Бурцев Михаил Иванович

Прозрение

Бурцев Михаил Иванович

Прозрение

{1}Так помечены ссылки на примечания. Примечания в конце текста

Аннотация издательства: Автор воспоминаний в период Великой Отечественной войны возглавлял отдел (с августа 1944 года управление спецпропаганды) Главного политического управления Красной Армии. Он рассказывает о малоизвестных событиях войны, о том, как происходила борьба за прозрение солдат и офицеров вражеских армий. В книге показаны подвиги советских бойцов, командиров и политработников, а также немецких, венгерских, румынских, итальянских антифашистов, чьи действия вливались в общую освободительную борьбу народов против гитлеровской тирании.

С о д е р ж а н и е

Глава первая. Накануне

На берегах Халхин-Гола

Чему учит опыт

В воздухе пахнет грозой

Глава вторая. Начало

Первый день, первая листовка

Бюро военно-политической пропаганды

На переднем крае

Кто он, наш враг?

Опираясь на антифашистов

Глава третья. Страда

"Прощай, Москва, долой Гитлера!"

Разоблачая ложь и клевету

Признание врага

Чтобы повысить эффективность

Антифашистская школа

Идеологическая борьба совершенствуется

Глава четвертая. Перелом

На Сталинградском фронте

"За массовый плен и организованную капитуляцию!"

На вооружении опыт Сталинграда

Несрезанная дуга

В боевом содружестве

Глава пятая. На запад!

"Слишком туго натянутая тетива"

От "Севера" до "Юга"

Разгром группы армий "Центр"

За пограничными столбами

Удары на флангах

На трех фронтах

Глава шестая. Победа!

Борьба за капитуляцию крепостей

На улицах Берлина

На завершающем этапе

В первые дни мира

Примечания

Посвящается мужественным бойцам особого, идеологического фронта - всем тем, кто в ходе вооруженной борьбы помогал обманутым солдатам империалистических армий обрести правду.

Автор

Глава первая.

Накануне

На берегах Халхин-Гола

4 июня 1939 года я вел очередную консультацию со слушателями командного факультета Военной академии механизации и моторизации РККА назавтра им предстоял экзамен. Разговор шел о мировом рабочем движении, о борьбе с силами реакции и войны - тема эта была близка танкистам: добровольцами они сражались в составе интернациональных бригад в республиканской Испании, на груди у каждого - ордена. Будущие выпускники, они восхищали широтой кругозора и самостоятельностью суждений. Нашу беседу неожиданно прервал дежурный: меня вызывали в политотдел академии. Начальник политотдела сообщил, что мне надлежит незамедлительно явиться к начальнику политического управления РККА.

- Не знаете зачем? - вырвалось у меня.

- Там скажут.

В приемной начальника политуправления уже находились знакомые мне политработники - преподаватели военных академий. Ждать пришлось недолго. Тяжелые двери раскрылись, и адъютант пригласил нас войти. В просторном, Отделанном под мрамор кабинете, у большого окна, стоял армейский комиссар 1 ранга Л. З. Мехлис. Был он роста среднего, но с крупным, хмурым, скорее даже мрачным лицом - несколько смягчала его широкая седая прядь в иссиня-черных волосах; из-под сурово нависших, кустистых бровей на нас внимательно смотрели выпуклые темные глаза.

Предложив нам сесть, армейский комиссар взял указку и повернулся к висевшей на стене политической карте мира:

- Япония нарушила границы дружественной нам Монголии, в районе Халхин-Гола идут бои.

Мы замерли: в нашей печати об этих событиях еще не сообщалось.

- Видимо, это не эпизод, - продолжал Л. З. Мехлис, - не просто провокация, не пограничный конфликт. В боевых действиях участвуют воинские части японской армии, дислоцированной в Маньчжурии. Самолеты бомбят позиции и тылы советско-монгольских войск.

