в первой части мне нужно было доказать, что существо естественной религии есть природа, что в природе и естественной религии ничто другое не раскрывается и не обнаруживается, как природа; теперь мне надлежит доказать, что в религии духа ничто другое не выражается и не раскрывается, как существо человеческого духа. Я уже в своих первых лекциях объяснял, что я в этих лекциях не касаюсь второстепенных различий в религии, что я свожу религию всего лишь к двум разновидностям или противоположностям, к естественной религии и к религии человеческой, или духовной, - к язычеству и христианству. Я перехожу теперь поэтому от сущности естественной религии, или язычества, к сущности христианства. Но прежде, чем переходить к самому христианству, необходимо, по крайней мере вкратце, охарактеризовать переходные ступени, те побуждения, которые отвлекают человека от природы, возвращают его назад к самому себе, заставляют его искать свое спасение не вне себя, а в себе; при этом, однако, необходимо подробно коснуться и тех моментов, которые одинаково относятся и к религии духа, и к естественной религии, следовательно, к религии вообще, и которые имеют чрезвычайную важность для понимания сущности религии; эти моменты, однако, соответственно той последовательности, которой человек вынужден следовать как в речи, так и в мышлении, могут быть лишь теперь разобраны, по крайней мере, полностью. О переходе от естественной религии к теизму в собственном смысле слова, или монотеизму, говорят в "Сущности религии" параграфы 26-41.

Природа есть первый предмет религии, но природа там, где она религиозно почитается, является для человека предметом не как природа, какой она является нам, а как человекоподобное или, вернее, человеческое существо. Человек, стоя на точке зрения естественной религии, молится солнцу, потому что он видит, как все от него зависит, как ни одно растение, ни одно животное, ни один человек не может без него существовать, но он все же не почитал бы его религиозно, не молился бы ему, если бы не представлял себе солнце в виде существа, которое по собственной воле, как человек, движется по небу, если бы не представлял себе действия солнца в виде добровольных даров, которые оно исключительно по доброте своей посылает земле. Если бы человек рассматривал природу такой, какова она есть, глазами, которыми мы ее рассматриваем, то отпало бы всякое побудительное основание для религиозного почитания. Ведь чувство, влекущее человека к почитанию какого-либо предмета, предполагает заранее, что предмет к этому почитанию не нечувствителен, что он, стало быть, имеет чувство, что он имеет сердце и притом человеческое сердце, чувствительное к человеческим обстоятельствам. Так, греки во время персидской войны молились ветрам, принося им жертвы, но только потому, что они смотрели на них, как на соратников, как на союзников против персов. Афиняне особенно почитали Борея, северный ветер, и просили его о содействии, но они и рассматривали его, как рассказывает Геродот, как им дружественное и даже родственное существо, ибо он имел своей женой дочь их царя Эрехтея. Но что же превращает естественный предмет в человеческое существо? Фантазия, сила воображения. Это она представляет нам существо иным, чем оно есть в действительности; это она заставляет природу являться человеку в том чарующем и заколдовывающем глаз, ослепляющем свете, для которого человеческий язык придумал выражение: божественность, божество, бог: это она, стало быть, создала богов людей. Я уже говорил, что слово "бог", "божество" есть первоначально только общее имя, а не имя собственное, что слово "бог" первоначально означало не субъект, а определение, то есть не существо, а качество, подходящее или прилагаемое к каждому предмету, который представляется человеку в свете фантазии божественным существом, который производит на человека, так сказать, божественное впечатление. Всякий предмет может поэтому сделаться богом, или, что то же, предметом религиозного почитания. Я говорю, что одно и то же: бог или предмет религиозного почитания; ибо нет другого отличительного признака для божества, как религиозное почитание: бог есть то, что религиозно почитается. Но религиозно почитается предмет только в том случае, если и поскольку он является существом, предметом фантазии или силы воображения.

ДВАДЦАТАЯ ЛЕКЦИЯ.

Всякий предмет не только может почитаться, но и на самом деле почитается человеком за бога, или-что то же, - религиозно почитается. Эта точка зрения есть так называемый фетишизм, когда человек без всякой критики и различения делает своими богами всевозможные предметы и вещи, будут ли они искусственными или естественными произведениями природы или человека. Так, например, негры в Сиерра-Леоне избирают себе своими богами рога, раковые клешни, гвозди, булыжники, раковины улиток, головы птиц, корни; носят их на шее в мешочке, убранном бусами и другими украшениями (Бастгольм, в указанном месте). "Таитяне поклонялись флагам и вымпелам европейских кораблей, мадагаскарцы считали за богов математические инструменты, остяки оказывали религиозное почитание нюренбергским часам, имевшим фигуру медведя" (Майнерс, в указанном месте). Но почему люди делали своими богами раковины улиток, раковые клешни, флаги и вымпела? Тому причиной фантазия, сила воображения, которая тем могущественнее, чем более велико невежество человека. Дикари не знают, что такое часы, флаг, математический инструмент; они поэтому воображают, что эти предметы представляют собой что-то иное, чем они являются в действительности; они делают из них фантастическое существо, фетиша, бога. Теоретическая причина, или источник, религии и ее предмета, бога, есть поэтому фантазия, сила воображения.

Христиане обозначают теоретическую способность к религии словом вера. Религиозный и верующий для них - одно и то же; одно и то же - неверие и отрицание бога, или нерелигиозность. Но если мы ближе исследуем, что обозначает это слово, то окажется, что оно не что иное, как сила воображения. Вера, говорит Лютер, величайший авторитет в данной области, величайший герой веры среди немцев, как его называли, немецкий апостол Павел, "вера", говорит он, например, в своем толковании первой книги Моисея, "поистине всемогуща... Для верующего все возможно. Ибо вера делает так, что ничто становится чем-то, и из предметов, как бы они ни были невозможны, она делает возможное". Но это всемогущество веры есть лишь всемогущество фантазии, силы воображения. Символами христианской веры - по крайней мере, согласно вере Лютера - являются крещение и причастие. Вещество, материя крещения есть вода, материя причастия вино и хлеб, но для веры естественная вода крещения есть духовная вода, как говорит Лютер, хлеб есть тело, вино кровь господа, то есть это сила воображения превращает вино в кровь, хлеб в тело. Вера верит в чудеса, можно даже сказать, что вера и вера в чудеса едины; вера не связывает себя законами природы; вера свободна, неограничена; она полагает все возможным. "Разве для господа что-нибудь невозможно?" Но эта не связанная никакими законами природы сила веры, или сила бога, именно и есть сила воображения, для которой нет ничего невозможного. Вера устремляет свой взор на невидимое; "вера относится не к тому, что видимо, говорится в Библии, - а к тому, что невидимо". Но и сила воображения имеет дело не с тем, что видимо, а с тем, что невидимо. Сила воображения имеет дело только с предметами и существами, которых уже более нет, или еще нет, или которых, по крайней мере, нет налицо. "Вера, - говорит Лютер в указанном толковании, - непосредственно тяготеет к тому, что еще есть сплошное ничто, и ждет, чтобы оно стало всем". "Вера, - говорит он в другом месте, уже отмеченном в моем "Лютере", - имеет дело, собственно говоря, только с будущим, а не с настоящим". Поэтому верующий не падает духом, если ему сейчас плохо; он надеется на лучшее будущее. Но главный предмет силы воображения есть именно будущее. Прошлое, хотя и является также предметом фантазии, не занимает нас, не интересует нас так, как будущее; ибо оно лежит позади нас; оно неизменно; оно прошло. Чего же нам о нем много заботиться? Но другое дело - будущее, которое нам еще предстоит. И, конечно, в этом отношении Лютер совершенно прав, когда он порицает неверие в будущее, когда он порицает человека за то, что тот отчаивается, не находя выхода в настоящий момент, ибо сегодняшний день не есть день светопреставления; настоящее не есть конец истории. Все еще может сложиться по-иному, чем в настоящее время, как бы ни был печален взгляд на настоящее. В особенности это относится к социальным и политическим делам, к делам, которые касаются человечества в его целом; ибо отдельного человека постигает, конечно, несчастье, когда надежда на улучшение или на перемену исчезает, когда "отчаяние является обязанностью".

