ну, что же, считаю вашу инициативу достойной уважения. Хотя не разделяю Ваших взглядов. Хотите, чтобы я проинформировал о вашем запросе из Белого дома ближайшее окружение президента Ельцина?

- Да, сделайте это.

- Как сообщить вам ответ?

- Белому дому обрубили все средства связи. Я могу вернуться к вам сюда в назначенное время.

- Хорошо, - ответил Л. Сел, - возвращайтесь через час, к полвторого ночи".

Когда в установленный срок И. Андронов снова пришел в посольство, американец дал ему номер телефона, по которому он мог переговорить с исполнявшим обязанности министра иностранных дел России Виталием Чуркиным, обратив при этом внимание на то, что, судя по номеру телефона, Чуркин находился на Старой площади в администрации президента.

В состоявшемся телефонном разговоре В. Чуркин, сославшись на полномочия, данные ему премьер-министром Черномырдиным, отрезал: "Ваше предложение о встрече отвергнуто. Не будет больше ни встреч, ни переговоров с вашими предводителями. Передайте им наше безоговорочное требование: "Сложить оружие. Выйти из здания Верховного Совета".

- Но ведь это окажется для нас наверняка неприемлемым.

- Тогда больше обсуждать нечего, - подытожил В. Чуркин.

- Ну, так прощайте, Виталий Иванович.

- Прощайте".

На часах было 2 часа 15 минут 4 октября 1993 года.

Кровавая развязка началась около 7 часов утра, когда подъехавшие на броне БТРов и БРДМ к Белому дому так называемые "бейтаровцы", т. е. одетые в гражданское платье военизированные отряды Союза ветеранов Афганистана, открыли автоматный огонь по защитникам баррикад, которые окружали по периметру весь Белый дом. Гражданские безоружные люди, многие из которых были преклонного возраста, бросились бежать от своих импровизированных укрытий в Белый дом. Спастись удалось немногим. Эти несчастные караси-идеалисты составили значительную часть убитых в этот день. Их трупы разбросанные по лужайкам вокруг здания парламента, на асфальте возле Горбатого моста, могли видеть миллионы людей, которые рыдали в этот час перед экранами телевизоров. Американская компания CNN предусмотрительно расставила свои телевизионные камеры на крышах зданий, господствующих над "полем боя", и вела прямой репортаж о событиях вокруг Белого дома.

В 10 часов утра начался танковый обстрел. Огонь велся, как в тире, - с расстояния 500 метров, не более. Боевые машины стояли в линию поперек Калининского моста и вдоль набережной Москвы-реки и, развернув орудия в сторону парламента, методично всаживали в его чрево снаряд за снарядом. После каждого разрыва из окон в сторону Москвы-реки вырывались клубы черного дыма. Били в основном по 6-му этажу, где были расположены кабинеты А. Руцкого и Р. Хасбулатова, но для подавления воли сопротивлявшихся доставалось и другим этажам. Почти вскоре после первых выстрелов в здании начался пожар, который постепенно охватил все верхние этажи. Не переставая, велся пулеметный обстрел окон и коридорных пролетов. Смотреть на эту сцену безнаказанной расправы сильного над слабым было просто невыносимо. Я оторвал ревущую в голос жену от телевизора, и мы вышли на улицу. Вот что записал, вернувшись домой: "Школы не работают, банки закрыты. Очереди в магазинах раза в три длиннее обычных. Тверская перекрыта рядом баррикад, установленных капитально, с помощью техники. Видна работа Лужкова. Тяжелые грузовики-контейнеры, самосвалы с песком и т. д. "Защитников" немного, но это злющая молодежь. Я спросил одного на баррикаде, сооруженной между магазином "Армения" и бывшим зданием Всероссийского театрального общества: "От кого обороняемся?" - "От этого ё... парламента! Мы им открутим шею!"

"А разве они идут сюда? - удивился я. - Они же блокированы в Белом доме!"

"Да пошел ты, дед, в п... !" - Парень плюнул себе под ноги и отвернулся.

Мощная баррикада стоит поперек улицы у Центрального телеграфа. Завалены все боковые переулки, перегорожена Пушкинская улица. Везде следы костров и кучи бутылок и банок из-под чешского и немецкого пива.

Перед зданием Моссовета гремит веселая музыка (подвезли передвижные радиоточки), пьют водку и дружески беседуют на постаменте памятника Юрию Долгорукому новые буржуа. Это остатки тех, кого истеричный Гайдар скликал ночью по телевизору прийти на площадь, чтобы защитить российскую демократию.

Вернувшись домой во втором часу дня, я снова уткнулся в телеэкран. Пальба продолжалась. Белый дом пылал. Штурм походил на римский цирк. Люди, сгрудившиеся на мосту, криками чуть ли не восторга встречали каждый танковый выстрел. Такая же толпа внизу все норовила прорваться к самому Белому дому. Все это походило на дурдом. В 14.30 на мосту появился "герой дня" военный министр Павел Грачев в окружении трех машин охраны и плотного кольца телохранителей. Даже с экрана от него веяло духом грубого самодовольства и торжества. "Ну уж если Грачев решился на пешую прогулку по мосту, значит, сопротивление практически прекращено", - решил я. Так оно и было.

К 19 часам - после 10 часов непрерывной расправы - все было кончено. Р. Хасбулатов, А. Руцкой вместе с основными членами их правительства были арестованы и отправлены в Лефортовскую тюрьму. Выведенные из горящего здания депутаты и сдавшиеся защитники получили от офицеров группы "Альфа" гарантию защиты от неминуемой расправы, но как только они миновали коридор из бойцов "Альфы" и очутились на "свободе", в ближайших дворах жилых зданий, за ними началась охота омоновцев, которые нещадно избивали, грабили беззащитных людей. В прессе появлялись свидетельства изнасилованных женщин. Начался пир победителей, со всей жестокостью мстительностью.