Армейский комиссар дал понять, что для обуздания агрессора по указанию Советского правительства принимаются соответствующие меры. Политическое управление, сообщил он, посылает в 57-й особый стрелковый корпус, действующий в районе Халхин-Гола, группу политработников-пропагандистов. Перёд нами ставилась задача - словом и личным примером всемерно повышать боеспособность частей корпуса и одновременно революционной агитацией подрывать морально-политическую и боевую мощь противника. Дополнительные указания мы должны были получить на месте, в политотделе корпуса.

Л. З. Мехлис предложил нам выехать в этот же день в 14.00.

- Может быть, кто-то по тем или иным причинам не в состоянии ехать? спросил он. Все молчали. - В таком случае желаю успеха.

* * *

Покидая политуправление, я думал о предстоящей дальней дороге, о встрече с братской Монголией, о сражениях, о том, что вернусь с боевым опытом.

Правда, сверлила мысль о семье - жена оставалась в Москве одна, больная, с двумя маленькими ребятишками на руках. Она работала в коллекторе научных библиотек. Впрочем, полагал я, командировка не затянется: советские войска в содружестве с монгольской Народно-революционной армией быстро приведут в чувство захватчиков... И я даже возгордился от сознания того, что в числе первых из молодых преподавателей академии еду на фронт.

Под стук вагонных колес нахлынули воспоминания о прожитом, о родном рабочем крае{1}. В размышлениях, в чтении наспех подобранных перед отъездом книг о Монголии и Японии промелькнули незаметно семь дорожных суток. На станции Борзя закончился наш железнодорожный путь. Далее мы следовали на автомашинах в Тамцак-Булак, где располагался политотдел 57-го особого стрелкового корпуса. Здесь уже было до 40 прикомандированных политработников, всего же ожидалось около 300. - На следующий же день - 22 июня - начальник политотдела корпуса батальонный комиссар С. И. Мельников собрал нас на совещание.

Мы расположились на траве около своих же палаток. С. И. Мельников, как мы сразу убедились, схватывал суть вопроса, был немногословен. Он коротко рассказал об обстановке: противник продолжает стягивать войска, готовит новое крупное наступление. Прибывает пополнение и к нам: 11-я танковая бригада под командованием М. П. Яковлева, мотоброневые бригады и мотострелковый полк. Но японские силы все же превосходят наши более чем вдвое: у японцев железная дорога под боком, у нас - за 700 километров.

Начальник политотдела сообщил еще одну новость: корпус принял комдив Г. К. Жуков, прибывший из Белорусского военного округа.

Мы разъехались по частям. С докладами и лекциями приходилось выступать часто, по 2-3 раза в день, - и перед красноармейцами, и перед командирами, и перед политработниками. Особенно часто выступали на митингах в подразделениях, отправлявшихся на передовую. Настроение у личного состава было боевое, приподнятое - бойцы и командиры заверяли, что готовы выполнить любое боевое задание.

Недели через две С. И. Мельников вызвал меня к себе в политотдел. Как всегда сосредоточенный, он молча пожал руку, указал на стул и так же молча пододвинул мне листок бумаги. "Перебрасывают на новое место?" - мелькает мысль, но, знакомясь с текстом, понимаю: дело куда серьезнее. Телеграмма из политуправления РККА указывала на пассивность политотдела корпуса в идеологической борьбе с врагом и требовала "прекратить крохоборчество", широко развернуть политработу среди войск противника и населения оккупированной им Маньчжурии в целях морально-политического разложения его фронта и тыла.

Отрываю глаза от телеграммы, гляжу на Мельникова. Он все еще молчит. Потом говорит:

- Принято решение создать при политотделе корпуса специальную пропагандистскую группу вот для этого, - и движением руки он указывает на телеграмму. - Кроме вас в группу намечены полковой комиссар Соркин и старший политрук Леванов. Они сейчас подойдут...

Услышав знакомые фамилии, я понял, что выбор этот не случаен. Каждый из нас - при том общем, что нас объединяло (все мы имели высшее политическое образование, преподавали в военных академиях), - как бы дополнял другого: Соркин был историком, Леванов - философом, мне же довелось изучать и преподавать историю Коминтерна, знакомиться с опытом революционной пропаганды, в частности республиканской Испании среди солдат Франко...

