Упырь небрежно сбросил капюшон за спину, и Бофранк увидел лицо прежнего Клааке - заострившееся, бледное, но почти ничуть не изменившееся. Действительно, несчастный Волтц Вейтль выглядел куда ужасней. Но когда субкомиссар присмотрелся, он увидел и странные, словно бы квадратные, зрачки бывшего секретаря Броньолуса, и остроконечные зубы, и кончик носа, плотоядно подергивавшийся, словно бы у животного.

- Где же пылающие очи? - насмешливо вопросил упырь. - Не знаю уж, откуда повелись эти россказни, ибо не в моих правилах оставлять живыми тех, кто мог увидеть и уж тем паче описать меня.

- Очам твоим, хире Клааке, и вправду не хватает немного огня, - сказал Бофранк и, со всей возможной быстротой вскинув руку с зажатым в ней пистолетом, выстрелил прямо в глаз упыря.

Со страшным воплем отшатнулось гадкое существо, обрушивая за собою забор, и это все, что успел увидеть субкомиссар Бофранк, ибо факел в сей момент зашипел особенно громко, после чего угас.

И верно говорят: своя своих не познаша. Ибо где еще есть столько секретов, кроме как рядом с нами, что рукою подать?

А не ведают, сирые, оттого ищут в маете и сомнениях...

Эдмон из Де Фона. Письмо о житнице

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ,

в которой мы оставляем пока Хаиме Бофранка

и многое узнаем о мытарствах юного харе Фолькона

и об Альгиусе, прозываемом такоже Собачьим Мастером

Задание, каковое дал юному Мальтусу Фолькону субкомиссар Бофранк, оказалось не из простых. Уже добравшись до Четырех Башен и отпустив возницу, юноша понял, что Бофранк отнюдь не сказал ему, где искать обиталище Альгиуса. Ничего не оставалось, как справиться у прохожего доброго человека, однако таковых отчего-то не попадалось. Несколько оборванцев, жующих табак, тут же принялись отпускать шуточки по поводу платья Фолькона, делая это, правда, в достаточном удалении, так как шпагу свою юноша держал на виду. Наконец доверие его вызвал некий приличного вида старичок, несущий корзину с овощами; к сожалению, на вопрос Фолькона он не только не ответил, но и излил на голову юноши грязнейшие проклятия и богохульства, из чего тот сделал вывод, что старец либо пьян, либо безумен, либо и то и другое вместе.

Ярко нарумяненные девицы с неприлично открытой грудью и в мятых платьях делали ему призывные жесты, какой-то плешивый гугнивец увязался следом с явным желанием обрезать кошелек. Дабы как-то укрыться от все множащихся неблагожелательных взоров, Фолькон юркнул в небольшую харчевню, не успевши даже прочесть ее вывеску, и только внутри понял, как жестоко ошибся.

- Не рано ли столь юному хире посещать непристойные заведения, где с ним может случиться - ах, даже подумать страшно, что может случиться с ним!

Это сказал исполинского телосложения мужчина, нацеживающий пиво из огромной бочки, - вероятно, хозяин харчевни. Еще с десяток не менее подозрительных лиц со смесью любопытства и неприязни взирали на юношу из темных углов, где они играли в карты, кости, камешки, а также пили вино вперемешку с пивом и дешевыми закусками.

- Прошу, не беспокойтесь обо мне, почтенный хире, - сказал Фолькон, осознавая, что самым неудачным образом запутался в плаще и вряд ли в случае нужды сможет быстро вынуть шпагу. Пистолет, что прицеплен к поясу, был также вне пределов досягаемости. Оставалось уповать на бойкий язык и скорое отступление. - Я всего лишь хотел спросить, не знает ли кто-либо из присутствующих хире Альгиуса, прозываемого также Собачьим Мастером и известного толкованием сновидений и иными мудрыми познаниями.

- Уж не должны ли вы ему денег? - спросил бродяга, кромсавший коротким кинжалом полусырой кусок мяса. - Ежели так, я, пожалуй, передам ему их вместе с вашим кошельком!

