Не все и не сразу у нас получалось, не всегда мы находили верный тон и нужные слова, но мы упорно вели творческие поиски. Работали с военнопленными - солдатами и офицерами, ежедневно беседовали с ними. Готовясь к беседам, разрабатывали примерный перечень вопросов, которые представляли для нас интерес. Старались учитывать национальные, психологические и другие особенности солдат, их настроение, причины недовольства, случаи дезертирства, а также приемы идеологической обработки военнослужащих, условия их жизни на родине. Словом, мы стремились познать слабые и сильные стороны противника.

Случалось, пленные сами шли нам навстречу. Они охотно помогали нам расшифровывать трофейные документы, записанные скорописью, которой японцы пользовались при ведении дневников и в переписке с родными. От пленных мы узнавали специфические солдатские словечки и выражения, идиомы, пословицы и поговорки, бытующие в японской армии. Нередко мы знакомили пленных с только что написанной листовкой, интересуясь их мнением о ней; бывало, что листовка затем перерабатывалась с учетом их замечаний, поправок или советов. Мы старались привлечь наиболее сознательных пленных к нашей работе: писать письма товарищам, рассказывать в них правду о том, как они живут у нас в плену, что видят здесь и как с ними обращаются.

В конце июля мы уже выпускали три газеты: "Голос японского солдата", "Китайский народ непобедим" и "Монгольский арат" (для баргутов). В них печаталась международная информация, материалы о положении в Японии, Маньчжурии и Внутренней Монголии, о борьбе китайского народа против японских оккупантов, о Советском Союзе и МНР. Все чаще появлялись на страницах газет письма и портреты военнопленных, зарисовки их жизни в плену. В каждом номере давались обзоры военных событий на фронте, которые должны были подвести солдат к мысли о неизбежности срыва разбойничьих планов японской военщины.

Мало-помалу мы стали ощущать плоды своей работы. Июльские пленники-японцы уже говорили нам о "возрастающем интересе солдат к политике", "об опасениях офицеров, как бы солдаты не узнали правды о войне". Некоторые пленные знали наши листовки наизусть или сохраняли их у себя. Семена нашей пропаганды падали на благодатную почву, которая имелась в маньчжурских и баргутских подразделениях: уже в июле несколько групп солдат во главе с офицерами перешли линию фронта, предъявив наши листовки-пропуска. Этот наиболее радикальный вид пробуждения вражеских солдат проходил в условиях, когда наши войска находились в обороне.

...20 августа предрассветная тишина взорвалась от грохота артиллерийской канонады и авиационной бомбардировки. Едва только смолкли разрывы снарядов и бомб, как тут же по всему семидесятикилометровому фронту двинулись вперед наши танки, пехотинцы и кавалеристы-цирики{7}. А вслед за ними со стороны Хамар-Дабы донесся "Интернационал": это звуковещательный отряд воодушевлял атакующих - наступал действительно решительный бой. Гимн смолк, и раздался голос диктора: он читал обращение к японским солдатам, и слова его, усиленные репродукторами и попутным ветром, врывались в окопы вражеских войск:

- "Японские солдаты! Вас посылают генералы и офицеры как пушечное мясо на убой против могучей техники советско-монгольских войск. Вы сами чувствуете на себе силу огня многочисленной и меткой артиллерии. На Баин-Цагане были уничтожены сотни ваших товарищей. Что дала вам их гибель? Прекращайте сопротивление! Сдавайтесь в плен! Вас ждет в нем мирная, безопасная жизнь. Или и вы будете уничтожены!"

На окопы противника посыпались листовки, сброшенные звеном скоростных бомбардировщиков, которое специально для распространения пропагандистской литературы выделил в распоряжение политотдела командующий ВВС армейской группы комкор Я. В. Смушкевич. Десятки тысяч листовок раскидали цирики, прорвавшиеся в тыл врага.

Как известно, войска Красной Армии и монгольской Народно-революционной армии в ходе наступления окружили японскую группировку, расчленили ее на части и уничтожили{8}.

Под ударами советско-монгольских войск первыми дрогнули союзники японцев. Группами уходили они в тыл или переходили на нашу сторону. Так, в ночь на 23 августа, наколов на штыки наши листовки, словно маленькие разноцветные флажки, перешел линию фронта маньчжурский батальон (300 солдат и 12 офицеров) во главе с командиром. После короткого митинга, который мы устроили, командир батальона предложил написать обращение ко всем маньчжурским частям с призывом последовать примеру его батальона, а шестеро солдат вызвались перейти линию фронта и распространить это обращение в маньчжурских полках. Но солдаты вернулись, нигде не найдя своих соотечественников: деморализованные ударом советско-монгольских войск, маньчжурские и баргутские полки практически уже перестали существовать как боевые единицы - они снялись с позиций и рассыпались по тылам, а командир 5-го кавполка перешел к нам вместе со своими солдатами.

