* * *

Первым в дом запустили Тротби. Шон и Энна предпочли промокнуть до нитки, стоя у разбитого крыльца, лишь бы только не встречаться с мышами. Но и здесь им пришлось перенести немалое потрясение, слушая омерзительный писк и шуршание хвостов по полу. А когда одна серая тварь вдруг выскочила из-под двери и прошмыгнула мимо Шона, наступив на его сандалию своей противной лапкой, он побледнел, покачнулся и едва не упал.

- Что вас так перекосило, друзья мои? - удивился Тротби, выходя на крыльцо с факелом в руке. - И почему вы стоите здесь? Почему не заходите в дом?

Шон хотел соврать, что они с Энной привязывали лошадей, но вовремя вспомнил, что этим они занимались втроем, вместе с Тротби. Поэтому он не нашел ничего лучшего, как воскликнуть с фальшивым восторгом:

- Как я люблю дождливую ночь!

В тот же момент ему стало невыносимо стыдно. Он закашлялся и отвернулся.

- Да, мы любуемся природой, - напряженным голосом потвердила Энна. Я тоже очень люблю дождливую ночь.

Тротби не находил ничего замечательного в холодной и мокрой мгле, что окружала их со всех сторон, но спорить с самим Одиноким Путником и его подругой не стал. Пожав плечами, он предложил им войти в дом и полюбоваться на дождливую ночь из окна, ибо уже не на шутку был обеспокоен их здоровьем: с обоих стекали потоки воды, а взбесившийся ветер дергал и рвал их одежду и волосы.

- Конечно, идем, - бодро ответила Энна, однако не двинулась с места.

Тут только Тротби догадался, в чем дело. Он опустил факел, так что теперь лица его попутчиков оказались в темноте, и как бы между прочим сказал:

- Мышей тут было не меньше сотни. Пришлось повозиться, чтобы всех разогнать.

- Всех? - с надеждой спросил Шон.

- Всех до единой.

- Что-то я замерз. Идемте скорее в дом. Надо развести костер и согреться.

Промолвив сии разумные слова, Шон быстро поднялся по расколотым ступеням и шагнул внутрь. Энна и Тротби тотчас последовали за ним.

В огромной темной комнате было пусто, если не считать обломков стола, половинки лавки, кривого табурета, а также длинного и узкого топчана в углу, заваленного грудой барахла. Сор слоем покрывал земляной пол; единственное окно, затянутое бычьим пузырем, потемнело от пыли; стены большей частью состояли из щелей и дыр, и ветер задувал внутрь брызги дождя и колючий песок.

Пока Шон кинжалом строгал доски стола, дабы соорудить из них костер, Энна подняла лавку, укрепила её у стены, протерла платком шершавую поверхность и села, вытянув длинные ноги в высоких кожаных сапогах. Лишь сейчас, впервые за день вздохнув глубоко и спокойно, она ощутила усталость. Все тонкое гибкое тело её расслабилось, дрема опустилась на веки и легкая, полудетская улыбка пробежала по губам...

Тротби, примостившийся в углу напротив, смотрел на неё с удивлением. Неутомимая, неистовая Энна, оказывается, была совсем ещё юна и невинна. И хотя он своими глазами видел, как летает в её ловких руках смертоносный клинок, как решительна её походка и как остер её взор, ему вдруг захотелось нежно обнять её и заслонить собою от всего этого жестокого, ужасного, мрачного мира...

- А где же Гуччо? - спросил Шон, сим простым вопросом повергая Тротби в состояние глубочайшего недоумения.

- Что?

- Где Гуччо? Не заблудился ли он?

- Нет, - неуверенно ответил Тротби. Он знал своего верного Ги как отличного бойца и строгого воспитателя, но понятия не имел, как он ориентируется на местности. Впрочем, в такую черную промозглую ночь даже бывалый бродяга может сбиться с дороги и заплутать в лесу... Краска стыда залила бледные щеки Тротби: как он мог оставить Гуччо одного? Как мог забыть о нем? Он снова взял факел. - Я поеду.