Бог, говорят христиане, не есть предмет чувственности; его нельзя видеть, нельзя чувствовать; но он не является также, говорят, по крайней мере, правоверные христиане, и предметом разума; ибо разум опирается только на чувство; бога нельзя доказать, в него можно лишь верить, или бог не существует для чувств, для разума; он существует лишь для веры, то есть он существует лишь в воображении. Лютер говорит в своем "Собрании церковных проповедей": "Я часто говорил, что бог в отношении к людям проявляет себя таким, каким он мыслится, каким ты мыслишь бога, в какого веришь, таким ты его и имеешь. Кто его рисует себе в своем сердце милостивым или гневным, добродушным или угрюмым, тот его таким и имеет. Когда ты думаешь, что он на тебя сердится и тебя не хочет знать, то так тебе и будет. Но если ты можешь сказать:

я знаю, что он хочет быть моим милостивым отцом и так далее, то ты его и имеешь таким". "Каким мы его чувствуем, - говорит он в своих "Проповедях о первой книге Моисея",- таков и он по отношению к нам. Если ты мыслишь его себе гневным и немилостивым, то он и на самом деле немилостив". "Если ты его, - говорит Лютер в своем толковании второго послания св. Петра, считаешь за бога, то он и действует для тебя, как бог". Это значит: бог таков, каким я его себе представляю в своей вере, каким я его воображаю; или: свойства бога зависят от свойства моей силы воображения. Но то, что относится к свойствам, относится и к бытию бога. Если я верю, что бог есть, то бог есть именно для меня; и точно так же: если я не верю, что он есть, то для меня и нет никакого бога. Короче говоря, бог есть существо, созданное воображением, существо, принадлежащее фантазии; и так как фантазия есть форма или орган поэзии, то можно также сказать: религия есть поэзия, бог есть поэтическое существо.

Если религию представляют себе и определяют как поэзию, то напрашивается вывод, что тот, кто уничтожает религию, то есть кто разлагает ее на ее составные части, уничтожает и поэзию, и искусство вообще. И на самом деле такие выводы делались из моих разъяснений сущности религии, и по сему случаю воздымались в ужасе руки ввиду отвратительного одичания, которое вносится этим учением в человеческую жизнь, ибо оно лишает человечество поэтического воодушевления и вместе с религией разрушает поэзию. Но я был бы сумасшедшим, безумцем, если бы хотел упразднить религию в том смысле, какой мне в своих обвинениях приписывают противники. Я не упраздняю религии, не упраздняю субъективных, то есть человеческих, элементов и оснований религии, - чувства и фантазии, стремления опредмечивать свой внутренний мир и олицетворять его, что уже заложено в природе языка и аффекта, не упраздняю потребности очеловечивать природу, делать ее предметом религиозно-философскопоэтического воззрения, но делать это необходимо особым, существу природы отвечающим способом, как он известен нам благодаря естествознанию. Я упраздняю лишь предмет религии, вернее, той религии, которая существовала до сих пор; я хочу лишь, чтобы человек не привязывался больше своим сердцем к вещам, которые уже больше не соответствуют его существу и потребности и в которые он, стало быть, может верить, которые может почитать лишь в противоречии с самим собой. Есть, правда, много людей, у которых поэзия, фантазия привязаны к предметам традиционной религии и у которых, отняв эти предметы, отымаешь и всякую фантазию. Но многие - все же не все, и что для многих необходимо, - не есть еще необходимость сама по себе, и что сегодня необходимо, не является еще необходимым на вечные времена. Разве человеческая жизнь, история, природа не дают нам достаточно материала для поэзии? Разве живопись не имеет другого содержания, кроме того, какое она черпает в христианской религии? Я не только не упраздняю искусства, поэзии, фантазии, наоборот, я уничтожаю (aufhebe) религию лишь постольку, поскольку она является простой прозой, а не поэзией. Мы приходим, таким образом, к существенному ограничению положения: религия есть поэзия. Да, она - поэзия, но с тем отличием от нее, от искусства вообще, что искусство не" выдает свои создания за нечто другое, чем они есть на самом деле, то есть другое, чем создания искусства; религия же выдает свои вымышленные существа за существа действительные. Искусство не заставляет меня считать данный пейзаж за действительную местность, данное изображение человека - за действительного человека, религия же хочет, чтобы я данную картину принимал за действительное существо. Простая точка зрения художника усматривает в древних статуях богов лишь произведения искусства; религиозная же точка зрения язычников в этих произведениях искусства, в этих статуях видела богов, действительные, живые существа, для которых они делали все, что постоянно делали для почитаемого и любимого действительного существа (17). Они привязывали изображения богов для того, чтобы они не убежали, они одевали и украшали их; угощали их дорогими кушаньями и напитками, укладывали их на мягких застольных диванах - это делалось, по крайней мере, у римлян, с богами-мужчинами, богиням же не дозволялось лежать за столом, как когда-то и римлянкам, - их купали и умащали, снабжали всеми принадлежностями человеческого туалета и тщеславия, зеркалами, полотенцами, щетками, слугами и служанками, делали им по утрам туалет, как знатным господам, услаждали их зрелищами и другими развлечениями. Августин приводит рассказ Сенеки про одного старого и дряхлого комедианта, который ежедневно давал свое представление в Капитолии, точно он мог доставлять богам удовольствие, после того как люди уже давно им были пресыщены. Именно потому, что изображения богов или статуи назывались богами и были богами, - и скульптор или вообще тот, кто делал изображения, назывался теопойосом, то есть делателем богов; искусство скульптора называлось искусством делания богов.

То же, что мы видим здесь у образованнейших народов древности, мы встречаем и в настоящее время у народов некультурных - с той лишь разницей, что их боги и идолы не являют собой шедевров человеческого искусства, подобно греческим и римским. Так, например, остяки имеют своими идолами деревянные куклы с человеческими лицами. Большинство из них, однако, теперь христиане. "И этих своих идолов они снабжают нюхательным табаком и прилагают при этом немного мочалки, убежденные, что идол, понюхавши табак, заткнет по-остяцки нос этой мочалкой. Если случится, что проезжие русские похитят этот табак ночью, когда все спят, то на утро остяки дивятся, как мог идол употребить так много табаку" (Бастгольм, в указанном месте). Не только язычники, но и христиане были, и отчасти являются еще и до сих пор, почитателями изображении, и они считали и считают отчасти и до сих пор религиозные картины за действительные существа, даже за те самые предметы, которые на этих картинах представлены. Правда, ученые христиане отличали изображение от предмета; они говорили, что чтут только предмет через посредство изображения, а не самое изображение, чтут и молятся ему; но народ не считался с этим тонким различием. В греческой церкви, как известно, христиане в течение двух столетий даже вели друг с другом борьбу за и против почитания икон, пока, наконец, не победило почитание. Среди христиан особенно выделяются наши милые восточные соседи, русские, в качестве почитателей икон. "Каждый русский имеет обыкновенно медное изображение св. Николая или другого какого-либо святого в своем кармане. Всюду носит он его с собой. Иногда можно видеть, как солдат или крестьянин вынимает своего медного бога из кармана, поплюет на него, вытрет его рукой, вычистит, поставит перед собой, упадет перед ним на колени, бесчисленное число раз крестясь, вздохнет и сорок раз произнесет: "господи помилуй". Затем он своего бога кладет опять в карман и идет дальше". Далее, "каждый русский имеет у себя дома несколько икон, перед которыми он возжигает свет. Если муж ложится спать со своей женой, то он предварительно завешивает иконы платком. Русские публичные женщины так же почтительны к своим святым. Когда они принимают гостей и хотят им отдаться, то они раньше всего закутывают свои иконы и гасят зажженные перед ними свечи" (Штейдлин, Сборник по истории религий). Мы видим, заметим кстати, на этом примере, как легко человек обращается с моралью, исповедуя религию, с упразднением которой обычно предполагают и упразднение морали, как будто мораль не имеет своих самостоятельных основ. Ему достаточно всего только завесить изображение своего бога; но ему достаточно, если он не хочет поступать так аляповато, как поступает русская публичная женщина и русский крестьянин, ему достаточно над божественным правосудием раскинуть только плащ христианской любви, божественного милосердия, чтобы беспрепятственно делать то, что ему заблагорассудится.