Японские солдаты упорно защищались, и выбить их из окопов или блиндажей было нелегко. Но и они все чаще поднимали руки, уклоняясь от рукопашного боя, а один сдавшийся в плен солдат не только указал расположение огневых точек, но даже порывался пойти в атаку вместе с красноармейцами. Чувствовалось, что воинственный дух в японских войсках заметно падал. Среди трофейных документов был обнаружен дневник убитого японского офицера Ивато Фокуто, отрывки из которого мы напечатали в информационной сводке тех дней. "Становится жутко... Противник торжествует по всему фронту... Спасения ждем только от бога... Стоны и взрывы напоминают ад... Положение плохое, мы окружены... Душа солдата стала печальной..." - такими признаниями пестрит дневник с первого дня нашего наступления. Последняя запись сделана 24 августа: "Наше положение безнадежное".

Действительно, 23 августа кольцо окружения замкнулось. А ночью начальник политотдела полковой комиссар П. И. Горохов{9}, энергичный и неутомимый, передал мне одобренный Военным советом 1-й армейской группы войск текст обращения советско-монгольского командования. В обращении говорилось:

"Японские солдаты!

Вы окружены монголо-советскими войсками. Вы сидите в окопах без воды. Ваши склады с продовольствием, горючим и боеприпасами взорваны, а артиллерия раздавлена советско-монгольскими танками. В воздухе господствует советско-монгольская авиация. Если вы хотите сохранить свою жизнь, сдавайтесь немедленно. Часть полковника Экки пыталась оказать сопротивление и 23 августа была уничтожена полностью. Вас постигнет та же участь, если вы не сдадитесь".

К 6 часам утра 20-тысячный тираж этого обращения был отпечатан и без промедления сброшен с самолетов над окруженными. На барханах то тут, то там замелькали белые флаги и поднялись первые фигурки, но большинство японских солдат не сделали и шагу: тут же на месте они были расстреляны своими офицерами. От тех же, кому все-таки удалось перебежать, мы узнали, что японские генералы скрывают от солдат факт окружения. Мы тут же написали об этом одну за другой несколько листовок, повели непрерывные агитпередачи по звуковещательной станции, и над вражескими окопами снова взметнулись белые флажки, но офицеры опять расстреливали солдат, пытавшихся перебежать к нам. Так повторялось неоднократно еще в течение нескольких дней. Последнее слово осталось за оружием: в ночь на 31 августа ликвидация окруженной группировки была завершена. Границы братской Монгольской Народной Республики остались незыблемыми.

Японские милитаристы получили на Халхин-Голе наглядный урок.

* * *

Мы навещали лагерь, где содержались пленные японские солдаты. Плен пошатнул их былые представления, некоторых заставил изменить свои взгляды. В ожидании репатриации они смотрели советские кинофильмы, слушали доклады и лекции, читали на родном языке книги о Советском Союзе. Перед отправкой на родину многие пожелали оставить нам на память слова благодарности. Привожу выдержки из их записей: "Господа красноармейцы очень добродушны"; "Когда я возвращусь в Японию, всем расскажу о сердечном отношении ко мне солдат и офицеров Красной Армии"; "Не понимаю, для чего нам нужна была эта война"; "Россия в войне сильнее Японии"; "Русские солдаты изо всех сил ухаживали за нами, больными". Многие отмечали: "Пища в Красной Армии очень хорошая". В этом, как и в другом, они не кривили душой. Когда в сентябре пленных доставили к границе, их лица заметно округлились...

Но вот военнопленные, миновав проволочное заграждение, перешагнули границу, вступили на землю Маньчжурии. И что это? Тут же, на наших глазах, солдаты подвергались оскорблению и унижению, на их головы нахлобучивались "колпаки позора". Колпаков не хватило (японское командование явно не рассчитало), и в ход пошли обыкновенные мешки. Мне стало не по себе...

Чему учит опыт

Мирные переговоры с Японией завершились в октябре, и войска 1-й армейской группы переходили на зимние квартиры. Политработники, прикомандированные к политотделу, возвращались в Москву. Не все, конечно. Часть из них, в том числе и я, продолжали службу в войсках. Напряженность на наших дальневосточных границах сохранялась. В Европе гитлеровская Германия вела боевые действия против Польши, положив, таким образом, начало второй мировой войне. В этих условиях закрепление кадров в развернутых соединениях представлялось нам вполне естественным. Хотя мне лично было жаль расставаться с академией и ее слушателями, педагогической работой, с Москвой...

Наш политотдел подводил итоги, анализировал опыт партийно-политической работы в боях, который, как нам представлялось, должен был способствовать дальнейшему повышению боевой готовности войск. Всестороннему анализу подвергалась и практика идеологической работы, которую проводил политотдел среди солдат и населения противника.

Слов нет, только что закончившаяся "необъявленная война" велась сравнительно малыми силами и непродолжительное время, хотя сражения и носили ожесточенный характер. Приобретенный опыт по работе среди войск противника был, естественно, недостаточен для больших широких обобщений. И все же мы могли сделать важные выводы. Во-первых, чтобы успешно вести работу по разложению войск противника, надо хорошо знать его, иметь о нем постоянную исчерпывающую информацию, оперативно ее использовать для агитационных выступлений, разумеется, на языке противника; во-вторых, идеологическую работу на войска противника необходимо строить в органической связи с боевыми действиями своих войск с учетом оперативных планов командования; в-третьих, командиры и политработники должны быть хорошо знакомы со средствами, формами и методами работы по разложению войск противника, их применением в различных боевых условиях; в-четвертых, для ведения пропаганды и агитации на войска противника политорганы должны располагать специально подготовленными кадрами политработников, владеющих соответствующими иностранными языками, знающих противоборствующую страну и армию. И конечно же, иметь необходимые технические средства, приспособленные к эксплуатации в боевой обстановке.