Остальные захохотали, а юноша пробормотал:

- Увольте, я не хотел бы вас утруждать, тем более хире Альгиус надобен мне совершенно по иному делу - делу чрезвычайной важности.

- Стало быть, хире из Секуративной Палаты? Иначе зачем бы ему добрый Альгиус?

- Верно! Верно! - закричали другие. - Он похож на соглядатая! Давайте посмотрим, чего он стоит, да и утопим его в отхожем месте!

Спиною юноша прижался к двери так, что полосы железа, коим она была окована, впились ему в кожу через платье. Неверною рукою он нашарил-таки пистолет и, уставив его перед собою, воскликнул:

- В того, кто сделает хоть один шаг, я буду стрелять!

- Коли мы бросимся все вместе, ему придется худо, - рассудил давешний бродяга, оставляя свое мясо. Его собутыльник с покрытым страшными язвами лицом возразил:

- Хорошо говорить, кабы знать, что попадет он не в меня.

В пяди от левого уха юноши в дверные доски вонзился нож. Фолькон едва удержался, чтобы не спустить курок.

- Постойте, - сказал, появляясь из-за пивной бочки, еще один пьяница. Длинные волосы не позволяли разглядеть его лица; в руке он имел глиняную кружку, из которой прихлебывал. - Негоже волочь гостя в отхожее место, коли у него, конечно же, нету соответственной нужды. Я - Альгиус, а вот вас, хире, я не имею чести знать и отродясь не видел.

- Но как же? Вы не могли меня не видеть, ибо встречал я вас у хире Бофранка! - смутился юноша, все так же сжимая выставленный перед собою пистолет. - И наш общий знакомый хире Бофранк велел мне отыскать вас, что я, как мне кажется, и сделал...

- Вы отрываете меня от веселой компании, и горе вам, если ваше дело покажется мне неинтересным, - сказал Альгиус и поставил кружку на стол, где ее тотчас подхватила чья-то грязная волосатая рука.

- Если возможно, поговорим снаружи.

Покинув харчевню, которая, к слову, называлась "Пропитый меч", они остановились подле разваленной коновязи, и Фолькон сказал:

- Хире Бофранк велел спросить, знаете ли вы что-нибудь о трех розах, о нетопыре и долгоносике, о Третьей Книге Марцина Фруде и о словах: "А кто поймет, тот восплачет, ибо ничего сделать нельзя".

- Вот так вопрос! - воскликнул Альгиус. - О нетопыре я знаю, к примеру, что добрая дюжина их живет на чердаке моего дома и ночами вылетает оттуда, дабы поохотиться и постращать честной народ...

- Почему-то мне кажется, что хире Бофранк имел в виду не это знание.

- А где он сейчас? Что с ним?

- Отправился в Баранью Бочку. Он стал просто одержим поисками злокозненного упыря, и я ничего не мог поделать, чтобы не допустить его туда, - сознался юноша.

- Хире Бофранк знает, что делает. Я же сказал ему давеча: пусть сам рассудит, что ему несет истолкованный мною сон и как с ним поступать. Отчего-то я не сомневаюсь, что мы еще увидим хире Бофранка, так что не печальтесь, о юноша, имени которого я доселе не ведаю.

- Меня зовут Мальтус Фолькон, и, предвидя обычные дальнейшие вопросы, добавлю, что я и в самом деле сын грейскомиссара Фолькона.

- А кто есть сей? - с удивлением спросил Альгиус. - Господин этот мне незнаком... Ну да господь его хранит, коли он имеет счастье быть вашим отцом. Меня же, как вам известно, звать Альгиус, Альгиус Дивор, а прозвание Собачий Мастер я недолюбливаю по причинам, каковые вам знать не столь уж обязательно.

- Я учту это, - пообещал юноша. - Но что доложить мне хире субкомиссару по возвращении?

- Да ничего не докладывайте, потому как возвращаться вам еще не скоро. Идемте ко мне; там, за вином и мудрыми книгами, мы поищем ответы на принесенные вами вопросы.