Я привел эти примеры поклонения иконам только для того, чтобы на них показать различие между искусством и религией. Обоим им обще то, что они создают изображения - поэт создает образы из слов, живописец - из красок, скульптор-из дерева, камня, металла, - но художник, если в его дело не вмешивается религия, ничего другого не требует от своих изображений, как только того, чтобы они были верны и прекрасны; он дает нам видимость действительности; но он эту видимость действительности не выдает за действительность. Религия же, напротив того, обманывает человека или, вернее, человек обманывает себя сам в религии; ибо она выдает видимость действительности за действительность; она делает из изображения живое существо, существо, которое, однако, живет лишь в воображении; в действительности же изображение есть только изображение, - существо, которое именно поэтому есть божественное существо и божественным называется. Ибо самая сущность бога заключается в том, что он есть созданное воображением, недействительное, фантастическое существо, одновременно предполагаемое существом реальным, действительным. Религия не требует поэтому от своих изображений, подобно искусству, чтобы они были верны, соответствовали изображаемому предмету и были прекрасны; наоборот, истинно религиозные изображения - самые некрасивые, безобразные. До тех пор, пока искусство служит религии, а не принадлежит самому себе, оно создает постоянно произведения, не могущие еще претендовать на название произведений искусства, как это доказывает история греческого и христианского искусств. Религия больше требует от своих изображений, чтобы они были полезны человеку, Чтобы они помогали ему в нужде; поэтому - так как ведь только живые существа могут помогать - она придает своим изображениям жизнь и притом человеческую жизнь не только по видимости, по фигуре, как это делает художник, а и на деле, то есть придает им человеческое чувство, человеческие потребности и страсти, приносит сама им в дар пищу и питье. Как, впрочем, ни бессмысленно, что остяк ждет помощи от идола, который всем, что он имеет и что он собой представляет, обязан добродушию и силе воображения, ограниченности и невежеству остяка, что вообще человек ждет помощи от картин и статуй, - в основании этой бессмыслицы лежит, однако, тот смысл, что, собственно говоря, только человек может помочь человеку, что бог, для того, чтобы помочь человеку, должен иметь человеческие чувства и, следовательно, человеческие потребности, ибо иначе он не будет иметь и сочувствия к человеческой нужде. Кто никогда не испытал, что такое голод, не поможет и в нужде голодающему. Но то, что имеет силу помочь, имеет силу и вредить. Религия, стало быть, в отличие от искусства, рассматривает изображения, создаваемые ею, как предметы чувства зависимости, как существа, которые имеют силу приносить пользу и вред, как существа, которым человек поэтому возносит хвалы и приносит жертвы, перед которыми он падает на колени, которым он молится, чтобы расположить их к себе.

Я привел, однако, примеры поклонения иконам не для того, чтобы показать на них различие между искусством и религией только применительно к так называемым идолопоклонническим религиям; я привел их, потому что в них наглядным, доступным чувствам образом дает себя знать как сущность религии вообще, так и сущность христианской религии. Человеку приходится постоянно отправляться от чувственного, как от самого простого, бесспорного и явственного, и уже отсюда переходить к предметам сложным, абстрактным, удаленным от глаза. Различие между христианской религией и языческой заключается лишь в том, что изображения христианской религии, по крайней мере там, где она сохраняет свое отличие от язычества, где она сама не языческая и языческой не делается, являются не каменными, металлическими, деревянными или красочными изображениями, а изображениями духовными. Христианская религия опирается не на чувства, а - как я говорил мимоходом в одной из своих первых лекций - на слово, на слово божие, как называли Библию древние верующие христиане, которую они, как особое откровение божие, противопоставляли природе;

не на силу чувственности, как язычники, которые силе чувственной любви и деторождения приписывали бытие, сотворение мира, а на силу слова; бог сказал; "да будет свет, - и был свет", да будет мир, - и был мир. "Слово божие, - говорит Лютер, - есть, следовательно, драгоценный, дорогой дар, который бог настолько высоко ценит и чтит, что он даже и небо, и землю, солнце, луну и звезды за ничто ставит по сравнению с этими словами, ибо, ведь, словом созданы все творения". "Небо и земля прейдут, но мои слова не прейдут". Или, так как слово (субъективно для человека) имеет своим посредником слух, то можно сказать, как я уже раньше мимоходом заметил, что христианская религия опирается также на чувство, но только на слух. "Отыми слово, - говорит Кальвин в своем "Учении о христианской религии", - и не останется веры". "Хотя человек, -говорит он же, - и должен серьезно обращать свой взор на созерцание божьих творений (то есть природы), но прежде всего и в особенности должен он устремить свои уши для восприятия слова, ибо образ божий, запечатленный в чудесной форме мира, недостаточно действенен". Именно поэтому и ратует Кальвин против всякого телесного изображения бога, ибо величие его не может быть уловлено глазом, и отвергает положение, высказанное вторым Никейским собором, гласящее, "что бог познается не через одно лишь выслушивание слова, но и через созерцание изображений. Корнелий Агриппа фон Неттесгейм говорит в своем сочинении о недостоверности и тщете наук: "Мы (а именно, христиане) не должны учиться из запрещенной книги изображений, но из книги божией, которая есть книга священного писания. Кто, следовательно, хочет познать бога, пусть не ищет его в изображениях живописцев и скульпторов, а изучает, как говорит Иоанн, в писании, ибо оно свидетельствует о нем. Те же, кто не могут читать, должны слушать слово писания, ибо вера их, как говорит Павел, идет от слуха. И Христос говорит у Иоанна: - мои овцы слушают мой голос". "Слово божие, - говорит Лютер в своем толковании 18-го псалма, - есть такое слово, что если не закрыть все другие чувства и не внимать ему одним слухом и с верой, то его нельзя восприять".

Поэтому христианская религия устраняет чувства, кроме слуха, не делая их предметом своего почитания. Напротив того, языческий бог есть предмет и других, даже низших чувств: языческий бог, который имеет свое бытие в деревянных, каменных, красочных изображениях, который открывается и является человеку, тот может быть даже осязаем руками, но именно поэтому может быть разрушен и разбит; язычники сами разбивали своих богов и бросали их в ярости в грязь, если считали себя ими обманутыми, если не получали от них помощи. Короче говоря: языческий бог, как телесная вещь, подвержен всем возможным капризам природы и человеческого мира. Отцы церкви смеялись над язычниками за то, что те почитают за богов существа и вещи, к которым даже ласточки и другие птицы имеют так мало уважения, что их пачкают своим пометом. Христианский же бог, наоборот, не есть такое хрупкое и подверженное разрушению, такое ограниченное в своем местопребывании, запертое или могущее быть запертым в храме существо, как каменный или деревянный бог язычников; ибо он есть только словесное и мысленное существо. Слово же я не в состоянии разбить, не могу запереть его в храм, не могу его видеть глазами, осязать руками; слово есть бестелесное, духовное существо. Слово есть нечто всеобщее; слово "дерево" означает и обнимает собой все деревья - грушевые, буковые, ели, дубы - баз различия, без ограничения; но телесная, чувственная вещь, почитаемая язычником, есть нечто ограниченное и находится только в этом месте, но не в другом. Христианский бог есть поэтому существо всеобщее, вездесущее, неограниченное, бесконечное; но все эти свойства применимы и к слову. Короче говоря, сущность христианского, духовного бога, как существа, которое не может быть воспринято чувствами, которое обнаруживает свою настоящую сущность не в природе или искусстве, а в священном писании, являет нам собой не что иное как сущность слова. Или, иначе выражаясь: различия между христианским богом и языческим сводятся лишь к различию между словом и чувственными веществами, из которых состоит языческий бог. Поэтому из христианского и еврейского бога, строго говоря, не вытекает искусства, ибо всякое искусство чувственно; самое большее, что вытекает, - это поэзия, находящая свое выражение в слове, но отнюдь не живопись и не скульптура. Наш законодатель, говорит ученый иудей Иосиф, запретил нам делать изображения, потому что он искусство делать изображения считает за нечто, не приносящее пользы ни богу, ни человеку. Но там, где бог человека не должен и не может быть представлен чувственно, в виде изображения, где чувственность исключена из всего того, что достойно почитания, из божественного, из высшего, там и искусство не в состоянии достигнуть наивысшего, там оно и вообще не может процветать, или может процветать только в противоречии с религиозным принципом. Тем не менее, однако, и христианский бог есть тоже продукт силы воображения, есть изображение, как и языческий бог, только изображение духовное, неосязаемое, изображение, каким является слово. Слово, имя есть продукт силы воображения - разумеется, действующей разумно согласно чувственным впечатлениям, - есть изображение предмета. В речи человек подражает природе; звук, интонация, шум, производимый предметом, есть первое, что человек подхватывает у природы, что он делает отличительным признаком, или знаком, при посредстве которого он представляет себе предмет и которым он его называет. Впрочем, это сюда не относится. В христианстве речь идет не о слове, как о выражении, изображении внешнего, а как о выражении, изображении внутреннего.

