— Я получил тяжелое задание, требуется заглянуть к вам, у Якова Сергеевича остались в столе некоторые секретные документы. Мне приказано их забрать, обработать и завтра утром доложить генералу.

Рита сцепила пальцы, хрустнула ими:

— И тут я поняла, что он врет. Сначала мелькнула мысль, а почему присылают незнакомого человека, когда у Яши в отделе было много друзей и они меня прекрасно знали. Затем я вспомнила ваше предупреждение и не стала звонить генералу и проверять. И только после подумала, какие секретные документы, когда у нас ни один ящик не запирается? Да и Яша сто раз говорил, что документ из кабинета домой может взять только...

— Предатель, — помог женщине Гуров. Рита покраснела и кивнула.

— Я рассказываю долго. Неожиданно поняла — все ложь, в мозгу словно электричка пролетела. И сердце заболело, я даже на диван села.

Гуров нежно обнял Риту за плечи, поцеловал, сказал:

— Гриша, валокордин. К окнам никому не подходить, о телефоне не говорю.

Глава 5

— Документ есть документ. Офицер его ни в сундук, ни в ванную, ни в сортир не спрячет, — говорил Гуров. — Я разберу стол, вы снимите с полок книги. Сложить все на стол, просмотреть каждую и поставить обратно.

Но проделывать и эту небольшую работу не пришлось. Через несколько минут Гуров позвал товарищей к нижнему ящику стола и выложил лист, на котором были отпечатаны четыре группы цифр, явная шифровка.

— Шифровальщикам такое минут на пять, — убежденно заявил Станислав.

— Учитесь. — Гуров рассматривал страничку под боковым светом: вдруг накладка произошла, чей-нибудь пальчик остался. — Явно шифровка, наличие ее на квартире в письменном столе такая накладка, приснится — не поверишь.

— Здесь не ищут, потому что основной жертвой считают полковника Сотина, — сказал Котов.

— А не подозрительно ли? Может, нас на Сотина толкают?

— По работе ни один из них ничего секретного не имел, — вмешался Гуров. — Я получил официальную бумагу. И все здесь не так, все иначе. Если секретного ничего нет, откуда прибыли профессиональные киллеры?

— Ладно, командир, ты думай, как из квартиры вылезать? — Нестеренко стоял, спиной прижавшись к проему между окон, косил на улицу. — Вон бабка с сумкой зелени расположилась, здесь за день и пучок не продашь.

— Значит, сразу после телефонного звонка они выставили наблюдение, чтобы быть уверенными, что в квартире никого не застанут. О парнишке выяснили, мать на работе. — Станислав вздохнул. — Правда, ушла она поздненько.

Неожиданно на потолке натужно заверещала дрель, а через несколько минут просунулось стальное жало, обсыпало кусочек штукатурки и исчезло. В образовавшееся отверстие опустилась леска со шляпкой на конце. Леску выбрали, и пуговица или нечто похожее закупорило просверленное отверстие.

Гуров вынул из кармана блокнот и написал: “У них нет современной техники? — и показал лист приятелям. — С этого момента только переписываемся”.

Все достали блокноты.

“У них нет разрешения прокурора, — написал Станислав. — Как будем уходить?”

“Над нами чердак, — написал Нестеренко, — они поставят жучок и уйдут”.

Через некоторое время человек прошел над головой, скрипнул чердачной дверью. Гуров взглянул на часы, было без пяти минут два. Через дом располагался маленький сквер. Гуров подумал и написал: “Поднимаетесь на чердак и спускаетесь по черной лестнице в установленном порядке, — после чего указал на Станислава, затем на Котова, Нестеренко и на себя. — Если слежки не замечено, опускаете правую руку в карман, если замечено — срываете с куста листик, и в контору. Если полный порядок, собираемся у палатки, пьем пиво”.

Станислав ткнул Гурова пальцем в грудь, поднес к его лицу кукиш и прошептал на ухо:

— В таком костюме пьют пиво только очень плохие оперы.

