Продолжая использовать наш сайт, вы даете согласие на обработку файлов cookie, которые обеспечивают правильную работу сайта. Благодаря им мы улучшаем сайт!
Принять и закрыть

Читать, слущать книги онлайн бесплатно!

Электронная Литература.

Бесплатная онлайн библиотека.

Читать: Вольные Мальцы - Терри Пратчетт на бесплатной онлайн библиотеке Э-Лит


Помоги проекту - поделись книгой:

— Простите, что? — сказала Тиффани.

— А? — сказало Роб Всякограб невинно, его рука крепко зажимала рот сопротивляющемуся Вулли.

— Что говорит Вулли насчет поджаривания крупного-то? — потребовала Тиффани ответа. — Вы поджариваете крупное в меловых ямах? То крупное, что мемекает? Потому что здесь в холмах другого крупного не водится!

Она стала коленями на грязный пол и наклонилась так, что ее лицо теперь было в дюйме от лица Роба, который отчаянно улыбался изо всех сил и потел.

— Так?

— Эччч… эччч… ну энто, как бы…

— Так?

— Не твойное, мистрис! — вскрикнул Роб. — Никак не брали мы Болитову овцу без Бабушкина дозволения!

— Бабушка Болит вам позволяла брать овец?

— Айе, она делала, делала так, делала так! В уп…плату!

— В уплату? За что?

— Не резали Болитовых овец волки, — выпалил Роб, — не таскали Болитовых ягнят лисы! Верно? Глаз им не выклевывали враны, потому как Хэмиш в небе тама!

Тиффани бросила искоса взгляд на жабу.

— Вороны, — сказал жаба. — Они порой выклевывают ягнятам…

— Да, да, знаю я, что они делают, — сказала Тиффани. Теперь она уже немного успокоилась. — А. Понимаю. Вы по уговору с Бабушкой не подпускали к овцам волков, лис и воронов, да?

— Айе, мистрис! Не допускали, да и не только! — победно сказал Роб. — Волк — он еда славная.

— Айе, с них кебаб объедение, хотя с овцы куда луммф-ммф, — успел проговорить Вулли Валенок, прежде чем ему снова зажали рот.

— От карги мы только то берем, что ею дадено, — сказал Роб, крепко держа своего сопротивляющегося брата. — А как не стало ее, ну… чуток мы иногда овечку брали старую, коей время околеть, но ни единую со знаком Болитовым, в том тебе мое слово.

— Слово бандита и пьяницы? — сказала Тиффани.

Роб Всякограб просиял.

— Айе! — сказал он. — Да есть у меня куча славной большой репутации тому в подтверждение! Вот, как все по правде, мистрис. Мы приглядываем за овцами холмов сих, в память Бабушкину, а взамен чего берем — оно ничего почти не стоит.

— И, конечно, табачоммф-ммф… — И тут Вулли Валенку снова пришлось бороться за возможность вдохнуть.

Тиффани набрала полную грудь воздуха, хотя это не очень мудрый поступок в жилище Нак Мак Фигглов. Нервная широкая улыбка Роба стала теперь похожа на улыбку Тыквенной Головы, когда к ней приближается очень большая ложка.

— Вы забираете табак? — прошипела Тиффани. — Тот, что пастухи приносят… моей Бабушке?

— Эччч, позабыл я сказать, — пискнул Роб Всякограб. — Но всяко дожидаемся мы несколько дней, на случай что сама она придет забрать его. С каргой, всегда такое дело: кто знает-ведает? И мы за овцами приглядываем по правде, мистрис. Она корить нас и сама не стала бы, мистрис! С келдой не одну трубку они раскурили, как ночи коротали около ейной хатки на колесиках. Уж ей ли по нраву пришлось бы, что табачок славный зазря промокает? Прошу тебя, мистрис!

Тиффани чувствовала крайнюю злость, и что еще хуже — на саму себя.

— Как найдем ягня заблудившего али кого такого, мы туда их тащим, где пастухи приходят смотреть, — горячо прибавил Роб Всякограб.

Как же я себе все представляла? — думала Тиффани. — Что она возвращается за пачкой «Бравого Морехода»? Что по-прежнему ходит где-то по холмам, присматривая за овцами? Что она… по-прежнему здесь и заботится о заблудившихся ягнятах?

Да! Я хотела, чтобы это было правдой. Не хотела думать, что ее… просто не стало. Кто-то такой, как Бабушка Болит, просто не может… больше уже не быть здесь. И я так сильно хотела ее вернуть, потому что она не знала, как со мной говорить, а я слишком робела, чтобы говорить с ней, и мы превратили молчание в то, что делили между собой.