Следовательно, так как христианский бог раскрывается и высказывается не в изображениях из камня или дерева, а также и не непосредственно в природе, а стало быть, не представляет собой ничего телесного, чувственного, а есть нечто духовное, слово же есть то же изображение, то отсюда вытекает, что и христианский, даже рационалистический, бог есть изображение силы воображения, а значит - если поклонение изображениям есть поклонение идолам, то и духовное поклонение богу христиан есть идолопоклонство. Христианство упрекало язычество в идолопоклонстве; протестантизм упрекал в идолопоклонстве католицизм, древнее христианство, а теперь рационализм упрекает в идолопоклонстве протестантизм, по крайней мере протестантизм старый, ортодоксальный, потому что он почитал за бога человека, а стало быть, изображение бога, - ибо человек ведь есть такое изображение - вместо самого оригинала, вместо настоящего существа. Я же иду еще дальше и говорю: и рационализм, да и всякая религия, всякая религиозная разновидность, возглавляемая богом, то есть существом недействительным, от действительной природы, от действительного человеческого существа произведенным и от них отличным, и делающая его предметом своего поклонения, есть поклонение изображениям и, следовательно, идолопоклонство, если вообще поклонение изображениям есть, как сказано, идолопоклонство. Ибо не бог создал человека по своему образу, как значится в Библии, но человек создал бога по своему образу, как я показал это в "Сущности христианства". И рационалист, исповедующий так называемую веру в мысль или разум, создает бога, которого он почитает, по своему образу; живой прообраз, оригинал рационалистического бога есть рационалистический человек. Всякий бог есть существо, созданное воображением, образ, и притом образ человека, но образ, который человек полагает вне себя и представляет себе в виде самостоятельного существа (18). Подобно тому как человек сочиняет себе богов не для того, чтобы сочинять, подобно тому как его религиозная поэзия или фантазия не является незаинтересованной, бескорыстной, так не является она и безмерной, и неограниченной, но ее закон, ее мера есть человек. Ведь сила воображения устремляется сообразно существенным свойствам человека; мрачный, боязливый, всего пугающийся человек рисует себе в своем воображении страшные существа страшных богов; жизнерадостный, веселый человек, напротив того, рисует и веселых, приветливых богов. Как различны люди, так же различны создания их воображения, их боги; правда, можно сказать и наоборот: сколь различны боги, столь же различны и люди.

ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ ЛЕКЦИЯ.

Прежде, чем продолжать тему вчерашней лекции, я должен предупредить одно возможное недоразумение, которого я вчера только потому не коснулся, что не хотел прерывать хода моего изложения. Я сказал, что как боги, предметы языческой веры, так и предметы веры христианской являются продуктами воображения. Отсюда можно заключить и на самом деле заключали, что библейская история как Ветхого, так и Нового завета есть чистейшая басня, чистейшее измышление. Но этот вывод ни в коем случае не оправдывает себя, ибо я утверждаю лишь, что предметы религии в том виде, в каком они являются ее предметами, суть существа, созданные воображением, а не то, что эти предметы сами по себе - вымыслы. Так же мало, как из утверждения, что Солнце, каким его себе представляет языческая религия, а именно личным, божественным существом, а стало быть, из утверждения, что Солнце-бог есть воображаемое существо, следует, что и само Солнце есть воображаемое существо, так же мало из утверждения, что Моисей, как его представляет иудейская история религии, что Христос, как его изображает христианская религия и история религии Нового завета, являются существами, созданными воображением,-можно заключать, что Моисей и Иисус как таковые не были историческими личностями. Ибо между личностью исторической и религиозной то же различие, как между естественным предметом как таковым и им же, каким его представляет себе религия. Религия ничего не создает из себя, иначе мы должны были бы верить в творчество из ничего, фантазия загорается лишь от естественных и исторических предметов. Как кислород не создает без горючего вещества огня, поражающего глаз (19), так и воображение без соответствующего материала не создает своих религиозных и поэтических фигур. Но историческая личность в том виде, как она является предметом религии, - уже более не историческая, а переделанная воображением личность. Я не отрицаю, следовательно, что был Иисус, была историческая личность, которой христианская религия обязана своим происхождением, я не отрицаю, что он пострадал за свое учение. Но я отрицаю, что этот Иисус был Христом, богом или сыном божиим, рожденным от девы, чудотворящим существом, что он исцелял больных одним своим словом, укрощал бури простым повелением, мертвых, уже близких к разложению, пробуждал и сам был пробужден от смерти, короче, я отрицаю, что он был таким, каким его представляет Библия; ибо в Библии Иисус - не предмет простого исторического рассказа, а предмет религии, следовательно, не историческая, а религиозная личность, то есть существо, переделанное и преобразованное в существо воображения и фантазии. И неразумно или, по меньшей мере, бесплодно стремление отделить историческую истину от прибавок, искажений и преувеличений, сделанных силой воображения. У нас для этого нет исторических средств. Христос, как он изображается библейским преданием - а мы не знаем другого, - есть и остается созданием человеческого воображения.

Но сила воображения, которая творит богов человека, связана первоначально с природой; явления природы, а именно те явления, от которых человек больше всего себя чувствует и сознает зависимым, и являются как раз теми, которые производят наибольшее впечатление на воображение, как я это показал на первых лекциях. Что такое жизнь без воды, огня, земли, солнца, луны? Да и какое же впечатление производят эти предметы на теоретическую способность, на фантазию! И прежде всего действует глаз, которым человек созерцает природу, а не разум, производящий опыты и наблюдения, действует исключительно сила воображения, фантазия, поэзия. Но что делает фантазия? Она творит все по образу человека; она делает природу изображением человеческого существа. "Всюду,- прекрасно говорит Б. Констан в своем сочинении "О религии", - где есть движение, дикарь видит и жизнь; катящийся камень кажется ему либо бегущим от него, либо его преследующим; бушующий поток бросается на него;

какой-нибудь разгневанный дух живет в пенящемся водопаде; воющий ветер есть выражение страдания или угрозы;

эхо от скалы - пророчествует или дает ответ, и когда европеец показывает дикарю магнитную стрелку, то тот видит в ней существо, уведенное из своего отечества, существо, которое жадно и боязливо стремится к желанным предметам". Поэтому человек обожествляет лишь тем пли лишь потому природу, что он ее очеловечивает, то есть он обожествляет самого себя, обожествляя природу. Природа дает лишь материал, вещество для бога; но форму, преобразующую это сырое вещество в человекоподобное и потому божественное существо, душу, - доставляет фантазия. Различие между язычеством и христианством, между политеизмом и монотеизмом лишь то, что политеизм делает отдельные фигуры и тела природы богами, и именно поэтому принимает чувственное, действительное, индивидуальное существо человека - разумеется, бессознательно - за образец и масштаб, соответственно которому фантазия очеловечивает и обожествляет предметы природы. Как человек есть телесное индивидуальное существо, так и боги политеиста являются телесными, индивидуальными существами; у него поэтому бесчисленное множество богов; у него столько же богов, сколько он замечает различных родов существ в природе. Но он идет даже дальше: он обожествляет даже отдельные разновидности. Разумеется, и это обожествление, эта религиозная схоластика связаны, главным образом, с вещами, имеющими величайшую важность для эгоизма человека; ибо именно у таких предметов человек внимательно подмечает все, своим взором следит за малейшими различиями и затем обожествляет своей фантазией. Чудесный пример этого дают нам римляне. Они имели, например, отдельных богов для каждой стадии развития, через которые с начала и до конца проходят полезнейшие для человека растения, как, например, разные виды хлеба, - для стадии прорастания, для стадии образования колоса, для стадии наливания почки, короче говоря, для каждой бросающейся в глаза, различаемой ступени роста растения. Так, они имели и для детей множество богов: богиню Natio - для рождения, богиню Educa - для еды, богиню Potina - для питья детей, бога Vagitanus - для детей кричащих и плачущих, богиню Cunina - для находящихся в колыбели, богиню Rumia - для кормящихся грудью.