Гуров взглянул на часы, толкнул Станислава к двери. Тот обулся, посмотрел в дверной “глазок”, отжал замок.

Они уходили из квартиры с интервалом в пятнадцать минут. Гуров запер за собой дверь. За квартирой установили наблюдение. Но ни в этот день, ни на следующий никто у вдовы полковника Веткина не появился и не звонил. Искать несуществующего Клубнева было бессмысленно.

Изъятый листок с цифрами передали шифровальщикам.

Специалист посмотрел, взглянул на Гурова удивленно и не очень уверенно сказал:

— Похоже, это не шифровка, а условная запись нужных телефонов. Думаю так, но я проверю.

Через сутки дали официальный ответ, что, судя по всему, на листке записаны телефоны служебных кабинетов, и назвали двух офицеров МВД, один телефон из канцелярии министра и один из правительства.

— О секретности можете не говорить, а бутылка с вас, — сказал шифровальщик, возвращая листок.

Крячко нежно ответил:

— В отношении бутылки мы еще поторгуемся, а заключение твое не категоричное, из области предположений.

Шифровальщик расхохотался, сунул бумажку в руку Станислава и заявил:

— За девяносто процентов точности я отвечаю, для большего не хватает объема материала. А вам, Лев Иванович, из уважения скажу, что к этой галиматье профессионал рукой не прикасался. Записано для себя, для внутреннего пользования. Пока! Рад, если помог.

Оперативники разглядывали полученный список, эмоциональные матерились, сдержанные только шевелили губами.

— Сейчас какой год? — ни к чему спросил Станислав. — Я к тому, что у нас то борются с коррупцией, то утверждают, что ее и в помине нет.

— Ты шута горохового не валяй! Моли Бога, что ни одного друга не зацепили и сами мимо навозной кучи прошли! — сказал Гуров. — Список к Веткину попал явно по недоразумению.

— Он внимания ему не придал, захватил домой, хотел подумать на досуге, — рассуждал Станислав.

— Просто так номера телефонов даже прямолинейно не зашифровывают, — сказал Котов.

— Согласен, — кивнул Гуров. — Утверждать нельзя, но предположить можно, что данная группа занимается не благотворительностью. Звонок вдове, установка прослушивания. Нас засекли влет. Думаю, слушали разговор вдовы по телефону. Сто против рубля, смежники стараются. Эх, Павел, Павел...

Станислав хмыкнул, сказал:

— Лев Иванович, не держи душу на Кулагина, он правильный мужик. Группа занимается наркотой, никакого отношения к политике не имеет. А Паша своих парней пустой работой гробит, будто у него оперативников миллион.

— Ладно. Расслабьтесь, отдыхайте, я пойду к Петру докладывать, а то он и не отец родной, и не начальник, так, дядька чужой.

Только Гуров вышел в коридор, увидел спешащего Орлова. Тот, завидев друга, замахал руками, бросил, запыхавшись:

— Завтра! Хоть в семь приходи, продохнуть некогда.

— А ты пока воздух набирать будешь, я и закончу! — Гуров распахнул перед генералом дверь.

— Получены оперативные данные, что окрас у убийства чисто политический, твою группу распускают, станете помогать Кулагину.

— Рад, — и Гуров вальяжно устроился в кресле. — Откуда дровишки?

— Не от нас, западная резидентура дала, — и генерал с радостью начал срывать мундир, надевать любимый штатский костюм.

— Извини, Петр, разочарую, они в Москву туфту гонят.

— Да ты знаешь, кто?

— Знаю, — спокойно ответил Гуров. — Помощник президента по обороне.

— Да я же тебе говорить этого не могу! Я час назад в специальной книге расписался.

— Ты не говорил, я не спрашивал. Твоя подпись, как печать Тамерлана. Хочешь, скажу, кто политическую идею поддержал?

— Да не в жизнь! Полагаешь, на генерал-полковника с плеч груз сбрасывал? — ехидно поинтересовался Орлов.