Я ничего не знала о ней. Просто несколько книг, и несколько историй, которые она пыталась мне рассказать, и вещи, которых я не понимала, и я помню большие красные мягкие руки, а еще этот запах. Я никогда не знала, кем она была на самом деле. То есть, ей же когда-то было тоже девять лет. Она была Сарой Нытик. Вышла замуж, и у нее рождались дети, двое из них — прямо в той хижине на колесах. Она делала, должно быть, много всяких вещей, о которых я совсем не знаю.

И перед внутренним взором Тиффани — как это всегда бывало рано или поздно — появилась фигурка бело-голубой фарфоровой пастушки, кружась в красном тумане стыда…

Незадолго до седьмого дня рождения Тиффани отец взял ее на ярмарку в городок Тявкин, потому что на ферме имелось несколько баранов для продажи. Это было путешествие за десять миль, самое дальнее, в каком она бывала. За пределы Мела. Все выглядело другим. Кругом гораздо больше огороженных полей, и множество коров, и крыши черепичные, а не соломенные. Она сочла это поездкой в заграничные края.

Бабушка Болит никогда не бывала тут, сказал отец по пути. Всегда терпеть не могла покидать Мел, сказал он. Говорила, у нее от этого кружится в голове.

Это был великий день. Тиффани наелась до тошноты сахарной ватой, и маленькая старая леди гадала ей на счастье и поведала, что много-много мужчин пожелают взять ее в жены, и еще Тиффани выиграла пастушку: фарфоровую, белую с голубым.

Пастушка была главным, звездным призом в ларьке для игры «набрось кольцо», но отец сказал Тиффани, что все это надувательство — подставка у пастушки слишком широкая, и кольцо нипочем не уляжется вокруг нее, разве что шанс один из миллиона.

Она бросила кольцо на авось, и выпал тот самый один из миллиона. Владелец ларька был вовсе не в восторге, что кольцо легло вокруг пастушки, а не какой-нибудь бранзулетки. Но все-таки вручил им пастушку, после того, как отец Тиффани сказал ему несколько теплых слов, и Тиффани обнимала ее всю дорогу домой, в повозке, когда на небе высыпали звезды.

На другое утро Тиффани с гордостью преподнесла ее в подарок Бабушке Болит. Бабушка очень аккуратно взяла статуэтку морщинистыми руками, а потом некоторое время внимательно смотрела на нее.

Тиффани была уверена — теперь — что сделала жестокий поступок.

Возможно, Бабушка Болит никогда и не слыхала слова «пастушка». Того, кто занимался овцами на Мелу, звали пастух или овчар — мужчину ли, женщину — вот и все. И это прекрасное создание было похоже на Бабушку Болит меньше всего на свете.

Фарфоровая пастушка была в длинном старомодном платье, с такими пышными штуками по бокам, словно у нее в панталоны засунуты седельные сумки. По платью голубые ленты, и на ее довольно броской соломенной шляпке — тоже, и на ее пастушьем посохе — тоже. А посох был весь такой в изгибах, Тиффани в жизни не видела такого гнутого-выгнутого.

Голубые банты были даже на изящной ножке, которая чуток выглядывала из-под рюшевого подола.

Не такая это была пастушка, что могла бы носить поношенные большие ботинки с напиханной в них овечьей шерстью, и топала по холмам, когда ветер воет и град словно гвозди. Не пробовала она в этом своем платье вытаскивать барана, который запутался рогами в зарослях колючих кустов. Не та это пастушка была, что держалась наравне с лучшим стригалем, семь часов, овца к овце, пока воздух не стал мутным от жира и летящей шерсти да синим от кляток, и лучший стригаль отстал и сдался, ибо не умел так овцу клясть, как Бабушка Болит. Ни одна уважающая себя пастушья собака не пошла бы ни «кругом», ни «к ноге» барышни, у которой в трусах переметные сумки. Это была прелестная вещица, но чистая насмешка над пастухом. Тот, кто ее сделал, живых овец и близко не видал, должно быть.

Что думала о ней Бабушка Болит? Этого Тиффани не могла угадать. Вид у Бабушки был счастливый, потому что иметь счастливый вид — это дело любой бабушки, когда она получает подарки от внуков. Она поставила статуэтку на полку, а Тиффани усадила к себе на колено и назвала «мой маленький джиггит», чуток неловко — как всегда, когда старалась быть «бабушкой».