На Халхин-Голе в полной мере подтвердились слова М. В. Фрунзе о политической работе как "добавочном роде оружия"{10}. Именно оно, это оружие, помогло деморализовать маньчжурские и баргутские части, оказать определенное влияние на морально-политическое состояние японских солдат.

Опыт Халхин-Гола при всей его скромности побуждал во мне стремление пополнить свои знания, глубже понять закономерности идеологической борьбы. И я задался целью под этим углом зрения заново проштудировать ленинские произведения. Такая возможность представилась неожиданно быстро: в ноябре меня вызвали в политуправление РККА и, заслушав сообщение о работе нашего отделения, вручили мне путевку в подмосковный санаторий "Архангельское". Так кстати подвернувшийся отпуск я и решил посвятить теоретической подготовке.

В трудах В. И. Ленина содержатся принципиальные высказывания и по вопросам, которые теперь особенно интересовали меня. В поисках этих высказываний я натолкнулся на такие россыпи мыслей, что не мог не посчитать себя сторицею вознагражденным. Прежде всего весьма полезным было освежить в памяти ленинские идеи об агитации и пропаганде, об их содержании и месте в общепартийной работе, о целях, задачах и роли, о формах, методах, средствах ведения, о кадрах, наконец. Разумеется, я не был склонен механически переносить указания В. И. Ленина на работу среди войск противника, имеющую свою специфику. Но они, эти указания, действовали на меня как великолепный катализатор, давая обильную пищу для размышлений.

Вот что говорилось, например, в "Письме к товарищу о наших организационных задачах": "Действительно выдержанных принципиально и способных пропагандистов очень немного (и чтобы стать таковым, надо порядочно поучиться и понабрать опыта), и таких людей надо специализировать, занимать их целиком и беречь сугубо"{11}.

Это письмо относится к сентябрю 1902 года, когда наша партия только зарождалась. С тех пор многое изменилось: в процессе трех революций, гражданской войны и социалистического строительства выковано немало "действительно выдержанных принципиально и способных пропагандистов", но разве не актуальной оставалась задача совершенствовать кадры пропагандистов, "специализировать, занимать их целиком", в том числе для ведения пропаганды среди войск противника?! Очень ободрил меня наказ В. И. Ленина изобличать политического противника "архиобстоятельно, вежливо, но ядовито"{12}, опираться на известные факты обыденной жизни и исходить из того, что хорошо известно противнику - ведь именно на это наталкивала нас практика работы на Халхин-Голе. А когда читал: "...Повторений нам бояться нечего, потому что то, что для нас кажется повторением, для многих сотен и тысяч... будет, пожалуй, не повторением, а в первый раз открываемой ими истиной"{13}, - передо мной вдруг всплыли лица пленных - японцев, маньчжур, баргутов, и я вспомнил, как сначала недоверчиво, а потом все более и более заинтересованно относились они к нашим рассказам о СССР и МНР...

Суждения В. И. Ленина, касавшиеся обеспечения победы над классовыми врагами пролетариата, не оставляли и тени сомнения относительно той роли, которая отводилась в этой победе "политической подготовке". Так, в статье "Выборы в Учредительное собрание и диктатура пролетариата" В. И. Ленин рассматривает "солидную политическую подготовку" победы над противником двояко: "как в смысле собирания, сосредоточения, обучения, испытания, закала большевистских "армий", так и в смысле разложения, обессиления, разъединения, деморализации "армий" "неприятеля"{14}. Классовая неоднородность, свойственная буржуазным армиям, создает благоприятные предпосылки для такого разложения. В одной из ленинских работ отмечается: "Объективное классовое положение капиталистов одно. Они воюют для себя. Солдаты - это пролетарии и крестьяне. Это другое... Их классовые интересы против войны! Вот почему их можно просветить, переубедить"{15}.

В апреле 1919 года В. И. Ленин дает указание петроградским организациям отправить на Дон "тысячи 3 питерских рабочих", чтобы "обессилить казаков, внутри разложить их, поселиться среди них, создать группы по деревням и т. д."{16}. За полгода до этого на собрании партийных работников Москвы (в ноябре 1918 года) В. И.Ленин сделал вывод, что с немецким империализмом надо бороться "не только путем национальной войны, но и путем пропаганды и разложения его изнутри"{17}. Бесценные советы!

В общении с ленинской мыслью незаметно пролетели дни в Архангельском.

* * *

За несколько дней до окончания отпуска меня снова вызвали в политуправление РККА и вручили предписание явиться в политотдел 13-й армии - я назначался начальником отделения по работе среди войск противника.

13-я армия находилась на Карельском перешейке, где начались военные действия, - тогдашние правители Финляндии преднамеренно пошли на обострение обстановки и развязали вооруженный конфликт.

Мы использовали те же формы и методы работы, что и на Халхин-Голе. Правда, размах пропаганды был более значительным. Широко использовалось, в частности, радиовещание. Что же касается содержания пропаганды, то она с самого начала была нацелена на установление дружбы и добрососедства между народами нашей страны и Финляндии. Это ярко проявилось в первом же обращении к финским солдатам, подписанном командармом 2 ранга К. А. Мерецковым, командующим Ленинградским военным округом.