— В наше время за бесплатно никто ничего не делает, — убежденно ответил Гуров. — Он же долю с наркотиков не имеет. А мент, он и есть мент! Пусть тяжело, но тянет. Чего мы в гадалки играем? Что те убийства имеют политический окрас, в первую очередь и наиболее горячо ратовали следующие... — и Гуров перечислил имена, указанные в записке полковника Веткина. — Но это не вся группа, там кое-кого не хватает.

— Откуда знаешь? — Орлов даже покраснел.

— Хороший вопрос. А у меня сызмальства были два учителя, менты — клейма ставить негде, я у них и нахватался.

— Эх, знали бы те учителя, до какой ты жизни дойдешь, — Орлов схватился за голову, повторяя: — Что делать? Что делать?

— Петр, ты меня всю жизнь учил, люди, продавшие себя за деньги, опасны, не трусливы.

— Но ты взгляни, какие они должности держат? Мы же и пикнуть не сможем. Нарушение приказа, отстранение от должности. Минимум. Ребят из МУРа заберут, технику отнимут. Вас будет четверо с пистолетами. И задание через меня вам соответствующее придумают и отписываться заставят.

— Но человек пять мы все равно найдем, — уверенно ответил Гуров. — Ты учил, лучшая защита — это нападение. Главное, чтобы они нам верили и дали работать по своей версии — убийство. Генерал-полковника Шубина они привлечь не рискнули. Прокурора Федина даже и не подумали, человека из аристократической семьи на героиновые дела не подтолкнешь. К Шубину я пойду и расплачусь, что у меня людей отобрали. Пусть руководство право и в деле круто замешана политика. Но двух офицеров милиции убили, и я имею агентурные данные...

— А ты имеешь? — перебил Орлов.

— Сейчас пойду и напишу, — нагло ответил Гуров. — А источник у меня простри — Виталий Волох. Пусть кто-нибудь пойдет и проверит. Волох сначала стреляет, потом только спрашивает, как зовут. К прокурору я поеду сейчас и выложу все, как есть. Он и.о., поддержка у него мощная, но и враги из этого списка. Здесь его шанс, а он парень хоть и интеллигентный, да рисковый.

— Один вопрос, — Орлов постучал карандашом по зубам. — Кто полковника Гурова подстрахует?

— Подстрахуют, да так, что мало не покажется. Дай мне сутки, генерал!

— Что-то ты недоговариваешь, — пробурчал Орлов.

— Настоящий оперативник всегда недоговаривает.

* * *

Прокурор выслушал Гурова с непроницаемым выражением лица, сухо спросил:

— Куда прикажете ваши слова подшить? Я изначально не верил, что убийства связаны с политикой. Но “верю — не верю” — лишь детская игра, — сказал Федин.

— Если мы докажем, что некое высокопоставленное лицо совершило уголовное преступление, вы дадите санкцию на арест? — спросил Гуров.

— Если доказательства вины будут основаны не на личном признании, кинопленке или звукозаписи, дам санкцию безусловно, — ответил прокурор. — Но если в цепи доказательств окажется хотя бы один кинокадр или фотография, то материал можете даже не показывать.

— А что, для больших чиновников существует индивидуальный Уголовный кодекс? — поинтересовался сыщик.

Прокурор подошел к окну, и Гуров только сейчас заметил, что у чиновника неестественно белая прозрачная кожа, совершенно больное лицо. Он оперся на подоконник и смотрел в окно, как дети смотрят из окон больничных палат на улицу.

— Мне бояться, уважаемый, нечего. Я не хочу, чтобы вы загубили дело, имеющее теоретическую перспективу. И вместе со своими друзьями устроились в тюрьму. Я долго жил не в России, мне виднее. Порядочных людей в России много, значительно больше, чем вы представляете. Но страха и неверия в справедливость еще больше. Ваши доказательства не должны опираться на людей, а должны быть выкованы из железа. Иначе вы погибнете и не принесете никакой пользы, даже вред. Так как ваша смерть лишь укрепит в душе человека страх и невозможность доказать правду.