- Когда начинать и какова материальная база? - интересуюсь я.

- Монгольские товарищи в Улан-Баторе выпускают обращение к баргутам{2}. Две листовки подготовили и мы, - говорит Мельников. - Однако специально мы этим делом не занимались. Пока у нас, - он разводит руками, нет ни переводчиков, ни технических средств. Все в Чите. Из Москвы ожидаем звуковещательный отряд для ведения устной агитации.

Мы размышляли вслух. Прежде всего, наверное, надо подготовить листовки и разъяснить японским солдатам, какие цели преследуют их военные действия, кому они нужны и кому выгодны. Разъяснить, что на войне наживаются капиталисты, солдаты же проливают кровь, а их" семьи разоряются. Это с одной стороны. С другой - надо рассказать об освободительных целях советско-монгольских войск, убедить японских солдат в бессмысленности их жертв, призвать к отказу воевать, к сдаче в советский плен, где им гарантирована жизнь, гуманное обхождение, питание и медицинская помощь.

- Все это не вызывает возражений, - подытожил Мельников. - Но вам предстоит подумать, как донести эти бесспорные истины до сознания японского солдата. Нужно знать, к кому обращаешься...

- Без помощи штаба и политотдела тут не обойтись.

- Вам поможем, - обещает Мельников. - Мы попросим товарищей из Читы прислать необходимую литературу, разведотдел ознакомит вас с имеющимися у него данными...

Тем временем в политотдел пришли И. М. Соркин и И. В. Леванов. Мельников ознакомил их с телеграммой начальника политуправления РККА, и мы продолжили разговор - теперь уже вчетвером. Выясняется, что японцы уже не раз сбрасывали листовки над нашими окопами. Главным образом, конечно, порнографические, но были и такие, в которых утверждалось, будто не японские, а советско-монгольские войска нарушили границу. Листовки призывали красноармейцев бросать оружие, переходить в Маньчжурию.

Телефонный звонок прерывает нашу беседу. На проводе комиссар корпуса М. С. Никишев. Узнав, о чем у нас идет разговор, он просит не расходиться.

- Этот вопрос только что обсуждался у командующего, - едва отбросив полог палатки, говорит комиссар. - Товарищ Жуков считает очень важным, особенно теперь, после поражения японцев у Баин-Цагана{3}, рассказать солдатам противника о могучей силе советско-монгольских войск, убедить японских солдат, сколь бессмысленно для них проливать кровь на чужой земле, предупредить о неизбежной их гибели, если будут продолжать свое неправое дело.

Никищев сделал паузу. Я пытаюсь рассмотреть его в неверном свете палатки. Коренастый, среднего роста, с волевым загорелым лицом, в петлицах по одному ромбу. Говорит он четко, убежденно, доверительно.

Бригадный комиссар предложил нам всесторонне продумать вопрос о "прямой классовой пропаганде", адресованной японским рабочим и крестьянам в солдатских шинелях, выдвинуть лозунги и призывы, соответствующие конкретной обстановке. Он напомнил известные слова В. И. Ленина: "Путем агитации и пропаганды мы отняли у Антанты ее собственные войска"{4}.

Кто из нас не знал об этих славных страницах истории нашей партии! В годы гражданской войны и иностранной интервенции работа по разложению войск противника велась по прямому указанию и при участии В. И. Ленина. Для солдат Антанты политорганы Красной Армии издавали газеты, листовки, плакаты; во вражеские полки, рискуя жизнью, проникали красные агитаторы; в тылу врага работали подпольные большевистские организации; в политорганах армии создавались интернациональные отделы. Агитаторами русской революции становились многие пленные. Словом, революционная пропаганда оказывала огромное воздействие на войска интервентов: их моральный дух падал, они отказывались воевать против молодой Республики Советов. М. В. Фрунзе писал: "Кто своей настойчивой и упорной работой разлагал ряды врага, расстраивал его тыл и тем подготовлял грядущие успехи? Это делали политические органы армии, и делали, надо сказать, блестяще. Их заслуги в прошлом безмерны"{5}.