"Ваша родина, - говорилось в обращении К. Л. Мерецкова, - получила независимость и самостоятельность в результате Великой Октябрьской революции и победы Советской власти в России. За эту независимость вместе с финским народом боролись русские большевики... Советское правительство никогда не покушалось и не может покушаться на независимость Финляндии" Указав на неизбежный провал провокационной политики реакционных правителей Финляндии, К. А. Мерецков призвал финских солдат прекратить ненужную ни им, ни народу Финляндии войну и требовать установления дружественных и добрососедских отношений с Советским Союзом.

"Советский Союз желает мира и дружбы с финским народом, провозглашалось и в "Обращении к солдатам финской армии от солдат Красной Армии", изданном листовкой и распространенном в ходе решающего наступления наших войск в феврале 1940 года. - Так давайте же прекратим кровопролитие и протянем друг другу руки как труженики труженикам! Давайте прекратим кровопролитие и побратаемся друг с другом".

Мне остается подчеркнуть, что идея добрососедства в конце концов восторжествовала. После Великой Отечественной войны и заключения советско-финляндского мирного договора эта идея стала основополагающей в отношениях между нашими странами.

А тогда, зимой 1939/40 года, нам приходилось вести агитпередачи, писать листовки и распространять их за линией фронта... Идеологическая работа среди противостоящих войск становилась более массовой - ее проводили и политуправление фронта, и политотделы армий, и политотделы дивизий, в то время как на Халхин-Голе ею занимался лишь политотдел армейской группы. Более концентрированно применялись и различные средства печатной, устной и радиопропаганды. На финском языке издавались четыре газеты, материалы которых вызывали у читателей не только размышления, но и стремление к действиям. Об этом свидетельствовали факты ухода солдат в "лесную гвардию". И все же здесь, на Карельском перешейке (как, впрочем, и на Халхин-Голе в отношении японских солдат), сказалась переоценка нами уровня классовой сознательности солдат финской армии, их политической зрелости, сказалась и недооценка сильного влияния буржуазно-националистической, антирусской пропаганды тогдашних реакционных правителей. А между тем еще В. И. Ленин предупреждал, что "войнам благоприятствуют националистические предрассудки, систематически культивируемые в цивилизованных странах в интересах господствующих классов, с целью отвлечь пролетарские массы от их собственных классовых задач и заставить их забыть долг международной классовой солидарности"{18}.

В воздухе пахнет грозой

Весной 1940 года меня перевели на работу в политическое управление РККА. Отделение, которое я возглавил, спустя примерно полгода было реорганизовано в самостоятельный отдел. По счету он оказался седьмым, поэтому в обиходе его и стали называть седьмым отделом. А ведали мы теми же вопросами, которыми приходилось заниматься на Халхин-Голе и Карельском перешейке.

В стенах одного из московских особняков мне довелось трудиться 14 лет. Уже с первых дней я понял, что работать в Главном политическом управлении большая честь для коммуниста. Сам стиль его, подлинно партийное отношение к любому - большому или малому - вопросу, творческий подход к разработке актуальных проблем партийно-политической работы, чуткая и быстрая реакция на запросы командиров, политработников и партийных организаций - все это заставляло всегда быть в форме, до предела требовательным к себе, к уровню своих знаний, которые непрестанно надо было повышать, тем более что, как, наверное, мог убедиться читатель, политработа среди войск и населения противника была для политорганов во многом действительно делом новым, сравнительно мало изученным. И мы снова обратились к опыту гражданской войны, а также к опыту, приобретенному в процессе недавних боевых действий. Именно этим и занималось свыше полугода наше отделение, подготовившее целый ряд интересных материалов, вошедших в изданную в том же году книгу о партийно-политической работе{19}.

Разумеется, мы учитывали, что пропаганда - оружие обоюдоострое. Опыт прошлого свидетельствует, что любая воюющая сторона в той или иной мере пытается воздействовать морально на войска противника и население. У тех, кто занимался изучением опыта первой мировой войны, были, надо полагать, основания, чтобы утверждать: "Пропаганда являлась, несомненно, новым и могучим орудием ведения войны". Конечно, Германия потерпела поражение в результате сложного комплекса социально-экономических и военно-политических факторов. Но нельзя недооценивать и значения антигерманской пропаганды, которую широко развернули англичане. Не случайно английских летчиков, сбрасывавших листовки, а не бомбы, расстреливали, как только они в качестве военнопленных попадали в руки немецких властей. Дело в том, что эти листовки деморализующе действовали на германские войска, особенно на их союзников - австро-венгерскую армию. Дом Крю в Лондоне, откуда осуществлялось руководство пропагандой в неприятельских странах и армиях, немецкие историки назвали "министерством разрушения германской веры в себя".

Для ведения такой пропаганды военное командование привлекало лучшие силы, в том числе писателя-фантаста Герберта Уэллса. Он написал специальное воззвание к немецким рабочим, разъясняя им цели войны, а его "Памятная записка", поданная лорду Нортклифу, возглавлявшему руководство пропагандой в неприятельских странах, и теперь читается с неослабным интересом. Английская пропаганда оказалась сильнее, умнее, хитрее, изворотливее и оперативнее, чем германская. Она использовала все, что возможно, не пренебрегала даже выдержками из социалистических газет Германии и "Письмами к военному суду" Карла Либкнехта. Она умело играла на чувствах подневольных народов "лоскутной" австро-венгерской монархии, стремящихся к национальной независимости. При всем том пропаганда эта оставалась зорким стражем английского империализма.