Скромное жилище Альгиуса поразило юношу, пестовавшего в себе аскетизм, но проживавшего тем не менее в невольной роскоши. Если комната Бофранка была небогатой в убранстве, но все же обставлена с известным вкусом и аккуратностью, то здесь царили бедность и неряшество: повсюду валялись раскрытые книги, какие-то рукописные свитки весьма древнего вида, детали платья, порой довольно интимные, как то: грязные подвязки и панталоны. Зловоние же крепкого табаку и вовсе заставило юношу закашляться, так что Альгиус поторопился распахнуть окно.

- Садитесь вот сюда, - пригласил он, сбрасывая с табурета кучу рухляди и подвигая его к Фолькону; сам же принялся рыться в стопках книг, довольно небрежно отбрасывая в сторону ненужные и ворча себе под нос:

- Ох уж этот хире Бофранк... Имел спокойное занятие, доход - пусть невеликий, но постоянный, мало ему того, что двух перстов как не бывало...

Наконец он нашел искомое и водрузил на стол несколько томов, пахнувших тленом.

- Не удивлюсь, если таковых книг нету во всей столице, а то и в окрестностях ее, - с гордостью сказал Альгиус. - Вот, кстати: если вам есть нужда возвыситься, можете после меня идти в миссерихордию и назвать им хотя бы один этот трактат - "Листвие". Меня тут же обдерут либо изжарят, вам же будет почет и слава.

- Я не имею подобных намерений! - возмутился юноша.

- То-то и хорошо, что не имеете... - пробормотал Альгиус, листая книгу. - Пустил бы я вас в противном случае?.. Нет, коли меня до сей поры не утащили демоны, что вертятся вокруг в избыточном множестве, то и грейсфрате с его клевретами это не удастся.

- Неужто вы видели демона?! - спросил пораженный Фолькон, забыв о только что нанесенном оскорблении.

- Да и вы их видите; как же не видеть, если они кругом? Помню, знакомый мой, аббат Майентальской обители в Виртембоо, поведал как-то о досаждениях, сделанных как ему самому, так и другим. Демоны, без малейшего уважения к его сану и возрасту, ругали его поганою волосатою мышью; пучили ему живот и бурлили в брюхе; причиняли ему тошноту и головокружение; устраивали, чтобы руки у него затекали так, что он не мог перекреститься; усыпляли его на клиросе и потом храпели, чтобы другие монахи соблазнялись, думая, будто это он храпит.

- Говорили они его голосом, - продолжал Альгиус, листая книгу, вызывали в горле перхоту и кашель, во рту - слюну и потребность плевать, залезали к нему в постель, закладывали ему рот и нос так, что не вздохнуть, ни выдохнуть, заставляли его мочиться, кусали его в образе блох. Если он, чтобы преодолеть плотское искушение сна, оставлял руки поверх одеяла, демоны сталкивали их под одеяло. Иногда за столом они отнимали у него аппетит, и тогда помогало одно средство - проглотить немного соли, которой демоны, как известно, боятся. Сипота, зубная боль, мокрота в горле, обмолвки в церковном чтении, бред и метания больных, тоскливые мысли и тысячи мелких движений души и тела - все это проявление дьявольского могущества. Вот монах: слушает чтение, а сам треплет в пальцах соломинку, - это дьявольские сети. Все, что мы говорим дурного, - от демонов. Так что бедный аббат признался, что он уже не знает, когда же и что он говорит сам. Ибо демонов в воздухе - что пылинок в солнечном луче; более того, самый воздух есть род дьявольского раствора, в котором утоплен человек. Злые демоны окружают нас со всех сторон, как будто кто в море нырнул и окружен повсюду водой. Ни в какое время и ни в каком месте человек не свободен от них.

Юноша огляделся, однако ни единого демона не узрел, хотя комната и была утоплена в табачном духе и пыли.

- Где же сейчас сей аббат?