Приобретенный в годы гражданской войны опыт имеет непреходящее значение. Мы изучали его, всегда черпали из него все самое ценное, поучительное и сейчас решили прибегнуть к нему.

И вот мы трое - Соркин, Леванов и я - сидим в юрте. Сидим и молчим. Думаем. Как использовать оружие слова, которое доверено нам? Как сломить, подорвать боевой дух противника, как деморализовать его, чтобы помочь нашим бойцам победить малой кровью? Что должно быть главным в пропаганде среди японских солдат? А среди баргутов? Среди населения Маньчжурии? На каком "языке" разговаривать с ними со всеми? Что у каждого из них за душой и что - на уме? Поймут ли они все то, что мы хотим им сказать?..

Вопросов было много, ответы же - самые приблизительные. Но оставаться долго во власти сомнений и размышлений не приходилось: события торопили нас и надо было действовать. Начать решили, как нам казалось, с главного: с разоблачения той лжи, которую японским офицерам удалось вдолбить своим солдатам - будто границу нарушили не японские, а советско-монгольские войска. Стали писать листовку. Прошел час, другой... Пол в юрте завален разорванными и скомканными листами, густо исписанными с обеих сторон, мы уже взмокли от напряжения, но ни на йоту не сдвинулись с места. Нет, конечно, несколько вариантов было готово, но, положа руку на сердце, можно сказать, что ни один из них не удовлетворял никого из нас.

- Таланта, что ли, у нас нет! - в сердцах вырвалось у меня.

- Нет, почему же, - усмехнулся Соркин. - Популярно написать листовку необычайно трудно. А мы к тому же не литераторы. Кстати, Владимир Ильич Ленин указывал на эти трудности. Помните его письмо к Шляпникову? О том, что "листовки - вещь очень ответственная и из всех видов литературы самая трудная. Поэтому обдумывать тщательнее и совещаться коллективно необходимо"{6}. Вот мы с вами и "совещаемся коллективно", "обдумываем тщательнее"...

Развертывание агитации среди войск противника налаживалось нелегко, не без ошибок и упущений, особенно на первых порах. Политотдел, как и обещал С. И. Мельников, помогал нам, придал нашей группе еще двух товарищей: журналиста - старшего политрука М. А. Усова и фотокорреспондента техника-лейтенанта В. М. Шведенко. А затем к нам прибыл из политуправления Забайкальского округа батальонный комиссар А. И. Табачков.

Мы собирали все, что помогало составить представление о противнике. И очень скоро нам стало ясно, что японский солдат - это продукт милитаристской обработки, в нем расово-шовинистические идеи господствующего класса укоренились достаточно прочно. Он слепо верил в божественное происхождение императора, беспрекословно подчинялся офицеру.

О Советском Союзе и Монгольской Народной Республике, как и об их армиях, японские солдаты знали мало, но и те сведения, которыми они располагали, были чудовищно искажены. Их убедили в "небоеспособности" Красной Армии, ссылаясь при этом на опыт русско-японской войны 1904-1905 гг. Им внушили, что императорская армия непобедима, потому что ее "охраняют боги". Одновременно офицеры предупреждали солдат о преследовании их семей, если они, солдаты, сдадутся в советский плен; стращали казнями и расстрелами, которые якобы ожидают их в советском плену. Вот почему солдаты часто предпочитали самоубийство плену. Религиозный фанатизм, жестокость офицеров, вплоть до мордобития, во многом объясняли беспрекословную исполнительность солдат. Характерно, что даже мордобитие они расценивали как "нормальное" явление и жаловались только на то, что "офицеры часто бьют ни за что".