Монотеист, наоборот, исходит не от действительного, чувственного человека, являющегося живым, отдельным существом, он идет изнутри наружу, он исходит от духа человека, духа, который выражается в слове, который одним лишь словом производит действие, чье простое слово способно творить. Человек, стоящий над другими, как их господин, которому они повинуются, повелевает ведь миллионами одним простым словом; ему стоит лишь приказать, чтобы его воля была исполнена другими, ему подчиненными слугами. Через посредство простого слова действующие и творящие дух и воля человека, а именно человека, деспотически, или монархически, повелевающего, есть, следовательно, то, из чего исходит монотеист, есть прообраз его фантазии, его воображения. Политеист косвенно обожествляет человеческий дух, человеческую фантазию, ибо ведь предметы природы превращаются для него в богов лишь при помощи фантазии, монотеист же обожествляет прямо, непосредственно. Монотеистический или христианский бог поэтому есть, что и надлежало доказать, в такой же мере продукт человеческой фантазии, такой же образ человеческого существа, как и политеистический, с той лишь разницей, что человеческое существо, сообразно которому христианин мыслит и творит своего бога, не есть существо осязаемое, существо уловимое, могущее быть представленным в очертаниях статуи, картины. Христианский и иудейский бог не поддается изображению; да и кто может составить себе телесный образ духа, воли, слова? Различие между монотеизмом и политеизмом заключается далее в том, что политеизм имеет своей отправной точкой и основанием чувственное воззрение, представляющее нам мир во множестве его существ, монотеизм же исходит от связи, от единства мира, от мира, каким его человек приводит к единству в своем мышлении и воображении. Есть лишь один мир и, следовательно, лишь один бог, говорит, например, Амвросий. Многие боги создания воображения, непосредственно примыкающего к чувствам; единый бог есть создание воображения, отвлеченного от чувств, связанного со способностью к абстракции. Чем больше человек находится во власти воображения, тем чувственнее его бог; так же и единый бог; чем больше человек привык к отвлеченным понятиям, тем его бог менее чувственный, более отвлеченный, хитроумный. Различие между христианским богом в том виде, в каком он является предметом для рационалиста, подвергающего свою веру размышлению, и в том виде, в каком он является предметом для правоверного христианина, заключается лишь в том, что бог рационалиста есть существо более хитроумное, отвлеченное, не чувственное, чем существо мистика или правоверного, заключается лишь в том, что рационалист силу своего воображения определяет силой абстракции, отдает первую во власть второй; старовер же дает воображению преодолеть свою силу отвлечения или способность понимания, преодолеть и властвовать над ними. Или иными словами: рационалист определяет или, лучше, ограничивает веру разумом, - ведь - это разум, который мы обозначаем и выражаем в обыденной речи и в обыденном мышлении как способность образовывать понятия, - а правоверный властвует над разумом при посредстве веры. Бог староверов может все, и на самом деле делает то, что противоречит разуму; он может все, что представляет себе возможным неограниченное воображение веры,- а для веры нет ничего невозможного, - то есть этот бог осуществляет то, что верующий воображает; он есть лишь осуществленная, опредмеченная неограниченная сила воображения человека, цельно верующего. Рационалистический бог, наоборот, ничего не может и ничего не делает такого, что противоречило бы разуму рационалиста или, вернее, силе веры и воображения, ограниченной рационалистическим разумом.

Тем не менее, рационализм есть также поклонение изображениям и идолопоклонство, если поклонение изображениям равносильно идолопоклонству; ибо так же, как подлинный, чувственный идолопоклонник принимает чувственное изображение за бога, за действительное существо, точно так же и рационалист считает своего бога, создание своей веры, своей силы воображения и своего разума за действительное существо, живущее вне человека. Он приходит в бешенство и впадает в фанатизм старой веры, если у него оспаривается бытие бога или - что то же - его бога, ибо каждый считает за бога лишь своего бога, - если ему хотят доказать, что его бог есть лишь субъективное, то есть воображаемое, представленное, измышленное существо, что его бог есть лишь изображение его собственного, рационалистического существа, ограничивающего силу воображения силою абстракции, веру - мышлением. Однако довольно пока что говорить о различии между рационалистами и ортодоксами, к которому мы еще позже вернемся.

Я должен, однако, вставить еще одно замечание. Я не различал, противопоставляя друг Другу язычество и христианство, веру во многих богов и веру в единого бога, я не различал между предметом языческой религии в том виде, в каком он является предметом природы, и в том, в каком он является предметом искусства; я одинаково говорил: бог язычества есть эта природа, это изображение, это дерево. Об этом скажу теперь вот что. Я говорил:

сила воображения делает тела природы, солнце, луну и звезды, растения, животных, огонь, воду человеческими личными существами, но сообразно различным действиям и впечатлениям, которые производят предметы природы, она очеловечивает, олицетворяет различно. Небо, например, оплодотворяет землю дождем, освещает солнцем, оживляет теплотою. Человек представляет себе поэтому в своем воображении землю, как существо воспринимающее, женское, небо - как существо оплодотворяющее, мужское. Религиозное искусство не имеет другой задачи, как чувственно, наглядно представить предметы природы или причины природных явлений и природных действий, какими их человек в своем религиозном воображении рисует, - другой задачи, как осуществить создания религиозного воображения. То, во что человек верит, внутренне себе представляет, внутренне считает действительным, он хочет также и видеть вне себя, как нечто действительное. При помощи искусства - разумеется, религиозного искусства - хочет человек дать существование тому, что не имеет существования; религиозное искусство есть самообман, самообольщение человека; он хочет себя уверить при его помощи, что есть то, чего нет, подобно тому, как это делают верующие в бога философы, желающие нас заверить при посредстве своих искусственных доказательств бытия божия, что бог действительно есть, что действительно вне нас существует то, что есть только в нашей голове. Что же, следовательно, есть то, чему искусство хочет дать существование? Есть ли это солнце, есть ли это земля, есть ли это небо, воздух, как причина молний и грома? Нет, эти предметы существуют, - и что за интерес был бы для человека, а особенно религиозного человека, изображать солнце, каким оно является нашим чувствам? Нет! Религиозное искусство хочет изображать не солнце, а бога солнца, не небо, а бога небес; оно хочет изображать лишь то, что фантазия вкладывает в чувственный предмет, что, стало быть, не существует чувственно; оно хочет лишь сделать доступным нашим чувствам небо, солнце, поскольку они мыслятся, как личные существа, солнце, поскольку оно является нечувственным, а фантастическим, воображаемым существом. Главное в художественном изображении бога есть его личность, его созданное фантазией человекоподобное существо, второстепенное - природа; естественный предмет, хотя бог и является первоначально лишь его олицетворением, служит лишь средством обозначения этого бога и придается ему как атрибут. Так, бог неба и грома, Зевс в греческой религии, хотя первоначально, как и во всех естественных религиях, он представлял одно с громом и молнией, изображается держащим в руке королевский скипетр или пылающую стрелу молнии. Первоначальное существо бога грома - природа низведено, стало быть, до роли простого орудия лица. Тем не менее, однако, между небом как существом природы, и богом неба, представленным в произведении искусства, имеется то равенство или единство, что оба они существа чувственные, телесные;

но небесный бог таков лишь в воображении, так что по сравнению с богом, по крайней мере не являющимся чувственным существом, различие между предметом искусства и природой отпадает, или по крайней мере не было необходимости это различие выдвигать. Однако вернемся опять к нашему предмету.

Я утверждал, что сила воображения есть существенный орган религии; что бог есть воображаемое, образное существо и притом он есть образ человека; что и предметы природы, человекоподобные существа, если они рассматриваются с религиозной точки зрения, являются именно в силу этого образами человека, что и духовный бог христиан есть лишь силою воображения человека созданное, вне человека проектированное и представленное, как самостоятельное, действительное существо, как изображение человеческого существа, - что, следовательно, предметы религии, разумеется в том виде, в каком они являются ее предметами, не существуют вне воображения. Против этого утверждения верующие, особенно теологи, ужасно протестовали и восклицали: возможно ли, что простым воображением является то, что доставляет так много утешения людям, ради чего миллионы людей даже жертвовали жизнью? Но это совсем не доказательство действительности и истинности этих предметов. Язычники также считали своих богов действительными существами, приносили им в жертву целые гекатомбы, даже жизнь свою или других людей, и все-таки христиане теперь считают, что эти боги были лишь вымышленные, воображаемые существа. Что настоящее время считает за действительность, то будущее признает фантазией, воображением. Наступит время, когда будет так же общепризнано, что предметы христианской религии были лишь фикциями, как теперь это общепризнано относительно богов язычества. Только эгоизм человека полагает своего бога за истинного, а богов других народов за воображаемые существа. Сущность силы воображения - там где ей не выступают в противовес чувственные воззрения и разум, - заключается именно в том, что она заставляет казаться человеку действительным то, что она ему представляет.