Иногда, в тех редких случаях, когда Бабушка бывала в доме на ферме, Тиффани видела: она брала статуэтку, держала в руках и смотрела на нее. Но если замечала, что Тиффани наблюдает, сразу же ставила пастушку обратно и делала вид, что подошла к полке за «Болезнями овец».

Возможно, думала Тиффани горько, старая леди могла принять это как оскорбление. Возможно, так, словно ей сказали: вот как стоило бы выглядеть пастушке. А не как старухе в заляпанном платье, громадных ботинках, и от дождя — на плечах кусок старого мешка. Пастушке следовало бы сиять, как небо звездное. Тиффани не имела в виду ничего такого, никогда и ни за что, но возможно — словно бы сказала Бабушке Болит, что та… не такая, как надо.

А потом, через несколько месяцев, Бабушка умерла, и год за годом дела шли наперекосяк. Вентворт родился, потом сын Барона исчез, и была та скверная зима, когда Миссис Йорш замерзла в снегу.

Тиффани продолжала мучаться мыслями о фарфоровой пастушке. Поговорить об этом она не могла. Всем или без того хватало дел, или не было дела. Все были на нервах. Сказали бы, что переживать из-за глупой статуэтки… глупо.

Несколько раз она готова была расколотить пастушку вдребезги, но не стала, потому что знала: это заметят.

Теперь-то Тиффани не сделала бы Бабушке такой неправильный подарок, уж конечно. Теперь она повзрослела.

Она вспоминала, что старая леди порой улыбалась какой-то странной улыбкой, когда глядела на статуэтку. Если бы сказала хоть что-нибудь! Но Бабушка Болит любила молчание.

И теперь вот оказалось, что Бабушка водила дружбу с кучей синих человечков, и они ходили по холмам и приглядывали за овцами. Потому, что Бабушка пришлась им по душе. Тиффани сморгнула.

Пожалуй, все это вроде как имело смысл. В память о Бабушке Болит мужчины оставляли пачки табака. И в память о ней Нак Мак Фигглы приглядывали за овцами. Так что все вместе срабатывало, хоть и безо всякого волшебства. Но это отодвигало Бабушку прочь, за черту…

— Вулли Валенок? — сказала Тиффани, стараясь не заплакать и пристально воззрившись на Фиггла, который боролся с хваткой Роба.

— Ммф?

— То, что Роб Всякограб сказал мне — это правда?

— Ммф! — брови Вулли Валенка с бешеной силой задвигались вверх-вниз.

— Мистер Фиггл, можно убрать руку с его рта, пожалуйста, — сказала Тиффани.

Роб отпустил Вулли. На лице Роба была тревога, а на лице Вулли Валенка — настоящий ужас. Вулли стянул с головы свою шапку и держал перед собой, словно щит.

— Это все правда, Вулли Валенок? — спросила Тиффани.

— О вэйли вэйли…

— Просто д… Просто «айе» или «нэй», пожалуйста.

— Айе! Все так! — выпалил Вулли Валенок. — О вэйли вэйли…

— Ясно, благодарю, — сказала Тиффани, шмыгая носом и стараясь сморгнуть слезы. — Все верно. Я понимаю.

Фигглы смотрели на нее с опаской.

— Ты злобиться не станешь на сие? — спросил Роб Всякограб.

— Нет. Это все… хорошо работает.

Она услышала, как от стен пещеры отдалось эхо — сотни маленьких человечков испустили глубокий вздох облегчения.

— Она меня в мурашки не послала! — сказал Вулли Валенок всем окружающим Фигглам, сияя счастливой ухмылкой. — Хэй, парни, я с каргою речи вел, а она и бровь на меня не наcупила! Она мне улыбнулася! — Он повернул сияющее лицо к Тиффани. — А ведаешь, мистрис: коли пачку табачку кверх ногами повернуть, краюшек рыбаковой шляпки да ухо превратятся в леди, на которой вовсе нае… ммф, ммф…

— Эччч, и что энто я опять? Едва тебя не придушил, чисто ненароком, — сказал Роб Всякограб, когда его рука снова зажала рот Вулли.

Тиффани хотела заговорить и остановилась, потому что в ушах у нее как-то странно защекотало.

На потолке несколько летучих мышей проснулись и поспешно вылетели через дымовое отверстие.

Кучка Фигглов с чем-то возилась в дальнем конце пещеры. Они откатили в сторону то, что Тиффани сочла странным круглым камнем, и за ним открылся новый, довольно просторный проход.

Теперь в ушах у Тиффани прямо сосало, как будто из них сейчас потечет сера. Фигглы стали выстраиваться в два ряда живым коридором, который вел к отверстию.