На другой день, 5 октября, я записал в дневнике: "Наступила тишина погоста. Усилия властей брошены на то, чтобы продемонстрировать установление спокойствия, порядка, благополучия. Журналисты - гончие и легавые - тщатся погуще вымазать только что повергнутых псевдокоммунистов. Новым героям несть числа. Имя им - легион. Им скоро тесно станет на пьедестале. Самые героические будут сталкивать просто героических. Ни читать, ни смотреть ничего нельзя тошнит со второй минуты. Шеварднадзе первым поздравил Ельцина с победой. Демократ демократа видит издалека.

Нельзя забыть поведение российской интеллигенции. Как сильно разошлись пути-дороги людей, казалось бы, одной творческой профессии - литераторов. В левой газете "День" (1-7 октября 1993 г.) было опубликовано письмо Ю. Бондарева, В. Белова, В. Распутина, А. Шилова, Т. Дорониной, С. Говорухина, С. Бондарчука, Г. Свиридова, И. Шафаревича. Они призывали Б. Ельцина и Р. Хасбулатова, "уповая на самое святое в человеке - на чувство Бога и Родины, на любовь к живым сыновьям и умершим отцам", перевернуть назад страницу в книге русской беды, сделать так, чтобы "высший закон страны незамедлительно вернулся к исполнению". Все ясно: обращение к разуму двух драчунов.

А в газете "Известия" 5 октября появилось другое письмо, Другой группы интеллигенции. Вот выдержки из их послания к президенту: "Хватит говорить. Пора научиться и действовать. Эти тупые негодяи уважают только силу. Все виды коммунистических и националистических партий, фронтов и объединений должны быть распущены и запрещены указом президента. Деятельность органов советской власти, отказавшихся подчиниться законной власти России, должна быть приостановлена. Мы все сообща должны не допустить, чтобы суд над организаторами и участниками кровавой драмы в Москве не стал похожим на тот позорный фарс, который именуют "судом над ГКЧП". Признать нелегитимными не только съезд народных депутатов, Верховный Совет, но и все образованные ими органы (в числе и Конституционный суд).

История еще раз предоставила нам шанс сделать широкий шаг к демократии и цивилизованности. Не упустим же такой шанс еще раз, как это было уже не однажды". Ничего не надо добавлять к этому тексту, кроме списка его подписантов. Вот он: А. Адамович, А. Ананьев, А. Афиногенов, Б. Ахмадулина, Г. Бакланов, 3. Балоян, Т. Бек, А. Борщаговский, В. Быков, Б. Васильев, А. Гельман, Д. Гранин, Ю. Давыдов, Д. Данин, А. Дементьев, М. Дудин, А. Иванов, Э. Иодковский, Р. Козаков, С. Каледин, Ю. Карякин, Я. Костюковский, Т. Кузовлева, А. Кушнер, Ю. Левитанский, Д. Лихачев, Ю. Нагибин, А. Нуйкин, Б. Окуджава, В. Осоцкий, Г. Поженян, А. Приставкин, Л. Разгон, А. Рекемчук, Р. Рождественский, В. Савельев, В. Селюнин, Ю. Черниченко, А. Чернов, М. Чудакова, М. Чулаки, В. Астафьев.

Подсчет жертв кровавых событий занял несколько дней. Власти никак не решались сказать правду, они все время взвешивали, какую цифру может проглотить общественность. В конце концов остановились на цифре, близкой к 150. Никто проверить ее не мог, потому что никого к этим делам не допускали, кроме абсолютно надежных людей. Оппозиция и тогда, и потом утверждала, что число убитых превысило 900 человек. Неопознанные трупы и, как утверждали левые публикации, убитые иногородние граждане были тайком захоронены в безымянных могилах, а их фамилии долго потом маячили в списках "пропавших без вести". Раненых, даже по признанию правительства, оказалось около 750 человек. Чувствовалось, что власть сама испугалась своей жестокости. Она вдруг заговорила о том, что все погибшие - "дети одной России", что все будут похоронены с одинаковыми почестями, а семьям будет выдана одинаковая компенсация. Сгоревший, разгромленный Белый дом спешно стали восстанавливать, чтобы он не напоминал людям о совершенном преступлении. Для ремонта были приглашены турецкие строительные фирмы. Говорили, что стены помещений в Белом доме покрыты такими надписями, которые напоминали предсмертные послания защитников Брестской крепости.

Очень много и долго говорилось о создании независимой комиссии по расследованию истоков и результатов событий 3-4 октября 1993 г. в Москве, но президент сделал все, чтобы такая комиссия не начала работать. Основным лейтмотивом поведения государственной власти было спрятать все концы в воду.