- Куда?

- Поищу его.

- Подожди меня, мальчик. Сейчас поедем вместе.

Шон подбросил в огонь горсть сухих щепок, поворошил их. Сноп искр взметнулся к потолку, на миг озарив комнату багровым светом. Тротби сидел у самого края костра, глядя сквозь пляшущие языки пламени, мимо Одинокого Путника - на юную воительницу. Будучи не в силах оторвать зачарованного взора от безмятежного лица спящей девушки, он немало смутился, когда Шон достал из дорожного мешка, изнутри обшитого кожей, тонкое шерстяное одеяло, и накрыл им Энну. В досаде Тротби ткнул себя в лоб кулаком - почему же он не догадался сделать то же самое? Все повторялось: он опять, увлекшись собою, не подумал о ближнем... Разве так воспитывали его дорогие родители? Разве никогда не говорили они ему о благородстве духовном как о высшем достижении человека?

- Теперь всё, - Шон подошел к Тротби и протянул ему руку, чтобы помочь подняться.

Но только они повернулись и шагнули к двери, как снаружи раздались знакомые звуки, перекрывающие шум ливня - топот копыт, брань, треск веток и, наконец, жалобный скрип разбитых ступеней крыльца. Затем дверь распахнулась и в комнату ступил колобок.

* * *

Мокрый, весь облепленный разноцветными клочками листьев, чихающий и кашляющий Гуччо, тем не менее, счастливо улыбался. Быстрым цепким взглядом окинув статную фигуру хозяина и убедившись в том, что с ним все в порядке, он таинственно подмигнул Шону, запустил короткую ручку в свою заплечную сумку и вынул оттуда тушку жирного зайца.

- Вот! - торжествующе сказал он. - Моя добыча!

Комната сразу же наполнилась непередаваемым ароматом.

- О, - Тротби сморщил нос, двумя пальцами взял зайца за ухо и отдал его Одинокому Путнику. - Где ты его нашел, Ги?

- Мы на него упали, - пояснил колобок. - Мы с караковой. Она, бедняжка, подвернула ногу и рухнула как подкошенная прямо в лужу. Я, конечно, рухнул вместе с ней, громко стеная и бранясь. Каким-то чудом под нами оказался этот заяц. Придавленный нашими мощными телами, он скончался на месте. Отличная будет трапеза у месьора наследника.

И довольный собой колобок, потирая ладошки, просеменил к костру.

- Что? - Тротби посмотрел на него так, словно впервые видел. - Ты хочешь, чтоб я съел его ОДИН? Ты расстраиваешь меня, Ги. Ведь ты сам всегда говорил мне, что благородный человек должен делиться с друзьями.

Сияние в крохотных глазках колобка погасло.

- Ладно, - кисло сказал он. - Если ты решил поделиться со всеми делись. Каждому достанется маленький кусочек. Очень маленький кусочек. Правда, им не утолишь голода, зато некоторые благородные господа будут удовлетворены.

- Не ворчи, - отмахнулся Тротби. - Жарь скорее зайца и накрывай на стол.

Однако Гуччо не суждено было нынче стать кухаркой. Шон, с большим интересом слушая милую перебранку слуги и хозяина, времени зря не терял. Он освежевал и разделал тушку, кинжалом расковырял в земляном полу ямку, сложил туда останки зайца и засыпал их горящими углями.

- О, господин Одинокий Путник... - смущенно пробормотал колобок. - Ты расторопен и несуетлив. Пожалуй, ты имеешь право разделить трапезу с месьором наследником...

- Ах, Гуччо, - с досадою молвил Тротби.

Более он не сказал ни слова, зная прекрасно, что в ответ получит все двадцать, а в душе ещё раз подивился спокойному и незлобивому нраву Одинокого Путника. Наглое заявление Гуччо ничуть не рассердило его. Он лишь кивнул ему и снова улыбнулся.