Тиффани осторожно потыкала пальцем жабу.

— Мне стоит знать, что такое «послать в мурашки»? — прошептала она.

— Это значит «превратить в муравья», — ответил жаба.

— О? Я не… совсем то подумала. А что это за звук сейчас, вот этот сверхписк?

— Я жаба. Мы на ухо не сильны. Но вероятно, это из-за него, вон там…

Из дыры за круглым камнем появился и неторопливо зашагал вперед одинокий Фиггл. Теперь, когда глаза Тиффани вполне освоились в полумраке, она видела струящийся из отверстия слабый золотистый свет.

Волосы у этого Фиггла были не рыжие, а белые, для пиктси он был довольно рослым и при том худым, как высохшая веточка. Он держал в руках что-то вроде надутого кожаного бурдюка, ощетинившегося трубками.

— Ну, смею сказать, это зрелище мало кто из людей видел и остался в живых, — проговорил жаба. — Он играет на мышиной волынке!

— У меня от этого зудит в ушах! — сказала Тиффани, стараясь не обращать внимания на два маленьких уха, которые были видны на сделанном из шкурок бурдюке.

— Очень высокий звук, понимаешь? — сказал жаба. — Пиктси слышат звуки по-иному, чем люди. Он, возможно, их поэт-баталист к тому же.

— Ты имеешь в виду, сочиняет песни про знаменитые битвы?

— Нет-нет. Он произносит стихи, которые пугают врага. Помнишь, насколько важны слова для Нак Мак Фигглов? Когда хорошо знающий свое дело гоннагл декламирует стихи, вражеские уши взрываются. А, кажется, тебя готовы принять…

И действительно, Роб Всякограб вежливо похлопывал по носку ее ботинка.

— Келда тебя ждет, мистрис, — проговорил он.

Волынщик перестал играть и теперь почтительно стоял рядом с отверстием. Тиффани чувствовала, как сотни блестящих маленьких глаз наблюдают за ней.

— Особое овечье Наружное, — шепнул жаба.

— Пардон?

— Возьми с собой, — сказал жаба настойчиво. — Это будет хороший подарок!

Пиктси внимательно смотрели, как она снова ложится на живот и протискивается в отверстие за камнем, и крепко ухватившийся за Тиффани жаба — вместе с ней. Вблизи она разглядела, что прикрывал дыру не камень, как ей прежде показалось, а старинный круглый щит, зеленовато-синий, весь изъеденный временем. Отверстие вполне позволяло ей пробраться внутрь, но Тиффани пришлось оставить ноги снаружи, потому что целиком уместиться в комнате, куда заглянула, она никак бы не смогла. Во-первых, из-за кровати, хоть и маленькой, на которой лежала келда. Во-вторых, из-за того, что комната была почти вся занята сваленным вдоль стен и рассыпанным по полу золотом.

Глава 7. Первое зрение и второй помысел

Тиффани много раздумывала о словах в те долгие часы, когда сбивала масло. Она сделала открытие в словаре, что «ономатопея» — это слова, подражающие звукам, которые означают. Например, «куку». Но Тиффани думала, что должно еще обязательно быть название для слов, которые звучат как то, что на самом деле не звучит. Но если бы оно зазвучало, то именно так.

Блик, например. Если бы луч света мягко оттолкнулся от дальнего окна, отразился от стекла, издав звук, это было бы «блик!» А на мишуре из фольги эти же звуки сливаются в хор: «блики-блики-блики». «Блистание» — звук широкой, зеркальной глади, которая может ровно сиять весь день. А «блеск» — что-то мягкое, густое, маслянистое.

В тесной пещерке было все это сразу. Тут горела всего лишь одна свеча, и пахла она овечьим салом. Но золотые блюда и чаши переливались и передавали друг другу этот свет бликами, блистанием и блеском, и воздух был наполнен сиянием, которое пахло роскошью.

Золотом была окружена кровать, где сидела келда, опираясь спиной на груду подушек. Келда выглядела намного полнее, чем пиктси-мужчины. Она вся была как будто сделана из пышных, немного примятых шаров теста, орехового цвета.

Пока Тиффани протискивалась в пещерку, глаза келды были закрыты. Но мгновенно распахнулись, как только гостья перестала шевелиться. Это были самые пронизывающие глаза, какие Тиффани видела в жизни — даже острее, чем у Мисс Тик.

— Та-ак… ты будешь мальца девчушка Сары Болит? — сказала келда.

— Да. То есть айе, — ответила Тиффани. Лежать на животе было не очень удобно. — А вы келда?



Поделиться книгой:

На главную
Назад