Забегая чуточку вперед, скажем, что буквально через 4 с половиной месяца люди, которых власть клеймила самыми отборными ругательствами, выставляла в роли опаснейших государственных преступников, вышли из Лефортовской тюрьмы на свободу и получили возможность вновь заниматься политической деятельностью. Это произошло 23 февраля 1994 года, в День защитника Отечества. Платой за освобождение был отказ уже нового парламента (Государственной думы) от всяких попыток расследования событий 3-4 октября 1993 года. В этой сделке легко просматриваются два обстоятельства: власть молчаливо признавала, что она вышла далеко за пределы правового поля и совершила так много преступлений против прав человека, что оказалась не в состоянии провести публичное судебное расследование по делу о "мятеже" 3-4 октября. Повторилась история с ГКЧП. Посадить никого из, казалось бы, смертельных врагов "демократии" и "цивилизации" на скамью подсудимых было невозможно. И причиной тому не природная доброта Б. Ельцина, христианский дух смирения и прощения, а сугубо политическая целесообразность, страх, что такой суд обернется против него самого. Второй логически вытекающий вывод из уроков октябрьских событий состоит в том, что люто враждовавших соперников, казалось бы, готовых перегрызть друг другу горло, не разделяли непримиримые классовые интересы, между ними не было таких антагонистических противоречий, которые разрешаются революциями и гражданскими войнами. Это стихийно чувствовало большинство народа в стране, оставшегося в целом безучастным к исходу разборки в разных эшелонах власти. Сами участники затяжного политического конфликта дрались за свою роль и место в системе властных структур государства, за доступ к материальным и финансовым ресурсам страны. Они не один раз демонстрировали готовность пойти на примирение, если условия предлагаемой сделки их устроили бы. Конечно, в ожесточенной информационной войне использовались перья разной окраски, стороны не жалели усилий в бестиализации противника, и это сбило с толку немало идеалистически настроенных людей, которые первыми лезут в пекло схватки и облагораживают своей кровью действия далеко не благородных людей.

ДИКТАТУРА Б. ЕЛЬЦИНА

Военно-политическая победа президента и правительства в противостоянии с парламентом привела к единовластию Б. Ельцина. Он мог теперь без всякого противодействия начать работу по переустройству России на свой манер. Советская власть рухнула по всей стране в одночасье, без сопротивления. Советам было просто предложено самораспуститься, что они в подавляющем большинстве и сделали. 7 октября были распущены Моссовет, все райсоветы. Используя известный в политологии феномен "энергии страха", президент сыпал указами направо и налево. За расстрел Белого дома министр внутренних дел Виктор Ерин получил звание героя России, поскольку никогда и ни в чем не сомневался, выполняя указания президента. Военный министр П. Грачев удостоился всего-навсего ордена, потому что колебался и выпрашивал письменный приказ на применение танков.

Чрезвычайное положение в Москве было продлено до 18 октября, чтобы страсти утихли, тем более что не всех главных "зачинщиков" удалось арестовать по свежим следам событий. Долго искали, например, В. Ампилова.

Наконец-то предоставилась возможность изменить статус Мавзолея В. Ленина на Красной площади. 7 октября был ликвидирован пост No 1 почетного караула, стоявшего у входа в мавзолей с далекого 1924 года. Тем самым он перестал быть национальной святыней, у которой в течение стольких десятилетий возлагали венки все иностранные делегации, а также представители общественности и государственных структур.

11 октября был издан указ об одновременном проведении выборов в Государственную думу и Совет Федерации. Вскоре был назначен и день выборов 12 декабря, причем в тот же день должен был состояться и всенародный референдум по проекту новой Конституции России. Б. Н. Ельцин, который в ходе политического кризиса не раз публично высказывался за то, чтобы в середине июня 1994 г. провести досрочные выборы, нового президента страны, теперь категорически отверг такую возможность, сказав, что события 3-4 октября "перечеркнули" эти планы.

Через три дня после снятия чрезвычайного положения в Москве - 22 октября в Россию прилетел государственный секретарь США Уоррен Кристофер, который выразил российскому президенту полную поддержку со стороны Б. Клинтона и американского правительства, что было крайне важным актом авторитета Б. Ельцина в глазах мирового политического истеблишмента, пребывавшего в шоковом состоянии от столь бесцеремонного обращения с парламентом в стране, претендующей на статус демократического государства.

11 ноября 1993 г. был опубликован очередной указ президента, который стыдливо назывался "Об уточнениях (?!) Положения о выборах депутатов Государственной думы в 1993 г. и Положения о выборах Совета Федерации Федерального собрания Российской Федерации в 1993 г., в соответствии с которым выборы признавались состоявшимися, если число действительных бюллетеней составит не менее 25% от числа зарегистрированных избирателей. С помощью такого простенького приема власть заранее страховала себя против возможных попыток левых сил бойкотировать выборы. Возможность бойкота в те дни довольно открыто обсуждалась в стане многочисленных противников президента. Она учитывала также реальное состояние тогдашнего российского общества, пребывавшего в апатии, крайне усталого, погруженного в каждодневные мелкие, бытовые заботы, связанные с физическим выживанием, дезорганизованного. Пассивность электората - так стали называть корпус избирателей - нарастала с каждым разом. Власть не собиралась активизировать свой народ, она четко продемонстрировав желание использовать его угасающую пассионарность. Безразличие населения к своей судьбе всегда более устраивает власть, нежели глубокая заинтересованность.