Какую власть над человеком проявляет воображение, это могут наглядно показать примеры из жизни так называемых диких народов. "Дикари в Америке и Сибири не предпринимают никакого путешествия, не совершают никакого обмена, не заключают никакого договора, если они не побуждаются к этому своими снами. Самое ценное, что у них есть, то, что они, не задумываясь, защищали бы ценой жизни, они отдают, доверившись сну. Камчадалки отдаются без сопротивления тому, кто уверит их в том, что во сне обладал ими. Один ирокезец видел сон, что ему отрезали руку, и он ее себе отрезал; другой, что он убил своего друга, и он его убил" (Б. Констан, указанное сочинение). Может ли власть воображения быть доведена до высшей степени, чем здесь, где виденная во сне потеря руки делается основой и законом действительной потери; где виденное во сне воображаемое убийство друга делается основой и законом действительного убийства, где, стало быть, простому сну приносят в жертву свое тело, свои руки, своего друга? (20) Как для дикарей в настоящее время, так и для древних народов сон имел значение божественного существа, откровения, явления бога. Даже христиане отчасти и теперь считают сны за божественные внушения. Но то, в чем бог являет свое откровение, в чем он себя проявляет, есть не что иное, как его существо. Поэтому бог, который являет свое откровение во время сна, есть не что иное, как существо сна. Но что же такое существо сна? Не ограниченная законами разума и чувственного воззрения, необузданная сила воображения или фантазия. Следует ли из того, что христиане давали себя преследовать за предметы своей веры, приносили им в жертву свое имущество и кровь, следует ли их истинность и действительность? Нисколько. Так же мало, как из того, что ирокез в угоду своему сну отсечет себе руку, следует, что он эту руку действительно потерял во сне; также мало вообще истинность снов вытекает из того, что человек, который дает над собой власть снам, приносит им в жертву истину разумного чувственного воззрения.

Я привел сны, лишь как чувственные очевидные примеры религиозной власти воображения над человеком. Но я утверждал также, что сила воображения религии не есть свободная сила художника, но что она имеет практическую эгоистическую цель, или что сила воображения религии имеет свои корни в чувстве зависимости, что религиозная сила воображения держится главным образом за предметы, возбуждающие в человеке чувство зависимости. Чувство зависимости человека не стоит, однако, в связи с определенными только предметами. Как сердце находится постоянно в движении, непрерывно бьется, так же точно никогда в человеке, а именно в человеке, над которым властвует сила воображения, не замирает чувство зависимости, ибо при каждом шаге, который он делает, его может постигнуть беда, каждый предмет, как бы он ни был незначителен, может угрожать ему смертью. Это чувство страха, эта неизвестность, эта всегда сопровождающая человека боязнь несчастий есть корень религиозной силы воображения; и так как религиозный человек все беды, его постигающие, приписывает злым существам или духам, то страх перед привидениями и духами есть сущность религиозной силы воображения, по крайней мере у необразованных людей и народов. Чего человек боится, чего он пугается, то сейчас же фантазия превращает в злое существо, или, наоборот, что ему фантазия рисует как злое, того он боится и стремится поэтому расположить к себе при помощи религиозных средств или обезвредить. Так, например, у чиккитов в Парагвае, как это значится в "Истории Парагвая" Шарлевуа, "не найдено явственного следа религии, однако они боялись демонов, которые, как они говорили, имели обыкновение являться им в ужасающих образах. Свои празднества и пирушки они начинали с того, что призывали демонов не мешать их веселью". Таитяне верят в то, что если кто ударится ногою о камень и ему станет больно, то это сделал один из Эатуа или сам Эатуа, то есть бог, так что про них, как это значится в третьем и последнем путешествии Кука, "можно буквально сказать, что они при своей религиозной системе ступают всегда по заколдованной почве". Так и ашантии в Африке, если они ночью в темноте оступятся о камень, верят, что злой дух спрятался в камне, чтобы им причинить боль ("Ausland", 1849, май). Так фантазия превращает камень, о который человек по своей неосмотрительности споткнулся, в дух или в бога! Но как легко повторно спотыкается человек! На каждом шагу может приключиться с ним это несчастье. Поэтому человек, находящийся во власти своего чувства и воображения, постоянно видит себя окруженным злыми духами! Так, у североамериканских индейцев достаточно, чтобы у кого-нибудь заболели зубы или голова, чтобы это сейчас же означало, что "духи недовольны и хотят, чтобы с ними примирились" (Хеккевельдер, "Известия об истории, обычаях и нравах индейских племен"). Особенно выделяются своим страхом перед духами и привидениями народы Северной Азии, исповедующие так называемое шаманство, религию, которая состоит не в чем ином, как "в боязни духов, изгнании духов и заклинании духов"; они живут в непрестанной борьбе "с враждебными духами, которые бродят по пустыне и по далеким снежным полям" (Штур, "Религиозная система языческих народов Востока"). Но не одно шаманство, как это также говорит Штур, имеет свои корни в этой вере в привидения, но более или менее религии всех народов. Особенно замечательно то, что рассказывают о североамериканских дикарях. "Как ни храбр, горд и как ни чувствует свою независимость североамериканский индеец, все же страх перед колдовством и волшебством делает его одним из самых пугливых и робких созданий", - говорит Хеккевельдер. "Невероятно, - продолжает он далее, какое влияние оказывает на настроение вера индейцев в колдовство. Они уже не те люди в тот момент, когда их воображение охвачено мыслью, что они заколдованы. Их фантазия тогда находится постоянно в действии, рисуя самые страшные и подавляющие образы". Страх перед колдовством есть не что иное, как страх перед тем, что может быть причинено несчастье злым существом так называемым сверхъестественным, колдовским образом. И это суеверие, это воображение так сильно у индейцев, что они часто под влиянием "простого воображения, что им причинен вред, что они околдованы, и на самом деле умирают" (21). Точно так же, как и Хеккевельдер, высказывается и Вольней о североамериканских дикарях в своем описании Северной Америки: "Страх перед злыми духами есть одно из самых распространенных и мучительных представлений; их самые бесстрашные воины в этом пункте подобны женщинам и детям; сон, какое-нибудь ночное видение в кустах, неприятный крик пугают их". Точно так же, как у названных народов, мы находим и у христиан самые преувеличенные представления о бедах и смертельных опасностях и описания ими опасностей, которые преследуют человека на всех путях и которые их религиозная фантазия представляет им как действия враждебного человеку злого существа или духа, дьявола, Действия, которые могут быть устранены лишь противодействием доброго, к человеку благосклонною и всемогущего бога.

Боги, следовательно, - создания фантазии, но создания фантазии, находящиеся в самой тесной связи с чувством зависимости, с человеческой нуждой, с человеческим эгоизмом, создания фантазии, которые в то же время являются существами, созданными чувством, существами или созданиями аффектов, в особенности страха и надежды. Человек требует от богов, как я уже это говорил при описании религиозного поклонения изображениям, чтобы они ему помогали, если он их представляет себе добрыми существами, чтобы они ему не вредили, по крайней мере не мешали его планам и радостям, если он их представляет себе злыми. Религия поэтому есть не только дело воображения, фантазии, не только дело чувства, но также и дело желания, стремления человека и его потребности устранять неприятные чувства и создавать себе приятные, получать то, чего у него нет, но что ему хотелось бы иметь, а удалять то, что он имеет, но чего иметь он не хотел бы, как, например данную беду или данный недостаток, - короче говоря, она есть выражение стремления человека освободиться от бед, которые у него есть, или которых он опасается, и получить то добро, которое он желает, которое ему рисует его фантазия,она есть выражение так называемого стремления к счастью.

ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ ЛЕКЦИЯ.