В составе японских войск действовали две смешанные (пехотно-кавалерийские) маньчжурские бригады и до десяти баргутских полков (по 1000 сабель в каждом). Боеспособность этих частей была невысокой. Народ Маньчжурии вел партизанскую борьбу против японских оккупантов. Молодежь, мобилизуемая марионеточным правительством Маньчжоу-Го в армию, не хотела воевать, и только угроза расправы над семьями заставляла юношей становиться под ружье. В баргутских бригадах и маньчжурских полках находились японские офицеры - советники. Многие пленные солдаты-маньчжуры говорили нам: "Японцы захватили нашу родину, они хотят захватить и Монголию".

Разумеется, данные о противнике были далеко не полными. Но они позволили нам определить тематику выступлений. Листовки и звуковещательные программы, как нам представлялось, должны были вызывать у японских солдат отрицательное отношение к захватнической войне, подрывать их доверие к офицерам, развивать неприязнь к ним, ослаблять моральный дух в войсках, склоняя военнослужащих к переходу в советский плен. Среди же маньчжур и баргутов наша агитация должна была усиливать антияпонские настроения, обострять их ненависть к оккупантам. Мы призывали солдат вступать в партизанские отряды для борьбы с японскими захватчиками и к организованному переходу на сторону советско-монгольских войск, защищающих их интересы.

Наши предложения были одобрены командованием, и политработа среди войск противника заметно оживилась.

* * *

Боевые действия на Халхин-Голе, как известно, имели для советско-монгольских войск два периода: оборонительный (с начала конфликта и до 20 августа) и наступательный.

Отражая японский атаки, наше командование готовило войска к генеральному наступлению, накапливая необходимые силы и средства, обучая личный состав боевым действиям в сложных условиях. Соответственно развертывалась и политработа - в частях создавался высокий наступательный дух. В середине июля корпус был реорганизован в 1-ю армейскую группу войск.

В те дни политуправление Забайкальского военного округа передало политотделу 1-й армейской группы войск учебные редакции газет на японском, китайском и монгольском языках - более 30 журналистов, специалистов-востоковедов, переводчиков, полиграфистов с типографией и комплектом шрифтов-иероглифов (в 3000 знаков). В составе политотдела армейской группы создали штатное отделение по работе среди войск и населения противника. Возглавить это отделение было поручено мне. Вскоре к нам из Москвы прибыл и звуковещательный отряд в составе пяти грузовиков и спецмашин.

Идеологическая война с противником все более усиливалась. На оборонительном этапе наши листовки, а затем и газеты разъясняли японским солдатам преимущественно военно-политические вопросы, разоблачали захватническую политику японских милитаристов. В одной из июльских листовок, например, говорилось:

"Японские солдаты!

Что вам дает и даст завоевание новых земель и порабощение чужих народов? Сотни тысяч ваших солдат, дравшихся в Китае, стали калеками. С протянутой рукой, как нищие, ходят они по улицам городов и сел. Они голодают, спят на улицах, мрут как мухи. Они никому не нужны, им никто не помогает. Всех вас ждет такая же участь. Война нужна только генералам и богачам. Они богатеют на этой войне. Солдаты, бросайте оружие, уходите с фронта!"

Эта листовка, как потом выяснилось, заставила кое-кого задуматься. Японский солдат, несомненно, устал от войны в Китае; угнетающе действовало на него и бедственное положение инвалидов войны на родине; испытал он и удары нашего оружия здесь, в Монголии. За строками листовки вставала реальная, живая картина, хорошо знакомая едва ли не каждому японскому военнослужащему. Но в листовке имелась и слабинка - не было в ней ответа на вопрос: "Из-за чего война?" Строки о генералах, богатеющих на войне, не спасали положения. Политически неграмотный солдат не мог - это нам стало ясно позднее - представить себе, как в степи, на поле боя, вдали от Японии, богатеют генералы. Верная мысль, увы, не подкреплялась столь же убедительными аргументами - доводами, фактами или примерами - и потому воспринималась в лучшем случае абстрактно, а не конкретно.