- Небось подумали, что его таки умыкнули демоны? Нет-нет, он пребывает в Одервальде и, говорят, весьма далек от излечения. Тем не менее, исходя из познаний и опыта своего, успел он написать книгу под названием "Удивительные способности демонов", выдержавшую уже не одно издание и благословленную епископом. Ах, вот и нашел я, что искал. Как там сказано было? Третья Книга Марцина Фруде? Давно, давно ознакомился я с нею, да и позабыл за ненадобностью... Однако не хотите ли вы вина?

- Нет, благодарю вас, - отвечал юноша на неожиданный всплеск гостеприимства.

- А я так немного промочу глотку, - сказал Альгиус, оставил книгу и добыл где-то среди утвари узкогорлый кувшин. Напившись прямо из рыльца, он примостил его поодаль и продолжил:

- Познания мои, как вы уже могли судить, разрозненны. В голове моей словно бы университетская библиотека, которую налетевший вихрь смешал с библиотекою монастырскою, окропив все сверху вином. Некие страницы напрочь изорваны, иные запятнаны так, что и прочесть нельзя, какие-то совсем затерялись, но если есть великая нужда, можно и порыться - вдруг что-то полезное отыщется... Вот уже сколько узнали вы обо мне, любезный мой Фолькон!

Прибавлю, что мне также тяжки

Девицы уличной замашки,

Курв старых крашеные ряшки

И фат, в свои влюбленный ляжки;

Претит мне - о святой Авон!

У тучных женщин узость лон,

Под ноль стригущий слуг барон;

И бденье, если клонит в сон,

Вот худший для меня урон.

Молодой человек улыбнулся и сказал:

- Некоей фривольностью преисполнены прочитанные вами стихи, и вы ошибочно полагаете, что я не знаю таковых. Ан нет! Чем же я хуже вас? Мне тоже многое не по нраву!

И Фолькон изрек в ответ:

- Претит мне средь зимы деревней

Плестись, коль нет приюта мне в ней

И лечь в постель с вонючкой древней,

Чтоб в нос всю ночь несло харчевней;

Претит - и даже мысль мерзка!

Ждать ночью мойщицу горшка;

И, видя в лапах мужика

Красотку, к ней исподтишка

Взывать и тщетно ждать кивка.

К собственному недовольству, при последних строках юноша покраснел, как с ним частенько водилось, но Альгиус не обратил на то внимания, захохотал и сказал:

- Да вы парень не промах, если только позволите говорить о вас подобным образом, хире Фолькон! Но что же, эта странная секта, каковую основал Марцин Фруде, до сей поры существует?

- Я понимаю, что так, - кивнул Фолькон, несколько сбитый с толку обыкновением Альгиуса то и дело переводить разговор с одного предмета на совершенно иной, порою весьма далекий от первого.

- Как это грейсфрате не добрался до нее... хотя нагородил этот Фруде столько, что и сам дьявол не разберет, пускай он и мудрец первостатейный, равно как и его присные, обладающие глубочайшими знаниями обо всем. Ни один богослов не может истолковать писание лучше них, ни один адвокат лучше них не знает законов и установлений, ни один лекарь или философ лучше них не разбирается в строении человеческого тела или в силе камней и металлов, птиц и рыб, деревьев и трав, земли и небес. Вот тем временем и толкование. "А кто поймет, тот восплачет, ибо ничего сделать нельзя". Что ж, так и есть. Почтенный Гофрид, коего, кстати сказать, подвесили за детородный орган, а после того вливали ему в задний проход кипящее олово, покамест он не помер, писал вот как: "Сие пророчество ведомо немногим, но суть его как бы на поверхности и ничего благого не предвещает. Правда, нет оснований утверждать, что Марцин Фруде, прозванный такоже Люциусом, на самом деле создал некое учение, внимания достойное, а не просто очередную усладу для сонмища еретиков, как уже делали до него и Стапириус, и Шепп, именуемый еще Оборванцем..." Пусть у меня отвалится нос, ежели я знаю, кто они такие, эти двое, - поразился Альгиус. - "Я уделяю этому пророчеству столь много внимания лишь потому, - пишет далее Гофрид, - что некоторые иные тексты, что принадлежат перу Марцина Фруде, не лишены разумения и достоверности и демонстрируют недюжинные знания, их автором полученные и сохраненные".