В период между первой и второй мировыми войнами буржуазные военные идеологи обратили пристальное внимание на идеологическую войну, причем в обширной литературе по данной теме значилось больше всего немецких авторов, в основном ученых. У одного из них я как-то натолкнулся на характеристику пропаганды как "орудия, которым нас победили, орудия, которое осталось за нами, орудия, которое завоюет нам вновь подъем". Что-то уж очень знакомое послышалось в этой фразе. Потребовалось совсем немного времени, чтобы вспомнить, что нечто подобное не так давно попадалось мне в досье по Германии, и еще меньше - чтобы найти. Вот оно, это изречение: "Пропаганда помогла нам прийти к власти. Пропаганда поможет нам удержать власть. Пропаганда поможет нам завоевать весь мир". Такой плакат висел во всю стену на нюрнбергском съезде нацистской партии в 1936 году.

Чуть меньше двадцати лет разделяли эти два текста, но, как свидетельствовали события, гитлеровцы немало преуспели в этом - вторая мировая война все ближе подбиралась и к порогу нашего советского дома. Им удалось ложью и обманом опутать, одурачить многих, очень многих немцев, подкупить их посулами легкой и скорой победы, материальными выгодами от нее.

Да, ложь и обман - это альфа и омега действий буржуазии и ее оруженосцев. "Пропаганда - описательное выражение для лжи. Кто хочет вести пропаганду, должен уметь лгать. Нужна не правда, а правдоподобие". Можно ли быть более откровенным, чем Шорт, английский министр времен первой мировой войны, которому принадлежат эти слова? Кстати, идеологи французского империализма тоже называли пропаганду "органом одурачивания". Такова суть их так называемой психологической войны.

Понятно, что наша советская пропаганда не имела и не могла иметь ничего общего с пропагандой буржуазной. Политорганы Красной Армии были призваны в полной мере использовать преимущества подлинно социалистической пропаганды, выражающей коренные интересы рабочего класса, всех трудящихся, в том числе интересы народных масс и по ту сторону государственных границ.

Лжи и обману буржуазной пропаганды мы противопоставляем правду. Но это еще не означает, что правда легко одерживает победу. Напротив, опыт учит, что ей подчас приходится очень трудно: ложь искусно рядится в одежды правдоподобия, весьма тонко драпирует сущность явлений. Всеми этими приемами буржуазная пропаганда владеет едва ли не в совершенство. Словом, нам предстояла упорная борьба. И к ней мы готовились, ни на минуту не сомневаясь, что правда в конечном счете одолеет ложь.

В связи с угрозой новой войны наша партия и правительство осуществляли меры, направленные на укрепление Вооруженных Сил Советского государства. Был взят курс и на совершенствование системы обучения и воспитания личного состава. Руководствуясь решениями мартовского (1940 г.) Пленума ЦК ВКП(б), народный комиссар обороны поставил задачу: "Учить войска тому, что нужно на войне, и так, как требует война". В армии и на флоте вводились новые уставы и наставления, укреплялось единоначалие. Были приняты меры по улучшению партийно-политической работы.

"Учить войска тому, что нужно на войне" - это требование, естественно, мы относили и к себе. В проекте нового Полевого устава РККА, подготовленном в 1940 году, от политотделов дивизий впервые требовалось: изучать политико-моральное состояние противостоящих частей и дивизий; вести среди них пропаганду и агитацию в целях подрыва их морального состояния.

Наш отдел пополнился специалистами. Это были высокообразованные политработники, знающие иностранные языки. Назову некоторых из них: заместитель начальника отдела А. А. Самойлов, воспитанник института адъюнктов Военно-политической академии имени В. И. Ленина; востоковеды И. С. Брагинский и И. П. Банков; германист Д. И. Москвин, работавший до этого ученым секретарем Института экономики Академии наук СССР; специалист по Японии Б. Г. Сапожников, воспитанник Военной академии имени М. В. Фрунзе; батальонный комиссар И. П. Пакконен, финский коммунист, политэмигрант, принявший советское гражданство; Н. Н. Берников, в прошлом аспирант Ленинградского государственного университета; С. И. Самойлов, участник революционного движения в Бессарабии.

Седьмые отделы создавались в политуправлениях приграничных военных округов. Одновременно в штатах политотделов армий вводились отделения, в политотделах стрелковых дивизий - старшие инструкторы по работе среди войск противника. В новом аппарате создавалась служба информации о зарубежных странах и армиях.

В комплектовании отделов и отделений большую помощь оказали работники управления кадров, особенно батальонный комиссар К. Г. Беляев - старший инструктор по кадрам.

Как-то меня вызвал начальник управления и поставил задачу:

- Подготовьте проект директивы политорганам... Надо изложить, что они должны делать в области идеологической работы на войска противника... На тот случай, конечно, если агрессор развяжет войну.