По новому положению Государственная дума должна была состоять из 450 человек. Половина из них избиралась прямым голосованием - они получили название одномандатники, а вторая половина - 225 мест - делилась между политическими партиями, которые приняли участие в выборах и при этом получили в целом по стране не менее 5% голосов от принявших участие в выборах граждан. Дележка этих мандатов производилась пропорционально в зависимости от общего числа голосов, собранных той или иной партией. Разумеется, власть не сомневалась, что такие ею же разработанные правила игры принесут полную и окончательную победу на этот раз на правовом поле выборов. Учитывалось, что левые партии были в первые недели после расстрела Белого дома запрещены, как и основные оппозиционные газеты. По мере того, как приближались выборы, правительство разрешало тем или иным партиям и общественным организациям принять участие в предвыборной борьбе. Так произошло, например, с главным политическим оппонентом КПРФ (коммунисты), поскольку устранение коммунистов ставило под вопрос вообще легитимность выборной процедуры. Коммунисты, кстати, вели себя во время осеннего кризиса наименее агрессивно. Г. Зюганов даже выступал по телевидению 3 октября и призывал своих сторонников не поддаваться на провокации, соблюдать спокойствие. Руководители КПРФ не попали в число арестованных по делу о беспорядках 3-4 октября, хотя представители официальных властей и проправительственные средства массовой информации неумолчно обзывали эти события "коммунофашистским" путчем, а его руководителей - людьми, стремившимися к коммунистическому реваншу. Явная несуразица, но ничего другого тогдашние пиарщики придумать не могли. В то же время наиболее жесткие репрессивные меры были приняты в отношении явно некоммунистического Российского общенародного союза, руководимого известным политическим деятелем Сергеем Бабуриным. Его бескомпромиссная позиция по отношению к президенту, высокий интеллектуальный и волевой потенциал, жесткость и непримиримость в дни октябрьских событий заметно пугали Кремль. Поэтому на него сыпались удары со всех сторон. Запрещались его пресс-конференции, совершались налеты на штаб-квартиры РОСа, выкрадывались предвыборные документы и т. д.

Поскольку Центральная избирательная комиссия зарегистрировала (допустила к выборам) 14 политических партий и движений, то жесткая конкуренция между большим числом кандидатов должна была дать дополнительную фору тем политическим образованиям, которые представляли пропрезидентское крыло, а среди них на первом месте был блок "Выбор России", который возглавлял Егор Гайдар, занимавший к тому же пост вице-премьер-министра. Практически неограниченные финансовые ресурсы, полная поддержка со стороны средств массовой информации, то, что называют административным ресурсом, - все было на стороне правительственной партии. Кроме того, шли переговоры о создании предвыборной коалиции между "Выбором России" и партией "Яблоко" во главе с упрямым и честолюбивым Г. Явлинским, долгие годы выступавшим под флагом чистой демократии западного типа. Самоуверенность Е. Гайдара и повышенные требования со стороны Г. Явлинского, который все время давал понять, что не примет никакого поста в государстве, кроме поста премьер-министра, не позволили объединить усилия этих партий.

Самостоятельно решила попробовать свои силы новая, недавно организованная "Партия единства и согласия" во главе с Сергеем Шахраем, стоявшая также на пропрезидентских позициях. Некоторая раздробленность социально однозначно ориентированных сил объясняется прежде всего глубокой убежденностью в неотвратимости сокрушительной победы и необходимости получить свою собственную прочную стартовую площадку для проникновения в будущем в высший эшелон государственной власти России. Власть была убеждена, что выборы для нее по этим правилам так же безопасны, как и стрельба по Верховному Совету. В те дни я записал в своем дневнике: "Предвыборная суета затопляет все вокруг, но она похожа на бутафорскую вокзальную панику, вызванную свистком кинорежиссера во время съемок. Все стараются играть истово, не жалея сил. Более десятка партий и движений бросились на штурм заранее кастрированной Государственной думы. Никакой российский избиратель не разберется в этой толпе потных, орущих, грязных политиканов, не поймет, кто же ему нужен. К тому же ему подсунут безальтернативное голосование по Конституции. А времени на все про все чуть больше месяца. Большего глумления над идеей свободных демократических выборов мне не приходилось видеть за 15 лет работы в странах, которые называют себя демократическими".

Чтобы как-то отвлечься от политического бесстыдства, я брал вечерами И. Бунина и пытался уйти в его мир. Не получалось, я отрывался от книги и записывал: "Поражаюсь способности этого литератора абстрагироваться от окружающей жизни, дремать в "башне из слоновой кости". 1939-1944 гг. - молох Второй мировой войны крушит все вокруг. Трещат кости его Родины - России, разгромлена и оплевана его приемная мать - Франция, горя кругом - окиян-море. А он пишет цикл "Темные аллеи" о случайно вспыхнувшей и недобро оборвавшейся любви, которая иной раз и на любовь-то не похожа, а так, мимолетная плотская дурь. Хорошо таким нобелевским Умельцам! Легко.

Но меня по-новому, больно ударили его оценки русского народа, данные в повести "Деревня", одном из коренных произведений писателя. Когда он ее писал, ему было 40 лет. Не было ни юношеской запальчивости, ни старческого плоскомыслия. И в ней он жестко, круто отбирает у русского народа право называться великим. "Какой же, - пишет Бунин, - это великий народ, если он всю свою историю просидел в грязи, в курных избах, ходил в лаптях, ел хлеб с мякиной не каждый день, давил тараканов, спивался и терпел, терпел без конца всю бездну творимого над ним насилия. Только и было великого: терпение да подчинение". А ведь во многом прав! Как и ему, мне жаль расставаться с иллюзией о своей принадлежности именно к великому народу".

Власть в страшные 90-е годы безусловно обращалась с русским народом не как с великим, а как с безответным стадом трусливых и жадных скотов.

10 ноября президент довольно неожиданно внес в текст проекта Конституции положение, что Совет Федерации будет не избираемым, а формируемым органом законодательной власти. В состав Совета Федерации будут входить по два представителя от каждого субъекта Федерации, один из которых будет представлять исполнительную власть, а другой - местную представительную. Но даже прожженные юристы не могли в тот момент сказать, что имел в виду президент под представительной властью на местах после того, как по его указу были ликвидированы Советы всех уровней. Однако возражать публично никто не решался.