- И это все?!

- А разве я не нашел ответа на ваш вопрос? Тут нет ничего про нетопыря и долгоносика, ну так и видеть их не хочу. Чтобы далее искать, надобно желание, а у меня оно отсутствует, хире Фолькон. Поступим вот как: благо дел у меня особенных не намечено, посижу я сегодня ночью над книгами и ежели отыщу что потребное к случаю, то и хорошо. Недурно бы, конечно, вознаградить меня за усердие - так и передайте хире Бофранку, тем паче за ним числится долг за толкование. Мне как раз приспела пора платить за жилье.

Юноша принялся искать свой кошелек в желании уплатить Альгиусу, не перелагая это бремя на плечи Бофранка, но обнаружил - к унынию - лишь кожаные завязочки, которыми тот крепился к поясу. Кто и когда успел украсть кошелек, Фолькон только диву давался.

- Что, нету? - спросил Альгиус. - Нет причин тому удивляться, хире. Земли наши таковы, что человеку простому тут и шагу не сделать. Не горюйте: в утешение могу сказать вам, что укравший ваши деньги уж точно не снесет их в церковь на потребу толстым фрате, а истратит как положено - на выпивку и еду, а то и платье прикупит, дабы сокрыть наготу свою... Чем не благой поступок?

Альгиус отпил еще немного вина и задумался. Помолчав, он сказал доброжелательно:

- Не вышло бы беды, ибо смеркается... Вам нужен провожатый, а мне недосуг.

Выглянув в окно, Альгиус громко свистнул. Видимо, внизу кто-то появился, ибо Альгиус велел ему подняться. Это оказался не кто иной, как давешний бродяга, что пожирал мясо в "Пропитом мече". Никакой злобы он не выказывал и на просьбу Альгиуса сопроводить почтенного хире до мест приличных и безопасных тут же согласился.

- Не беспокойтесь, хире Фолькон, поскольку вы мой гость и добрый приятель, никто вас не обидит, - сказал Альгиус юноше. - Сей чудный муж, чьего имени знать вам не стоит, оградит вас от любой напасти, да и кошелька у вас все равно уже нету.

Так и случилось: бродяга следовал рядом, бормоча что-то себе под нос и зорко осматриваясь по сторонам, и спустя совсем немного времени юноша уже вышел к длинной стене арсенала, у которой горел первый фонарь. Что-то буркнув на прощанье, бродяга скрылся в наступившей темноте, а Фолькон поспешил вперед, к свету и покою, обнаружив в довершение всего, что чудным образом лишился еще и пистолета.

Они нахально заявляли везде, что одержали верх, и в этом смысле писали в разные места письма.

фра Бенедетто. Vulnera Diligentis

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ,

в которой мы узнаем о дальнейшей судьбе Хаиме Бофранка и о том,

что произошло спустя некоторое время после его встречи с упырем

Ранним утром тело Хаиме Бофранка обнаружила старая стряпуха, собравшаяся на рынок. Субкомиссар лежал, опрокинувшись навзничь и разбросав руки; пистолет откатился в сторону, тут же чернел и погасший факел. Платье Бофранка было сплошь перепачкано грязью, а сам он был без малейших признаков сознания, разве что слабо, почти совсем незаметно дышал.

Счастье Бофранка, что он был обнаружен старухою. Найди его кто иной из местных жителей, не сыскали бы потом ни богатого оружия, ни платья, ни самого Бофранка. Однако ж старуха токмо порылась в кошельке, взявши несколько не самых крупных монет в надежде, что хире не обнаружит утраты, а пистолет умыкнуть устрашилась. Зато она поплескала в лицо Бофранка водою из ближней лужи, о содержимом которой здесь с трепетом умолчим, отчего субкомиссар открыл глаза и спросил:

- Кто ты, женщина?

- Меня звать Евдоксия, достославный хире герцог, - подобострастно прошамкала старуха, тряся омерзительной седою главою.