Задумавшись о превратностях судьбы, что столкнула его на пустынной лесной дороге с двумя странниками, Тротби уселся в углу и прикрыл глаза. В этом огромном мире кроме своих дорогих родителей он знал только двух человек, которым доверял всем сердцем - дядю и Гуччо. Год назад появилась Соломия - ей он тоже верил, ибо любил. Однако никогда прежде не случалось ему так искренне открыться перед чужими, совершенно посторонними людьми. Даже друзья - благородный Сим и баронет Ааза Шаб-Бин - не ведали всех треволнений последнего года. Собственно, их сие и вовсе не интересовало. Они любили одни лишь светские радости: к примеру, красное багесское вино, белый тимитский хлеб да розовощеких толстомясых девиц... Тротби тоже не был таким уж затворником и аскетом, но, успев к своим годам многое испытать, знал и обратную сторону жизни...

Мысль его рассеялась; воспоминания стали призрачными, полупустыми. Уже погрузившись в глубокий сон, он увидел ту же лесную дорогу и мертвые тела железных воинов на ней. Вокруг было тихо. Стервятники улетели. Белый туман опускался к земле, почему-то издавая резкий запах жаркого. Командор Лобл, залитый кровью, то ли стонал, то ли пел...

- Месьор наследник, - знакомый голос позвал его издалека. - Заяц готов.

На окровавленной голове командора выросли заячьи уши. Они трепетали на ветру как флаг. Тротби засмеялся и проснулся.

С отстраненной улыбкой взглянул он сквозь огонь на Одинокого Путника, на Гуччо и Энну, что сидела меж ними и улыбалась ему в ответ. Девушка уже не казалась столь нежной и невинной, как в благостные мгновения дремы, но теперь Тротби точнее ощущал её и понимал. Сейчас она пребывала в состоянии полного покоя; ничто не тревожило ее; взор красивых серых глаз не таил угрозы или подозрения...

Энна, заметив внимание Тротби, снова улыбнулась ему. Впервые за долгие луны в её душе воцарился мир: рядом был Шон, надежный товарищ и добрый попутчик, вокруг дырявые стены заброшенного дома, за ними дождливая беспросветная ночь, в середине комнаты костер, на тряпице аппетитные куски жаркого, перед глазами прекрасное лицо Тротби...

Жизнь. Порою можно почувствовать себя на вершине счастья. Все-таки можно... Хотя бывает, вершина счастья складывается из совсем простых вещей, таких как нынешний мирный уют и плечо друга рядом...

Если б Энна всегда думала иначе, её жизнь могла бы уже закончиться, и сие было бы только истиной и необходимостью. Но она знала, что есть такие мгновения, ради которых приходится проживать длинную череду утомительных, мрачных, тяжелых дней. И пусть плата непомерно велика, она согласна платить, если только... Нет, никаких условий судьбе Энна не ставила. Находясь на вершине счастья в полуразрушенном доме, она желала лишь продлить время, растянуть эту черную ночь хотя бы за счет светлого тихого утра...

- Заяц готов! - повторил колобок, протягивая хозяину самый лучший, самый толстый кусочек.

Тротби взял его машинально, сунул в рот и начал медленно жевать, почти не ощущая вкуса.

Меланхолическое настроение словно зараза передалось Шону от Тротби и Энны. И он, кусая заячью лапку, задумчиво смотрел в огонь; и ему эта ночь казалась особенной, нисколько не похожей на предыдущие, что, в общем, было довольно странно для такого бывалого бродяги. Ведь Шон в своих странствиях встречал великое множество самых разных людей и пережил ещё большее множество самых разных ночей. А впрочем, душа его всегда была открыта для чувств...

Колобок же, несмотря на добродушнейший вид, остался непоколебим. Его в данный момент интересовал только заяц, коего он и уплетал с видимым удовольствием. А когда Энна, отвлекшись от мыслительного процесса, спросила у Тротби о близкой, но незнакомой ей стране под названием Хос, Гуччо вызвался описать все красоты родного ему края.