Срок выборов неумолимо приближался. Ельцин решил по совету своего кухонного кабинета провести крупную акцию по телеобщению с народом. Он вспомнил, что несколько месяцев назад, еще накануне апрельского референдума, пригласил к себе "домой" весьма популярного талантливого кинорежиссера Эльдара Рязанова, который согласился сыграть роль придворного лакея, одетого в ливрею интервьюера. Все в той передаче было лживым: и сама обстановка дома, где он давно уже не жил, и еда в виде котлет и холодного чая, и слова домочадцев о том, что "Борис Николаевич - добрейший человек, мухи не обидит". Сам "хозяин" тогда все время порывался разбить и съесть пасхальное крашеное яйцо, положенное специально для демонстрации его Православия. Теперь президент захотел повторить эту развесистую клюкву, от которой сильно пострадал авторитет Э. Рязанова. Его друзья и поклонники таланта не могли простить непристойного угодничества перед Ельциным, но тот не почувствовал коренного изменения в настроении Э. Рязанова после октябрьской мясорубки в Белом доме и у "Останкино".

На этот раз - 16 ноября 1993 г. - не было павильонной декорации семейного уютного гнездышка. Съемка велась в подмосковном охотничьем дворце "Завидово", в реконструкцию которого было вложено, по слухам, 100 млн. долларов. Не было родственников-статистов, пасхальных яиц.

Эльдар Рязанов задавал один за другим каверзные вопросы, явно бравируя тем, что возраст, профессия, широкая известность делают его в определенном смысле неприкосновенным. Но он был внутренне напряжен, что выражалось в несколько суетливом жестикулировании, ерзанье на стуле, частых заверениях в личном уважении и демократических убеждениях. Рязанов понимал, что ставит Ельцина в тупик, давал ему три-четыре варианта ответа на вопрос, предоставляя право выбирать наиболее подходящий. В эти минуты он был похож на сердобольного учителя, помогающего слабому ученику "выплыть" на экзаменах. Иногда Э. Рязанов чувствовал, что собеседник вообще не понимает вопрос и не может собраться с мыслями. Тогда он осторожно переходил от опасной паузы к другим темам.

Поставив себе задачу раскрыть Б. Ельцина как личность, как человека, мне кажется, Эльдар Александрович сумел добиться многого. Перед зрителями предстал очень разъевшийся, сильно заторможенный, внутренне неуверенный окостеневший человек. Награжденный от природы великолепными внешними данными - рост, стать, пшеничная шевелюра - он все быстро растерял. Расплывшийся в кресле президент походил на клеща, раздувшегося от выпитой крови и не могущего оторваться от своей жертвы. Известно, что впившийся клещ предпочтет, чтобы ему оторвали голову, но добровольно не отцепится от облюбованной им жертвы.

Б. Ельцин отвечал медленно, очень туго выдавливая из себя слова, опасаясь любого неосторожного выражения. Мысли его и язык явно не стыковались, работали в разных режимах и выполняли самостоятельную функцию, не завися друг от друга.

Свои высказывания он не аргументировал, аппарат мыслительной логики у него не работал вообще, этот человек, кажется, лишен способности доказывать что-либо с помощью доводов, фактов и т. д. Он может что-то утверждать, и все.

Образование и эрудиция крайне скудны. За два часа он не употребил ни одной цитаты, не сослался ни на один авторитет, не упомянул ни об одной книге. Отвечая на вопрос, кого он уважает, Ельцин сказал: "Академика Сахарова и Маргарет Тэтчер!" - и все. Без расшифровки зачем и почему. На вопрос, что вы любите читать, последовало: "Чехова, он пишет коротко и предельно понятно, без всяких там умствований".

Эмоционально Б. Ельцин бесцветен. Лицо его - гипсовая маска. Он оживляется, только когда говорит о своих противниках, о власти. Слова "Россия", "народ", "реформы" вываливаются из его рта бесстрастной жвачкой. Он этим явно не живет, не это составляет хребтину его забот. Он произносит эти слова, как убегающий домушник сыплет на свои следы нюхательный табак, чтобы собака не взяла след. Вопросы были колкие: почему Вы - борец против привилегий - поселились в роскошных резиденциях, опять те же роскошные машины? Ответ, ей-ей, был маловразумительным.

- Почему Вы мало выступаете перед народом, не объясняете мотивировку своих действий - обмен ли денег, расстрел ли Белого дома и т. д. Ответ: "Есть недоработка!"

- Почему Вы подписываете и тут же отзываете свои указы? Ответ: "Вижу, что ошибся, и поправляю".

- Разве морально награждать участников событий 4 октября, если Вы сами квалифицируете эти события как общенациональную трагедию? Ответ: "Ну мы дали немного, не то, что при советской власти". О моральной стороне дела он не сказал ни слова, хотя не мог не знать, что в годы гражданской войны 1918-1920 гг. командование белых армий упразднило практику награждения отличившихся солдат и офицеров, аргументируя это тем, что в гражданской войне, где русские убивают русских, героев не может быть.

- Почему Вы обещали провести 12 июня 1994 года досрочные выборы президента, а теперь отказываетесь? Это ведь кризис доверия к Вашим словам? Ответ: "Да, конечно, здесь есть вопрос".

Ельцин почувствовал, что интервью идет не в его пользу, и где-то посередине сказал: "Ну, хватит, отвечу на этот вопрос, и довольно!"

Президент никогда более не станет инициировать подобные встречи, чтобы не рекламировать свою непривлекательность. Таких встреч больше и не было. Эльдар Рязанов реабилитировал себя этим интервью в глазах многочисленных поклонников. Спасибо ему за мужество и независимость настоящего интеллигента.