Прокурор отвернулся от окна, шагнул к Гурову, хотел обнять, но посчитал такой жест излишне театральным, усмехнулся, лишь похлопал по плечу.

— Желаю удачи, сыщик, — и с деловым выражением на лице начал раскладывать на своем столе бумаги.

— Всего доброго, Федор Федорович. — Гуров кивнул и вышел.

У Марии в театре был выходной. На студии очередной раз не заплатили, организовался простой. Не умея валяться на диване и смотреть телевизор, жена устроила генеральную уборку. Приход днем мужа оказался совсем некстати, но Мария была актриса от Бога, не повела даже бровью, изобразив неописуемую радость.

— Полковник, наконец-то мы сможем побыть вдвоем, я мгновенно уберу ведра и тряпки. Если хочешь, я оденусь парадно, и мы отправимся в маленький, никому не известный ресторанчик.

— Как скажешь. Маша, только чуть позже. Сначала необходимо решить пустячный вопрос, — ответил Гуров, целуя жену, по его лицу скользнула легкая тень.

И никто бы эту тень никогда не заметил, только не любящая женщина, тем более актриса.

Гуров был убежден: мужчина и женщина произошли от разных обезьян. Если для мужчины дважды два — четыре, может быть, шесть или восемь, то для женщины дважды два дают апельсин, новую юбку или отсутствие денег. А у актрисы, ко всему прочему, примешиваются различные цвета, а радость или беду они улавливают просто по запаху.

Так что для Марии и тень на лице любимого была совершенно излишней, она, лишь мельком увидев мужа, почувствовала головокружение и беду. Она выжала тряпку и сказала себе в сотый раз, что отлично знала, за кого выходит замуж, женщина сильнее мужчины, так распорядилась природа, потому и продолжается род человеческий. Гуров же давным-давно уяснил: если жена запела, значит, его мрачные секреты раскрыты, следует идти и сдаваться.

Мария провела в ванной каких-нибудь пятнадцать минут и вышла в гостиную не в домашнем халате и босиком, а в стильном брючном костюме, в туфлях на шпильках, с легким макияжем, причесанная и в облаке французских духов.

— Дорогой, прошу, без вранья и вступлений, правду и только правду.

— Так и будет, но я тоже тебя прошу не играть героиню, решить вопрос просто, по-деловому, думая о нас двоих. Нам в любом случае будет достаточно скверно, лишнего нам не надо.

— Ты от меня уходишь! — Мария закричала.

— Дура!

Он не успел договорить такое простое слово, как оказался в объятиях. Мария его расцеловала и с восторгом заявила:

— Значит, все дело в твоих служебных неурядицах?

— Ты выбрала очень точное слово, — он не удержался от улыбки, а про себя добавил: “Если тюрьму или смерть можно назвать неурядицами, так ты абсолютно права”.

— Сейчас явятся ребята, чтобы мне не рассказывать дважды, подождем их прихода. У нас в доме хоть капля спиртного найдется? — спросил он.

— Капля, в которой можно утопить войско. Утром явился Шалва и принес две корзины. Сказал, что проиграл тебе пари. Я бутылки убрала в холодильник, баранину в морозилку, остальное на кухне. Не успела тебе доложить, увидела, что на тебя какнула птичка и требуется помощь.

— Князь действительно мне кое-что проиграл, — Гуров смутился. — Ты знаешь, я не заключаю пари, которое не могу отдать.

— Так ты и не миллионер, — с женской непосредственностью ответила Мария. — Жаль, что, кроме сыра, зелени и бокала красного вина, мне ничего нельзя. Иначе придется сменить амплуа.

В двери раздался условный звонок, однако Гуров заглянул в “глазок” и, лишь увидев Станислава, отодвинул стальные засовы. Не обращая внимания на протесты хозяйки, оперы сняли обувь, прошли в гостиную.