Задание было необычным: ведь со времен гражданской войны политическое управление РККА не разрабатывало такого рода директивы или наставления.

Работа над проектом потребовала огромных усилий. За ходом его разработки внимательно следил армейский комиссар 2 ранга А. И. Запорожец, возглавлявший в то время Главное управление политической пропаганды (ГУПП) РККА{20}. Проект много раз обсуждался и перерабатывался, так что его по праву можно назвать плодом коллективной мысли. 12 октября 1940 года директива была подписана.

- Теперь ваша задача, - сказал мне армейский комиссар, - довести директиву до командиров и политработников и конечно же до седьмых отделов и редакций учебных газет.

В основу директивы легли ленинские идеи о партийной пропаганде и агитации, опыт работы политорганов РККА в годы гражданской войны и недавних боевых действий на Халхин-Голе и Карельском перешейке.

Директива требовала от политорганов, если империалисты навяжут нам новую войну, проводить такую широкую политическую пропаганду среди войск и населения противника, которая вызвала бы у них "отрицательное отношение к империалистической войне, протест против своего правительства, симпатии к Красной Армии и советскому пароду". Это важное положение было сформулировано на основе известного ленинского указания о том, что в деле защиты завоеваний социализма заинтересованы трудящиеся всех стран и что, следовательно, необходимо и возможно "политически отвоевать" у империалистов их собственных солдат.

Были определены и главные направления пропаганды: в частности, указывалось на необходимость разъяснять солдатам противника причины и характер войны, разоблачать ее виновников, цели агрессоров, показывать бессмысленность войны для трудящихся - на них ложится основное ее бремя, тяготы, жертвы и лишения, доводить до вражеских солдат правду о Советском государстве, о справедливом характере его борьбы в защиту социализма.

Значительное место в директиве отводилось вопросам совершенствования пропагандистского мастерства. Речь шла о доходчивости пропагандистских материалов, их краткости, ясности и доступности для солдат и унтер-офицеров, обманутых буржуазной пропагандой, о том, чтобы эти материалы были конкретны и убедительны.

Сейчас, когда пишутся эти воспоминания, я не вижу причин, по которым можно было бы взять под сомнение основные положения директивы. Но я покривил бы душой, если бы стал утверждать, что в ней не было слабых мест. Конечно, они были. Более подробно, например, мы осветили задачи предстоящей работы среди населения противника, исходя из того, что будем воевать "на чужой территории", и менее подробно - вопросы идеологического воздействия на солдат и офицеров вражеских армий в различных условиях боевой обстановки, а также вопросы работы с военнопленными. Понятно, что многое потом пришлось наверстывать.

Все сотрудники нашего отдела сразу же выехали в приграничные военные округа. Мы провели сборы пропагандистов, выступили с докладами перед командирами и политработниками, помогли начальникам политорганов составить планы работы седьмых отделов и редакций учебных газет.

Прямо скажем, становление "внешней политработы" - так с легкой руки писателя Вс. Вишневского часто называли пашу область деятельности проходило нелегко. Новые кадры пропагандистов не сразу поворачивались лицом к боевой агитации - так называемые страноведы в большинстве своем тяготели к научно-исследовательской работе. Да и кое-кто из руководителей все еще не придавал должного значения идеологическим средствам в вооруженной борьбе. И тем и другим пришлось напомнить, что "критика оружием" отнюдь не отменяет "оружия критики".

В первых числах мая в отдел позвонил армейский комиссар 2 ранга А. И. Запорожец. Он сообщил, что нарком обороны намерен заслушать доклады работников нашего отдела о сопредельных странах и армиях.

- Вас могут вызвать в любое время, так что будьте готовы исчерпывающе доложить по всем интересующим его вопросам, - предупредил меня начальник управления.

Вызов последовал через несколько дней. За эти дни мы основательно, насколько это только было возможно, подготовились к ответственной встрече, стараясь предугадать все вопросы, которые могут интересовать народного комиссара. И тем не менее мы не без внутреннего трепета открывали дверь небольшого серого особняка вблизи 1-го Дома НКО. Волнение наше еще более усилилось, когда, перешагнув порог кабинета, увидели идущего нам навстречу Маршала Советского Союза С. К. Тимошенко, человека высокого роста, могучего телосложения, с наголо бритой головой. Он тепло поздоровался со всеми, пригласил нас сесть за широкий четырехугольный стол. Тут только замечаю, что вместе с С. К. Тимошенко усаживается за стол и А. И. Запорожец. На душе немного отлегло, но напряжение не проходит, тем более что маршал, не теряя времени, приступает к делу.

- Политическая обстановка в мире, - негромко говорит он, - усложняется с каждым днем. Теперь мы должны быть особенно бдительными, а это в значительной степени зависит от того, что мы знаем о положении по ту сторону наших границ. Поэтому прошу вас по-дроб-ней-шим, - он произносит это слово чуть громче, по слогам и повторяет еще раз, - подробнейшим образом рассказать все, что вы знаете.