День голосования надвигался. "Выбор России", во главе которого стояли, кроме Е. Гайдара, удивительно скрипучий прозападный правозащитник Сергей Ковалев и Элла Памфилова, симпатичная пичужка-синичка, впорхнувшая в политику просто так, из любопытства, - форточка туда оказалась открытой, - завалил Россию назойливой пропагандой. За личными факсимильными подписями лидеров были размножены доверительные рекомендации, как надо голосовать по каждому округу. Блок выступал под лозунгом "Свобода, собственность, законность!". Метрополитен был оклеен их рекламой, не стеснялись лепить свои бумажки даже на полированной деревянной отделке эскалаторов, загаживая своими амбициями прежний эталон городской чистоты.

Каждое утро я вычищал свой почтовый ящик от предвыборной макулатуры. 90% ее было изготовлено и заброшено проправительственными партиями. Уже перед самым голосованием, 9 декабря, Б. Ельцин снова выступил по телевидению, уже по телесуфлеру, т. е. читал заготовленный текст. Он призвал граждан поддержать Конституцию и сильную президентскую власть, со своей стороны выражал полную готовность сотрудничать с политическими силами, которые будут представлены в новом составе Государственной думы. Казалось, все было сделано по высшему разряду. Оставалось только ждать заключительного аккорда. В ночь с 12 на 13 декабря 1993 г. в огромном банкетном зале Кремлевского Дворца съездов собралась верхушка политического и делового бомонда, которая очень любит называть себя "элитой". В радостно-приподнятом ожидании триумфа слились все силы радикал-реформаторов, либералов, вся проельцинская "тусовка". Ночной пир был заранее разрекламирован как "Встреча нового политического года". Предполагалось, что сразу после полуночи ошарашенному населению России будет объявлено о полной победе "демократов". Политические оппоненты, приглашенные на эту Вальпургиеву ночь, должны были тут же перед камерами телевизоров признать свое политическое поражение. Потом было бы объявлено о всеобщем примирении и наступлении эры правительственного благоденствия.

На утро 13 декабря планировалось прибытие в Москву вице-президента США Альберта Гора, торжественное вступление триумфаторов в Кремль под колокольный благовест и т. д.

И произошло в некотором роде чудо, политический казус. Впервые за все последнее время основная масса избирателей не послушалась кнута и окриков своих погонщиков. Всех ожидал сюрприз стихийной организованности и доказательства непредсказуемости русской души. По мере того как поступали первые сведения о результатах выборов, лица собравшихся в Кремле "элитников" все более вытягивались, зеленели, глаза тускнели, наливались кровью, а потом страхом. Телекамеры безуспешно пытались скрыть нараставшую растерянность, переходившую в панику. Наконец, они были просто отключены, передача прервана. Прекрасная иллюстрация поговорки: "Не говори гоп, пока не перепрыгнешь!" К утру все стало ясно. "Выбор России" - главный боевой слон президентской стороны - потерпел поражение. За него проголосовало всего 15% избирателей. Иначе говоря, из каждых шести избирателей правительство поддержал только один.

Компартия Российской Федерации, казалось бы основной оппонент, тоже собрала всего чуть больше 12%, хотя лидеры партии обещали завоевать не менее 20%. Некоторым утешением было то, что другая оппозиционная партия левой ориентации - Аграрная - получила почти 8%.

Но полной неожиданностью для российского и международного политического истеблишмента стала победа Либерально-демократической партии, которой руководил Владимир Жириновский. На ее долю пришлось почти 23% голосов избирателей. Из других партий сумели преодолеть пятипроцентный барьер только еще три: "Женщины России" - 8,5%, "ЯБЛОКО" - 7,4%, Партия единства и согласия - 6,7%. Победу Жириновского, которого теперь в прессе нередко стали называть "фашистом", эдаким российским "фюрером", объяснить можно невысокой степенью организации избирательной кампании, ясностью и привлекательностью его предвыборной программы, четкой социальной средой, где он черпал поддержку, и другими причинами, лежащими в большей степени вне его партии. Основная масса населения за прошедшее время испытала два глубочайших разочарования: сначала она потеряла веру в коммунистов, а теперь разуверилась в так называемых демократах. Голосование за Жириновского было протестным. За него опускали бюллетени только потому, что большинство других партий вызывало растущее неприятие своей затертой демагогией, программной скукой, унылой безликостью лидеров. В моих записках того времени сохранились такие характеристики партии Жириновского: "Я относился к нему всегда, как к "рыжему" на ковре российской политики. У него нет партии как организации, нет даже второго более или менее известного стране лица, кроме скандального психотерапевта Анатолия Кашпировского. На митингах последних лет вся его партия помещалась на одном грузовике, а вся деятельность ограничивалась экстравагантными заявлениями и интервью лидера, назойливо бравировавшего знанием иностранных языков и раздачей автографов. Его победа объясняется тем, что он зовет к восстановлению величия России в границах "до перестройки". Он отвергает национально-территориальное устройство государства и грозит вернуться к дореволюционной структуре губерний и краев. Он против еврейства, за правительство, состоящее на 99% из русских. Все остальное беспардонное обещание всего и вся, безоглядная демагогия, потрясающая политическая безответственность. Никакой политически здравой мысли в его заявлениях нет.

Всем надоели вялость, предсказание еще худших времен, мелочное политиканство. Жириновский один обещает, что будет лучше, и одуревшие люди рванулись за ним. Мне кажется, что у ЛДПР, оседлавшей чувство оскорбленного русского достоинства, будущего все же нет".