- Позволь, я расскажу, месьор? - он умильно заглянул в глаза хозяину. - Я не буду многословен, поверь.

Тротби ничего не имел против.

- С великодушного позволения месьора наследника я начну свой рассказ, - важно молвил польщенный всеобщим вниманием колобок (а Шон тоже приготовился внимать его речам). - Первые годы жизни моего хозяина (все, что было со мной до его появления на свет - сущая несообразность, скучная и дурная) мы провели в чудесной стране, что называется скромно и мило - Хос. Хос, как вам известно, находится между некрасивым Эганом и уродливым Тимом точно как сияющий бриллиант между осколком гранита и замшелым булыжником.

Владения высокородных Бадов, рыцарей Золотой Звезды, простираются от северных гор до самого Артонаса. Увы, ныне эти плодородные земли утратили истинного хозяина, коим является мой господин; сейчас ими управляет наместник Гуго Дагор - странный человек, между прочим... Хотя, сие несколько иная история.

Так вот. Когда двадцать два года назад я - бедный, но благородный рыцарь...

Энна, уже успевшая позабыть свое бесславное поражение в битве с колобком, уставилась на него в изумлении.

- Ты рыцарь?

- Да, - с достоинством ответствовал он. - А что, не похож?

- Не похож, - бестактно отрезала юная воительница. - Ты маленький и толстый. Рыцарь должен быть строен, быстр и ловок как тигр.

- Я тигр, - заверил девушку колобок. - Воистину тигр, госпожа Энна. Да вот хоть у хозяина спроси.

- Он тигр, - усмехнувшись, подтвердил Тротби.

- Не суди по внешнему виду, Энна, - добавил Шон. - У моего отца был конюший - огромный парень с железными кулаками и сумрачным взором. Он без труда поднимал на своих плечах двухгодовалого быка, рвал цепи и мог одним ударом свалить с ног лошадь. Но однажды на наш дом напали кочевники. Их было человек пятнадцать против дюжины слуг. Помню, даже старик повар бросился на бандитов с черпаком наперевес, даже птичница, прикрываясь ведром, лупила их палкой и осыпала проклятьями... И, клянусь, я не поверил своим глазам, когда увидел, с какой скоростью наш силач удирает через задний двор в поле... В сумрачном взоре его бился страх недорезанной свиньи...

Шон одобряюще улыбнулся маленькому Гуччо и умолк, кажется, вновь увлекшись мысленным путешествием в неведомые миры.

- Так что я рыцарь, - заключил тему колобок, - пусть толстый, зато не рыхлый, а тугой. Ты можешь протянуть руку, госпожа воинственная Энна, и пощупать мой бок или живот (я уж не говорю про мускулатуру груди и шеи), и тогда ты убедишься в исключительной крепости моего тела.

А теперь с вашего согласия я продолжу свое повествование. Полное имя мое - Гуччо Мариза Нелидо Фан Миакка. Я хосиец, мне пятьдесят лет. Я никогда не был женат, и детей не имею. Мой господин - моя семья, а более мне никого не нужно.

Двадцать два года назад я вернулся в Хос из дальних странствий, пришел к месьору Анжелиасу и пал к его ногам. "Я готов служить тебе верой и правдой, о господин! - воскликнул я, пытаясь облобызать его железный сапог. - Прости меня и возьми к себе!" Да, я был виноват... Я, вассал, в юности нарушил клятву, сбежав из родной страны на запад. Я утратил честь рыцаря, в веселии и разврате проводя время. А когда, спустя годы, в затуманенном мозгу моем наконец мелькнуло воспоминание о месьоре Анжелиасе и его благочестивой супруге, мне вдруг открылась истина...

Он простил меня; он вернул мне тот крошечный клочок земли, коим владели мои предки; он заново выстроил мне дом; он взял меня на службу в свой великолепный замок, где и провел я те счастливейшие двенадцать лет, о которых буду помнить всегда.