Человек верит в богов не только потому, что у него есть фантазия и чувство, но также и потому, что у него есть стремление быть счастливым. Он верит в блаженное существо не только потому, что он имеет представление о блаженстве, но и потому, что он сам хочет быть блаженным; он верит в совершенное существо потому, что он сам хочет быть совершенным; он верит в бессмертное существо потому, что он сам не желает умереть. То, чем он сам не является, но чем он хотел бы быть, это он представляет себе имеющимся в своих богах; боги - это желания людей, которые мыслятся как осуществленные в действительности, которые превращены в действительные существа; бог есть стремление человека к счастью, нашедшее свое удовлетворение в фантазии. Если бы человек не имел желаний, то он, несмотря на фантазию и чувство, не имел бы ни религии, ни богов. И сколь различны желания, столь же различны и боги, а желания столь же различны, сколь различны сами люди. Кто предметом своих желаний не имеет мудрости и рассудительности, кто не хочет быть мудрым и рассудительным, тот не имеет и богини мудрости предметом своей религии. Мы должны по этому случаю опять восстановить в своей памяти то, что было сказано в первых лекциях, а именно, что для того чтобы понять религию, мы должны при ее объяснении избегать всяких односторонних, ограниченных оснований или не уделять этим основаниям иного места в религии, чем то, которое они занимают в ней в действительности. Поскольку боги являются силами и притом первоначально силами природы, которые человеческое воображение переделало в человекоподобные существа, человек падает перед ними ниц; он чувствует перед ними свое ничтожество; они - предметы его чувств ничтожества, страха, почтения, изумления, удивления, страшные или чудесные, величественные существа, производящие на человека все то впечатление, которое вообще на него производит существо или образ, наделенный волшебными силами фантазии; поскольку же они силы, исполняющие желания людей, дающие человеку то, чего он хочет и в чем он нуждается, они предметы человеческого эгоизма. Короче говоря, религия имеет по существу одну практическую цель и основание; стремление, из которого исходит религия, ее последнее основание есть стремление к счастью, и если это стремление представляет собой нечто эгоистичное, то, стало быть, - эгоизм. Кто этого не замечает или это оспаривает, тот слеп, ибо история религии подтверждает это на каждой своей странице, она подтверждает это и на низших, и на высших стадиях религии. Пусть вспомнят при этом те свидетельства, которые в одной из прежних лекций я приводил из христианских, греческих и римских писателей. Этот пункт практически и теоретически самый важный, ибо если доказано, что бог обязан своим существованием лишь стремлению человека к счастью, но что религия удовлетворяет это стремление лишь в воображении, то необходимым следствием этого является то, что человек ищет удовлетворения этого стремления иным способом, чем религия, другими, не религиозными средствами. Вот еще несколько подтверждающих примеров.

Тогда как прежде моя задача заключалась в том, чтобы доказать, что любовь к себе есть последнее основание религии, - теперь моя задача более определенная: доказать, что религия имеет своей целью человеческое счастье, что человек почитает богов и молится им только для того, чтобы они исполнили его желания, чтобы он стал через них счастлив. "Просите, - говорится в Библии, - и дано будет вам; ибо всякий просящий получает. Есть ли между вами такой человек, который, когда сын его попросит у него хлеба, подал бы ему камень? Итак, если вы, будучи злы, умеете даяния благие давать детям вашим, тем более отец ваш небесный дает блага просящим у него". "Если бы, следовательно, кто-либо мог, - говорит Лютер в своем собрании церковных проповедей, - взять у самого бога мужество, дабы возыметь по отношению к нему дерзание и сказать ему от всего сердца: ты - мой дорогой отец, - чего бы он только не мог попросить? и в чем бы бог ему мог отказать? его собственное сердце скажет, что должно быть так, как он просит". Бог, таким образом, представляется в виде существа, исполняющего желания, выслушивающего просьбы. Молятся для того, чтобы получить добро, чтобы быть избавленным "от опасностей, от нужды и от всякого рода невзгод". Но чем больше нужда, опасность, страх, тем сильнее дает себя знать и инстинкт самосохранения, тем живее желание быть спасенным, тем горячее молитва. Так, индейцы, как рассказывает в качестве очевидца Хеккевельдер в не раз уже упоминавшемся сочинении, обращаются при приближении бури или непогоды к Манитто воздуха (то есть к богу воздуха, к воздуху, представленному в виде личного существа), чтобы он отвратил от них все опасности; так чиппевеи на озерах Канады молятся Манитто вод, чтобы он предупредил слишком большое нарастание волн, пока они совершают переправу по воде. Так и римляне приносили жертвы бурям и морским волнам всякий раз, когда они отправлялись в море, Вулкану, богу огня, когда у них случался пожар, или чтобы пожара не было. Когда ленапы отправляются на войну, то они, по свидетельству Хеккевельдера, предварительно молятся и поют следующие строфы: "О, я, бедный, выступающий в поход против врага! И не знаю я, вернусь ли я обратно, чтобы порадоваться объятьям моих детей и жены. О, бедное создание, чья жизнь не от него зависит, которое не имеет власти над своим телом, которое, однако, все же пытается исполнить свой долг во имя благополучия своего народа! О, ты, великий дух, там, наверху, имей сострадание к моим детям и к моей жене! Предохрани, так чтобы им не пришлось по мне горевать! Дай успеха этому моему предприятию, чтобы я, мог убить моего врага и принести знаки победы домой, моей дорогой семье и моим друзьям, так, чтобы мы друг Другу порадовались. Имей сострадание ко мне и сохрани мою жизнь, и я принесу тебе жертву". В этой трогательной, простой молитве перед нами собраны воедино все указанные моменты религии.

Человек не имеет власти над успехом своего предприятия. Между желанием и его осуществлением, между целью и ее исполнением лежит целая пропасть всяких трудностей и возможностей, способных не дать этой цели осуществиться. Как бы ни был превосходен мой план сражения, всякие как природные, так и человеческие происшествия - ливень, поломка ноги, случайно запоздавшее прибытие вспомогательного корпуса и другие подобные случайности - могут погубить мой план. Человек поэтому заполняет своей фантазией эту пропасть между целью и ее выполнением, между желанием и действительностью, заполняет при посредстве существа, от чьей воли он мыслит зависимыми все эти обстоятельства и чье благорасположение ему стоит лишь вымолить, чтобы уверенно представить себе счастливый исход предприятия, исполнение своих желаний (22). Человек не располагает своей жизнью, по крайней мере, не располагает безусловно;

какая-нибудь внешняя или внутренняя причина, будь то разрыв малейшего сосуда в моей голове, может внезапно положить конец моей жизни, может, вопреки моему сознанию и воле, заставить меня расстаться с женой и детьми, с друзьями и родственниками. А между тем человек хочет жить; жизнь ведь есть совокупность всех благ! Человек превращает непроизвольно поэтому - в силу ли своего инстинкта самосохранения, или по причине любви своей к жизни - это желание в существо, которое может его исполнить, в существо, имеющее глаза, как и человек, чтобы видеть его слезы, и уши, как человек, чтобы слышать его жалобы; ибо природа этого желания не может выполнить; природа, какова она есть в действительности- не личное существо, у нее нет сердца, она слепа и глуха к желаниям и жалобам людей.