Наш ошалевший от боли народ шарахнулся в сторону Жириновского от отчаяния, под влиянием эмоций, и тем самым подтвердил, что у него нет ясного гражданского сознания, Крупная фракция в Думе превращала Жириновского во влиятельного лоббиста, своего рода думского "пахана", и этим положением он воспользовался сполна, не брезгуя брать деньги у теневых структур и не стесняясь отстаивать их интересы.

Самое поразительное в результатах выборов 12 декабря то, что избиратели, с треском провалившие правительственную партию, одновременно проголосовали за президентскую Конституцию. Из 56 млн. человек, принявших участие в голосовании, 33 млн. высказались в поддержку Конституции и только 23 млн. против. Одной рукой избиратели отказывали в доверии правительственному курсу, а другой в то же время вешали на себя хомут президентской диктатуры. Почти половина российских граждан-избирателей вообще не пришли на избирательные участки, продемонстрировав безразличие к своей судьбе.

Москва провожала уходящий 1993 год в каком-то глубоком трауре. Год, залитый кровью у "Останкино", в Белом доме, заполненный ненавистью, раздиравшей нацию, завершившийся нелепым голосованием 12 декабря "против одного дурака - за другого дурака". Он войдет навсегда в историю России как год национальной трагедии. Даже погода в новогодние праздники была ненормально отвратительной. Молочный кисель тумана, болезненная испарина как бы подчеркивали беспросветность тоски и стоячей печали. Скользкий лед, прикрытый холодной и противной снежной жижей, караулил свои жертвы. Каждый день до 200 жертв - покалечившихся людей - поступало в больницы. "Наглые" машины одичавших от наворованного имущества "новых русских" и чиновников носились по улицам, окатывая тротуары и прохожих фонтанами грязи. В саду "Эрмитаж", недалеко от моего дома, слышно было пьяное гоготанье ликовавших богачей и были видны взлетавшие по случаю благополучно для них завершившегося года ракеты.

С начала нового - 1994 г. - президент, явно обескураженный результатами парламентских выборов, решил несколько скорректировать состав и курс правительства. Был уволены Егор Гайдар (первый вице-премьер), в январе 1994 г. отправлен в отставку министр финансов Борис Федоров, один из самых беспринципных крикунов-демократов и усердный ваятель собственного благополучия. Поубавилось энтузиазма и веры в целительность рычагов рыночной экономики, хотя приватизационные программы продолжали выполняться как ни в чем не бывало. Вновь зазвучали слова о том, что государству рано отказываться от своей роли в экономике страны. В бюджетных наметках, внесенных на рассмотрение Государственной думой нашли отражение ассигнования, предусмотренные для поддержания сельского хозяйства, оборонного комплекса и т. д.

Общественная жизнь страны мало-помалу стала входить в берега, заметно успокаиваться. Новый парламент, правительство и президент худо-бедно, но стали приучаться сотрудничать. Например, когда правительство вдруг решило поднять пошлины на импорт продовольствия из заграницы под предлогом защиты отечественного предпринимателя, власти Москвы и Екатеринбурга резко запротестовали, поскольку "ни на 60% потребляют купленное за границей продовольствие. Государственная дума поддержала протест, а потом и президент высказался в пользу сохранения прежнего порядка. Все осталось на своих местах.

Стали заметно спокойнее и люди на улицах. В транспорте, в общественных местах не слышно былых проклятий в адрес властей. Телевидение прекратило передавать заседания думы, которая, кстати, довольно мирно обсуждала бюджет. Политических интервью поубавилось, да и интерес к ним в большей степени пропал.

Многотысячные митинги и манифестации ушли в прошлое. Успокоение в провинции выразилось в том, что люди в ряде мест вообще перестали ходить на выборы местной власти, там не удавалось заманить даже требуемые 25% избирателей.

Президент лишь время от времени напоминал о своем медвежьем норове. Так, когда 23 февраля 1994 г. Думой было принято решение об амнистии всех арестованных по делу о событиях 3-4 октября в Москве, быстро реализованное Генеральным прокурором Алексеем Казанником и директором Федеральной службы контрразведки Николаем Голушко, в ведении которого находилась тюрьма "Лефортово", Б. Ельцин как бы проснулся и издал рык.

Он свирепо отчитал Генерального прокурора за такую поспешность, забыв, что именно А. Казаннику Б. Ельцин был обязан своей политической карьерой. Ведь в 1989 г., когда шло формирование первого Верховного Совета из состава I съезда народных депутатов, Б. Ельцин не был избран в его члены и остался за бортом. Тогда А. Казанник публично и демонстративно отказался от своего мандата депутата Верховного Совета пользу Б. Ельцина. А. Казанник был назначен на свой пост после событий 3-4 октября, и вот теперь над ним разразилась гроза, и ему пришлось покинуть кресло Генерального прокурора. Наказание последовало за то, что высокообразованный юрист А. Казанник позволил себе разъяснить президенту разницу между "амнистией" и "помилованием". В ответ на претензии Б. Ельцина, что-де правом помилования наделен только президент, а не Дума, А. Казанник объяснил, что в данном конкретном случае речь шла об амнистии законодательном акте, принятие которого находится в компетенции только законодательного органа.

Такая же расправа была учинена и над Николаем Голушко за то, что он распорядился в соответствии с указанием Генерального прокурора открыть двери тюрьмы для узников по делу 3-4 октября. В прессу просочились сведения о том, что от имени президента директору Федеральной службы контрразведки позвонил шеф охраны Б. Ельцина Коржаков, который потребовал невыполнения любой ценой прокурорского указания. На отказ генерала Н. Голушко нарушить закон Коржаков в присущей ему манере сказал: "А ты скажи, что потерял ключи!", на что ошарашенный шеф контрразведки ответил: "Но ведь следственный изолятор "Лефортово" не амбар". "Ну как хочешь, пеняй потом на себя!" - отрезал Коржаков, и буквально через несколько дней последовал приказ об освобождении Н. Голушко от занимаемой должности.