Через несколько лун после моего возвращения Винченса, дочь Килина и супруга моего господина, произвела на свет сокровище, кое сидит сейчас рядом со мной и сонно моргает своими прекрасными глазами. Лишь только я увидел его в первый раз, такого маленького, беспомощного, сердце мое дрогнуло и осталось с ним навсегда. Мне некого было любить все годы моей глупой беспутной жизни, но счастье, видимо, ещё не покинуло меня. Судьба распорядилась так, что в тот момент в замке моего господина не было надежного человека для воспитания юного месьора...

- Все же ты слишком многословен, Ги, - вежливо заметил Тротби, еле сдерживая зевок. - Раньше ты умел говорить коротко...

- Я и теперь умею, месьор наследник, - надулся колобок. - Но красноречие есть искусство, которым в наше смутное время владеет один из тысячи, и, поскольку я и есть тот самый один из тысячи - иных, косноязычных, я...

- Гуччо!

- Ну, хорошо. Я пропущу те благословенные двенадцать лет и продолжу повествование с того дня, когда после внезапной кончины Анжелиаса Бада и его несравненной супруги мы - то есть месьор наследник и я - уехали в Тим...

- Об этом я уже рассказал моим друзьям, - снова прервал колобка Тротби. - Я как раз остановился на том, как мы сели в карету, которую за нами прислал дядя. И потом, ты обещал живописать Хос, а вовсе не наши злоключения.

- О, конечно! Незамедлительно начну рассказ...

Не выдержав, юная воительница дернула за рукав Шона, который под болтовню Гуччо сладко уснул. Шон тут же пробудился, мутными глазами оглядел товарищей. Неведомые миры, кои снились ему в эти мгновения, испарились бесследно; серый туман рассеялся.

- Ты был учителем Тротби? - он совершенно правильно истолковал усиленное подмигивание Энны, которая сочла, что не раз уже была бестактна и теперь пришла очередь Одинокого Путника перебивать занудного повествователя.

- Да, - сказал Ги, - я учил его грамоте, геометрии, верховой езде, этикету и прочей ерунде, столь необходимой человеку такого высокого происхождения, как мой несравненный месьор...

Обрывая листья, лил сплошной дождь, равномерным шумом убаюкивая и без того сонных путников, а Гуччо говорил и говорил, наслаждаясь звуками своего приятного баритона, однако же не замечая, что постепенно глаза его покорных слушателей закрываются, а головы склоняются; что смысл его речей уж больно затейлив, да к тому же погребен под массой лишних слов; что, в конце концов, уже середина ночи и после долгого дня пути все хотят спать...

Но вот и сам он, оборвав монотонный рассказ свой на полуслове, уснул. Костер угасал, и шум дождя становился прерывистей, глуше... Наступал новый день.

Глава 7

Долгая дорога завершилась у стен древнего Нилама. Путешественники, усталые, но умиротворенные утренней свежестью и теплом, шагом въехали в город.

Заспанные стражи у ворот при виде Тротби заметно оживились, принялись почтительно кланяться. Он же на них никакого внимания не обращал: взор его, ставший вдруг надменным, был направлен вперед и вверх, туда, где уже показался ослепительно яркий край оранжевого солнца. Тонкие губы месьора наследника были поджаты, а брови сдвинуты к переносице, так что казалось, будто он только сейчас сошел с картины придворного живописца. Энна и Одинокий Путник смотрели на него с удивлением.

Колобок также изменил выражение лица. В крохотных глазках его мерцал злобный огонек, толстый маленький нос сморщился как от неприятного запаха. И он проехал мимо городских стражей молча, не подарив им даже короткого взгляда.