Нарком интересовался и южным, и восточным, и западным направлениями, всеми сопредельными странами, их армиями. Четко, аргументированно доложил по Ближнему Востоку батальонный комиссар И. С. Брагинский, в недавнем прошлом заведующий отделом пропаганды ЦК Компартии Таджикистана. Обзор продолжил старший батальонный комиссар А. А. Самойлов, заместитель начальника отдела. По всему чувствовалось, что оба эти выступления удовлетворили маршала: он слушал не перебивая, часто кивал, давая понять, что разделяет их точку зрения. Было что доложить и подполковнику Б. Г. Сапожникову, нашему японисту, который защитил перед этим кандидатскую диссертацию на тему "Военно-фашистская идеология японской военщины". Признаться, меня беспокоили лишь доклады старших инструкторов отдела по Германии и ее союзникам в Европе: мы не располагали, к сожалению, достаточно подробными данными о том, что происходит в вермахте. Но и эти доклады сошли в общем-то благополучно. Во всяком случае, нарком отпустил нас близко к полуночи, поблагодарив за "полезную беседу" и "всесторонний подход".

На следующий день А. И. Запорожец поставил перед нами новую задачу: в предельно короткий срок подготовить специальный доклад о Германии и вермахте.

- Учтите, - сказал он, - доклад должен быть абсолютно объективным: ничего не приукрашивать и ничего не скрывать.

Уловив недоумение в моем взгляде, армейский комиссар 2 ранга поспешил разъяснить, что на расширенном заседании Главного Военного совета Красной Армии, состоявшемся недавно, были решительно осуждены ошибочные мнения, будто в случае войны нас ожидают легкие победы. А. И. Запорожец снова напомнил, что Центральный Комитет партии требует усилить воспитание личного состава в духе высокой бдительности и боевой готовности.

С докладом нас торопили. Мы работали, не зная отдыха. При обсуждении доклада в нашем отделе некоторые его положения вызывали сомнения, вокруг них возникали жаркие дискуссии. Требовалось какое-то время, чтобы, получив новые и более достоверные данные, либо подкрепить, либо опровергнуть спорные положения. Но временем мы уже не располагали. Армейский комиссар 2 ранга, ознакомившись с докладом, решил вынести его на собрание работников Главного управления политической пропаганды с участием представителей управлений Наркомата обороны.

Нет, наверное, необходимости сейчас раскрывать содержание доклада. Позволю себе, однако, упомянуть, что в нем прямо говорилось о "чрезвычайной- морально-политической подготовке гитлеровской армий к войне". Немецкая армия оценивалась нами как сильная, хорошо организованная, высоко дисциплинированная, отлично вооруженная{21}. Вместе с тем мы отмечали, что хвастливые утверждения фашистских лидеров о ее непобедимости - это плод зазнайства и головокружения от успехов, поскольку она еще не встретила по-настоящему серьезного, духовно вооруженного противника. Вермахт, несомненно, сильно заражен фашистской идеологией. Нельзя преувеличивать антивоенные настроения в нем, недооценивать качества вымуштрованного немецкого солдата, его механическое, беспрекословное подчинение приказам. Однако наш доклад содержал и некоторые необоснованные положения, отражавшие противоречия тех дней. Так, мы полагали, что "нам не трудно будет доказать немцам захватнический, реакционный характер войны против СССР". В действительности, это оказалось делом нелегким - перед нами было целое поколение немцев, обработанное и развращенное фашизмом.

Доклад на собрании не вызвал возражений, через несколько дней он был разослан в политорганы Красной Армии в качестве пропагандистского материала. А мы продолжали накапливать все новые и новые данные, которые свидетельствовали, что обстановка накаляется.

13 июня всем составом отдела мы были в Центральном парке культуры и отдыха имени А. М. Горького - осматривали выставку плакатов времен гражданской войны. Переходя от плаката к плакату, оживленно обменивались мнениями." Из репродуктора, установленного в парке, плавно лилась мелодия Чайковского. Но вот она неожиданно оборвалась. И тут же послышался голос диктора. Он читал Заявление ТАСС, опровергавшее слухи о близости войны между СССР и Германией.

Вернувшись в отдел и обсудив со всех, как нам казалось, сторон это опровержение, мы сошлись на том, что оно, скорее всего, вызвано какой-то новой провокацией фашистской Германии и преследует цель вызвать Гитлера на публичный ответ. Однако ответа так и не последовало. Гитлер молчал. Заявление ТАСС даже не было опубликовано в Германии. Симптоматичный признак! Однако ситуация такова, что всякая антигерманская акция, внутриили внешнеполитическая, неизбежно спровоцировала бы Гитлера на войну, ибо видимого предлога, то есть открытого нарушения условий Договора 1939 года о ненападении, со стороны Германии не было. И все же дислокация немецких дивизий вдоль советских границ и будто бы случайные нарушения их не оставляли места для иллюзий. Тучи действительно сгущались над нашей страной - гроза была неминуема...

Глава вторая.

Начало

Первый день, первая листовка

В шестом часу у заместителя начальника Главного управления политической пропаганды РККА корпусного комиссара Ф. Ф. Кузнецова собрались руководители управлений и отделов - хмурые, невыспавшиеся... Поглощенный своими мыслями, Ф. Ф. Кузнецов обвел взглядом всех присутствующих, поднялся из-за стола.

- Получено сообщение из приграничных округов, - сказал он. - Немецкие войска без предупреждения на многих участках перешли границу. Их авиация бомбит города... Нарком обороны отдал приказ отбить вооруженное нападение фашистов, прогнать их с нашей земли, но границу не переходить...