Казанник оказался смелым и честным человеком и рассказал обо всем на публичной пресс-конференции. У Н. Голушко не хватило на это духа. Президент внешне смирился с амнистией, под которую были подведены и еще сидевшие в "Матросской Тишине" бывшие руководители ГКЧП, но продолжал шипеть, что, мол, если кто-нибудь из освобожденных вновь попытается заниматься политикой, то опять окажется на тюремных нарах.

Вообще политическая несдержанность президента лишь отражала его крайне низкий уровень уважения к закону и пренебрежение даже общепринятыми нормами морали и этики. Помнится, в те дни приехал бывший президент США Ричард Никсон, который по заведенному обычаю наведался в Москву, чтобы провести глубокую разведку ситуации, сложившейся после сформирования нового парламента и реорганизации правительства. Такой уровень позволяет американцам встречаться с ведущими политиками России. Никсон предварительно согласовал программу и с Клинтоном, и с Ельциным - без этого такие визиты не обходятся - и, прибыв в Москву, провел встречи-беседы с А. Руцким, Г. Зюгановым, Г. Явлинским. Нельзя исключать, что по каналам спецслужб президенту России стало известно о содержании бесед американского эмиссара с его политическими противниками. Иначе чем объяснить, что он внезапно "взорвался", публично заявил об отказе принять Никсона и запретит встречи с ним членам правительства и высокопоставленным чиновникам. В день отъезда Никсона никто из официальных лиц не явился на прощальный прием, который давал по этому случаю американский посол в Москве. Так отомстил наш президент демократическому гостю за его встречи с оппозицией.

Экстравагантные кунштюки Б. Ельцина, однако, в эти первые месяцы 1994 г. не выходили за рамки эмоциональных разрядок. Он явно не искал повода для крупного сражения с бессмертной оппозицией. Решающей для него была победа в виде абсолютно авторитарной Конституции. Теперь оппозиция могла устраивать любые шоу, но повлиять на принятие действительно реальных государственных дел не могла. А чтобы дополнительно застраховаться от попыток внести какие-либо изменения в текст принятой Конституции, Б. Ельцин затеял многомесячную игру с парламентом по вопросу о выработке документа под названием "Пакт общественного согласия" (потом он был назван "Договор об общественном согласии"). Суть этого документа заключалась в стремлении обеспечить президенту бесконфликтное, беспроблемное завершение первого срока пребывания на высшем государственном посту. Надо было зафиксировать "статус-кво", связать оппозицию ее же обещанием отказаться от серьезной политической борьбы.

В "Пакте общественного согласия" стержневая роль принадлежала таким положениям, как отказ всех договаривающихся сторон от попыток внесения каких-либо изменений в действующую Конституцию, отказ от требований проведения досрочных выборов (любого уровня), от призывов к насилию, использования оценок событий 3-4 октября 1993 г. в политической борьбе и т. д. и т. п. в таком же духе. "Нарушителям" грозило лишение депутатских мандатов либо отрешение от должности. Совершенно очевидно, что этим правовым актом Б. Ельцин хотел закрепить результаты своей военной победы над прошлым парламентом. Все политические партии испытывали чувство стыда, когда вели переговоры с правительством об этой договоренности. Обычно шумливая пресса проявляла непривычную сдержанность, чтобы не насторожить общественность и не спугнуть "птичку".

27 апреля 1994 г., на Страстной седмице, в Георгиевском зале Кремля было собрано как можно больше людей для придания торжественности процедуре подписания этого пакта. Все проправительственные партии и представители президента подписали документ. Все ждали, как поступит В. Жириновский победитель на последних парламентских выборах. А он явился на церемонию с двумя бутылками только что выпущенной новой водки под названием "Жириновская", заявил, что намерен распить одну с Ельциным, а другую с Черномырдиным, лихо поставил свою подпись, завершив тем самым цирковое сальто-мортале, которое превратило его из необузданного буяна, "ужасного ребенка" в надежного союзника правительства. Эту позицию он уже никогда не покидал впоследствии, хотя постоянно терял и симпатии, и голоса избирателей. Николай Травкин, некогда любимое дитя ЦК КПСС, поскольку представлял отряд передовых строителей социализма, в прямом и переносном смысле, Герой Социалистического Труда, получивший в годы перестройки прозвище Деда Щукаря своими колкими и язвительными выступлениями, теперь окончательно запутался в своих политических плутаниях и поставил подпись, тем показав, что его потенциал исчерпан.

Отказались подписать "Пакт общественного согласия" представители компартии (КПРФ), Аграрной партии и "Яблока". Они назвали его "Актом о безоговорочной капитуляции". Эти партии спасали свое лицо в глазах избирателей, не больше того. Они и прежде и теперь принадлежали к наиболее умеренным оппозиционерам, их не задели крылья репрессий в октябре 1993 г., в своих документах они не призывали к насилию, так что президент и правительство могли не слишком огорчаться, что их подписей не было под пактом.

Ситуация в Кремле неизменно оказывала влияние и на обстановку на улицах. Читаю свои наблюдения за празднование 1 мая 1994 г. в Москве.

"1 мая я с домочадцами вышел на Тверскую взглянуть на демонстрацию. Стояли мы у Центрального телеграфа и видел все. По моим оценкам, в колоннах было около 20 тыс. - очень мало для Москвы".