Тут Энна и Одинокий Путник насторожились. С того мгновения, как они покинули заброшенный дом на краю леса, ни Тротби, ни его верный Гуччо не проронили и слова, что было довольно странно, но вполне объяснимо половину дня и половину ночи они потратили на повествование о себе и своей жизни, и теперь, конечно, могли испытывать усталость и желание немного поразмыслить. К тому же, открывшись вовсе незнакомым людям, бродягам и задирам, они непременно должны были ощутить некий неуют в душе и, может быть, раскаяние в собственной откровенности. Но когда при въезде в город Одинокий Путник задал Тротби вопрос и не получил ответа, а потом тот же вопрос обратил Гуччо и тоже не получил ответа, тревога проникла в сердца друзей. Энна положила ладонь на рукоять кинжала и вопросительно посмотрела на Шона. Тот только вздохнул.

Удивительно (и обидно!) было сие поведение молодого рыцаря и его слуги. Удивительно было гордое их возвращение в Нилам и надменный вид. Удивительно было и то, что ни один из стражей не потребовал с них, а заодно и с Одинокого Путника и Энны, обычной платы за пересечение границы городских ворот, как это бывало везде, во всех почти городах мира, и уж во всяком случае, в Ниламе.

Только проехав две улицы и один переулок Тротби остановил вороного. Повернувшись к спутникам, он слегка поклонился им, причем холод в его прекрасных сиреневых глазах совсем не растворился, не стал мягче.

- Здесь мы расстанемся, - сказал он сухо. - Прощайте.

Резко развернув коня, он поскакал по мостовой и через несколько мгновений уже скрылся за углом. За ним тотчас устремился и колобок, который вообще ничего не говорил, и глядел куда-то в сторону.

Пораженные, оскорбленные до глубины души, Энна и Шон стояли в узком переулке и угрюмо смотрели вслед недавним спутникам. Клячи железных воинов топтались позади каурого, покорно ожидая, когда хозяева снова двинутся в дорогу, и сам каурый, мотая головой, косил на всадника черный глаз, как бы испрашивая позволения рвануть вперед подобно ветру...

Наконец Шон тронул поводья, но заставил коня идти медленно, шагом. Выехав на широкую и очень длинную улицу, с обеих сторон усаженную высокими молодыми липами, он кивком указал Энне на каменное крыльцо приземистого дома. Здесь был трактир. Дверь его, выкрашенная в яркий синий с красными полосами цвет, привлекала внимание любого прохожего, кроме слепого, что и требовалось хозяину. Вывеска над ним сообщала, что принадлежит он добропорядочному тимиту Иеремии Гофу и называется "Сын свиньи". Ясно, что под сыном свиньи Иеремия Гоф имел в виду вовсе не себя, а самого что ни на есть обыкновенного поросенка, но большинство его сограждан никак не могли сего уразуметь и все норовили обидеть хозяина, либо мерзко хрюкнув за его спиной, либо состроив свинскую морду. Иеремия жестоко мстил за такое отношение всем: он разбавлял пиво и вино водой, не мыл кружки и блюда, а животных и птиц резал лишь перед самой их естественной смертью, отчего мясо было жестким, жилистым и невкусным.

Об этом рассказывал Одинокий Путник девушке, привязывая каурого, её буланую и кляч железных воинов к кольцам, вделанным в стену.

- Отчего бы тогда не поискать другой трактир? - мрачно осведомилась Энна.

- Надеюсь, с нами Иеремия будет любезнее, - отвечал Шон.

Они вошли внутрь, в небольшой зал, тускло освещенный закопченными лампами, и сели за стол у окна. Посетителей в это раннее время было немного: всего двое солдат и молодой человек с нездоровым цветом лица. Они мирно попивали пиво из огромных глиняных кружек, изредка обменивались парой слов, потом замолкали, уныло глядя в обшарпанные стены.

Сбоку, возле кухни, притулилась парочка музыкантов. Едва новые гости устроились поудобней, они начали играть - один на дуде, второй на цитре. Обоих спутников передернуло при первых же звуках этой тягучей, заунывной мелодии. Энна, от рождения обладавшая тонким музыкальным слухом, побледнела и немедленно схватилась за кинжал.