"Второй Халхин-Гол? - подумал я. - Ведь и тогда был приказ: врага окружить и разбить, но границу не переходить..." Но в памяти ожили сообщения иностранной печати о критической обстановке на советской границе: "Имели место вооруженные столкновения немецких и советских войск..." Еще вчера, знакомясь с обзором иностранной печати, я подумал: "Ложь, провокация..." А сейчас...

- Приказываю, - донесся до меня хрипловатый басок Ф. Ф. Кузнецова, немедленно приступить к перестройке работы в соответствии с планом... Подготовьте проекты указаний управлениям политпропаганды округов, продумайте новую расстановку аппарата, наметьте людей для срочного выезда в войска... Подготовьте необходимую пропагандистскую литературу... Корпусной комиссар дал конкретные поручения, которые не оставляли сомнений, что гроза уже разразилась, и напоследок сказал: - Ждите официального правительственного заявления.

Я поспешил в отдел. Первым делом включил радиоприемник, послал машину за сотрудниками. Вспомнился пограничный Слуцк: как-то теперь там? Всего две недели назад я был в Слуцке, помогал отделу политической пропаганды армии разработать план мероприятий на случай чрезвычайных обстоятельств. И вот уже эти обстоятельства стали фактом.

Один за другим приходили политработники, поднятые по тревоге. Мы с Самойловым уединились и не сговариваясь повели речь об одном и том же - о реорганизации отдела. Мнения совпали - создать два пропагандистских отделения. Ведущее - по Германии, включающее также инструкторов по странам - ее союзникам; второе - по работе среди населения оккупированных гитлеровцами стран: Польши, Югославии, Чехословакии... Не разошлись мы и относительно того, кого поставить начальниками: батальонный комиссар И. С. Брагинский, хорошо владеющий немецким, а также знающий некоторые другие языки, возглавит первое отделение, а батальонный комиссар С. А. Лесневский, знаток Польши, да и других славянских стран, - второе.

В полдень мы молча, с глубоким вниманием слушали по радио Заявление Советского правительства. О вероломном нападении фашистской Германии теперь узнала вся страна.

Не успел я дать людям первые задания, как зазвонил телефон.

- Михаил Иванович? - услышал я в трубке. - Докладывает политрук запаса Селезнев. Нахожусь на брони, но... - Он замолчал, видимо, подыскивая слова. - Одним словом, я готов явиться в ваше распоряжение...

Константина Львовича Селезнева я знал еще с Карельского перешейка: в ту пору он был инспектором политотдела 23-го стрелкового корпуса, входившего в нашу 13-ю армию. Владел немецким, французским и английским языками, окончил Институт красной профессуры. Историк по образованию, он заведовал кафедрой в межобластной школе пропагандистов, преподавал в Высшей партийной школе, а теперь был старшим научным сотрудником Института Маркса - Энгельса - Ленина.

В последующие дни звонили многие политработники запаса, журналисты и пропагандисты, знающие иностранные языки и приписанные к нашему отделу. Вскоре в отделе появились новые сотрудники. Среди них молодой ученый А. В. Кирсанов, аспирант Института мирового хозяйства и мировой политики М. М. Кияткин, редактор радиокомитета Г. Е. Константиновский, В. И. Немчинов, А. С. Никитин, Р. И. Унру, Ю. А. Жданов, В. В. Лосева, Е. В. Липинская, Ф. П. Куропатов, Ю. С. Маслов, О. В. Кузнецова, И. К. Коробицина, А. Г. Млинек, X. Г. Рафшков, И. И. Антошин, Б. В. Ржевин.

Меня вызвали к начальнику ГУПП РККА. В приемной я встретил полковника П. Ф. Копылова, начальника Воениздата. Вместе нас и пригласили в кабинет, где за столом А. И. Запорожца находился Л. З. Мехлис, заместитель наркома обороны и нарком госконтроля, сам же А. И. Запорожец сидел за небольшим столиком, в сторонке. (Л. З. Мехлис, как выяснилось, снова возглавил ГУПП РККА; А. И. Запорожец получил назначение на фронт.) Армейский комиссар 1 ранга кивком ответил на наше приветствие и, не пригласив даже присесть, перешел к делу.

Речь шла о том, чтобы перевести Заявление Советского правительства на немецкий, румынский, финский и польский языки, отпечатать его массовым тиражом и распространить в виде листовок над территорией вражеских государств, а также Польши. Мне было поручено обеспечить точный перевод Заявления и взять под наблюдение не только выпуск, но и распространение листовок средствами авиации. Выпуск же листовок возлагался на Воениздат. Всю эту работу надо было завершить к утру следующего дня. Л. З. Мехлис подчеркнул, что изданию и распространению Заявления Советского правительства придается большое политическое значение.

- Перевод, редактирование, набор и издание - одним словом, все, связанное с нашей первой листовкой, я беру под свой личный контроль, сказал он. И, обращаясь ко мне, добавил: - Каждые два-три часа докладывайте, как идет работа.

- Каким тиражом печатать листовки? - спросил Копылов.

- Три миллиона.

- Наша типография в столь короткий срок такой тираж не даст, товарищ армейский- комиссар первого ранга! - доложил Копылов.

- А какая же даст?

- Только комбинат "Правды".