В чем может мне помочь море, если я его представляю себе как простое скопление водяных масс, короче говоря, как то, чем оно является в действительности, когда море для нас - просто предмет? Я могу лишь в том случае молить море, чтобы оно меня не поглотило, если я его представляю себе в виде личности, от чьей воли зависит движение моря, чью волю, чье настроение я поэтому могу склонить в свою пользу жертвами и почтительными подношениями, если, стало быть, я его представляю себе в виде бога. Поэтому отнюдь не только ограниченность человека, в силу которой он мыслит себе все на свой образец, отнюдь не его незнание только, незнакомство с тем, что такое природа, отнюдь не одна лишь его сила воображения, которая все олицетворяет; но также и душа, любовь к себе, человеческий эгоизм, или стремление к счастью, являются причиной того, что он действия и явления природы производит от желающих, духовных, индивидуальных человечески живых существ, все равно, принимает ли он существующими, когда верит во много богов, многие личные причины, или, при вере в единого бога, только одну природную причину, действующую сообразно своей воле и сознанию. Ибо только тем, что человек делает природу зависимой от бога, он делает природу зависимой от него самого, он себе природу подчиняет. "Может быть искуплена, - говорится в Овидиевых "Фастах", - молния Юпитера, может быть управляем гнев жестокого". Если какой-нибудь предмет природы, например море, является богом, если от его воли зависят столь опасные для человека бури и волнения моря, и воля морского бога при этом определяется в пользу почитающих его людей их молитвами и жертвами, - "дары побеждают даже богов", - то, стало быть, косвенно, то есть посредственно, движение моря зависит от человека; человек господствует над природой через бога или посредством бога. Так, некогда одна весталка, ложно обвиненная в смертоубийстве, взяла в руки решето и обратилась к Весте со словами:

"Веста! если я тебе постоянно служила непорочными руками, то сделай так, чтобы я этим решетом могла зачерпнуть воду из Тибра и принести к тебе в храм", - и сама природа послушалась, - как выражается Валерий Максим, смелых и необдуманных просьб жрицы, то есть вода, вопреки своей природе, не протекла сквозь решето. Так, солнце в Ветхом завете останавливается по молитве или приказу Иисуса Навина. Молитва или приказ не отличаются, впрочем, друг от друга существенно. Преодолей (или укроти, победи), говорит, например, у Виргилия божественная река Тибр Энею, гнев Юноны смиренными молитвами, преодолей, говорит ему там же Гелен, смиренными дарами могучую повелительницу.

Молитва есть лишь смиренное приказание, но приказание в религиозной форме. Современные теологи, правда, вытравили из Библии чудо приостановки солнца и объяснили это место поэтическим оборотом речи или еще, я уже не знаю, каким образом. Но есть еще много других, столь же удивительных чудес в Библии, и поэтому решительно все равно, сохранить ли вместе с верой это чудо или, не веруя, его устранить. Так же точно по молитве Ильи падает дождь. "Молитва праведного, - значится в Новом завете, - может многое. Илья молился, чтобы не было дождя, и дождя не было на земле в течение трех лет и шести лун. И он еще раз помолился, и небо послало дождь". И псалмопевец говорит: "Бог исполняет волю богобоязненных". "Бог, - говорит Лютер в своем толковании второй книги Моисея, касаясь этого места Библии, - бог делает так, как этого хочет тот, кто верует". И в настоящее время христиане молят во время длительной засухи о дожде, во время длительных дождей - о солнечном свете; они верят, следовательно, хотя они это в теории и отрицают, что, воля бога, от которого, как они думают, зависит все, определяется молитвой человека, даст ли бог дождь или солнечный свет, и притом вопреки естественному ходу вещей; ибо если бы они верили, что дождь и свет солнца тогда только приостанавливаются, когда это следует согласно природе, то они бы не молились, - молитва была бы глупостью, - нет! они верят, что молитвой можно властвовать над природой, что природу можно с помощью горячей молитвы подчинить человеческим желаниям и потребностям. Именно поэтому человеку, по крайней мере человеку, привычному к религиозным представлениям, то учение, которое природу понимает из нее самой, которое не делает мир или природу зависимыми от воли бога, существа, к человеку благоволящего, человекоподобного, кажется безотрадным и потому ложным учением; ибо, хотя теист в теории и предполагает ложность безотрадности и поступает так, как будто он ее отвергает только благодаря доводам разума, но все же на практике, то есть на деле, в действительности ложность выводится только из безотрадности; это учение потому отвергают как ложное, что оно безотрадно, то есть неприятно, не так удобно, не так льстит человеческому эгоизму, как противоположное учение, выводящее природу из существа, определяющего ход вещей согласно молитвам и желаниям людей. "Эпикурейцы, - уже говорит добродушный Плутарх в своем сочинении о невозможности счастливо жить, следуя Эпикуру, - уже тем самым наказаны, что они отрицают провидение и тем лишены отрады, которую дает вера в божественное провидение". "Какое успокоение, какая отрада, - говорит Гермоген у Плутарха в том же сочинении, заключается в представлении о том, что существа всезнающие и всемогущие так благосклонно ко мне относятся, что из-за заботы обо мне их глаз постоянно бдит надо мною как днем, так и ночью, что бы я ни делал, и что они подают мне всевозможного рода знаки, чтобы обнаружить передо мной исход каждого предприятия!" "Жить без бога, - рассуждает подобным же образом английский теолог Кедворт, - значит жить без надежды. Ибо какую надежду может возлагать человек на бесчувственную и безжизненную природу, или какое доверие к ней питать?" И приводит при этом изречение греческого поэта Лина: "На все можно надеяться (ни в чем не отчаиваться), ибо бог все делает с легкостью, для него ничто не служит препятствием".

Вера - представление, которого лишь потому придерживаются, если не на словах, то на деле, потому считают истинным, что оно утешительно, приятно, что оно льстит эгоизму, любви человека к себе; оно имеет также своим происхождением лишь чувство, лишь эгоизм, лишь себялюбие. По впечатлению, которое какое-либо учение производит на человека, можно с уверенностью судить о происхождении этого учения. На что какая-либо вещь, то есть в данном случае воображаемая, представленная вещь, оказывает действие, оттуда она и происходит. Что оставляет, как говорится, холодным, равнодушным сердце, то не имеет и своего основания ни в каком сердечном или эгоистичном интересе человека. Так вот таким-то представлением, соответствующим себялюбию человека, и является представление о том, что природа действует не с неизменной необходимостью, но что выше необходимости природы стоит существо, любящее человека, человекоподобное, существо с волей и разумом, руководящее и управляющее природой так, как это полезно человеку, берущее человека под свою особую защиту, оберегающее человека от опасностей, которые ему в любой момент угрожают со стороны природы, действующей беспощадно и слепо. Я выхожу на воздух; в этот же момент падает с неба камень; в силу естественной необходимости он падает мне на голову и убивает меня, ибо я оказался как раз в направлении падения этого камня и тяжесть, в силу которой падает камень, не имеет никакого почтения ко мне, как бы я ни был знатен, как бы я ни был умен. Но бог парализует силу тяжести, уничтожает ее действие, чтобы меня спасти, потому что бог имеет более уважения к человеческой жизни, чем к законам природы, или он, по крайней мере, умеет, если не хочет сотворить чуда, так искусно и умно, так рационалистически хитро повернуть и направить обстоятельства, что камень, не нарушая законов природы, к которым рационалисты питают великое уважение, не причиняет мне вреда. Как удобно поэтому бродить под покровом небесной защиты и как тяжело и безотрадно, как это делает неверующий, непосредственно подвергаться действию наглых метеоров, града, ливней и солнечных ударов природы. Я должен, однако, сейчас же прервать ход своего изложения замечанием, что, хотя это представление о божественном провидении, равно как и другие религиозные представления, благодаря своим приятным и отрадным для сердца свойствам, отвечающим любви человека к самому себе, и вытекают из себялюбия, из сердца, - но вытекают лишь до тех пор, пока сердце находится на службе у воображения и именно поэтому находит себе утешение в религиозных фантазиях. Ибо стоит лишь человеку раскрыть глаза, взглянуть на действительность, какова она есть, не будучи ослепленным религиозными представлениями, как сердце восстает против представления о провидении за ту пристрастность, с которой оно одного спасает, другому дает погибнуть, одних предназначает для счастья и богатства, других - для несчастья и нищеты, за ту жестокость или, по крайней мере, за ту пассивность, с которой оно миллионы людей подвергает ужаснейшим страданиям и мукам. Кто в состоянии сочетать ужасы деспотизма, ужасы духовной иерархии, ужасы религиозной веры и суеверия, ужасы языческой и христианской уголовной юстиции, ужасы природы, подобные черной смерти, чуме, холере, с верой в божественное провидение? Верующие теологи и философы, правда, напрягли все силы своего разума, чтобы сгладить эти очевидные противоречия действительности с религиозным представлением о существовании божественного провидения; но гораздо более согласуется с сердцем, любящим правду, гораздо более даже с честью любого бога, с честью божества вообще, прямо отвергнуть его бытие, чем при помощи постыдных и смешных ухищрений, измышленных верующими теологами и философами для оправдания божественного провидения, влачить свое жалкое существование. Лучше с честью пасть, чем с бесчестьем продолжать свое бытие. Атеист дает богу с честью пасть, теист же, рационалист, напротив того, - с бесчестием, во что бы то ни стало сохраниться!

ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ ЛЕКЦИЯ.

Религия имеет, таким образом, практическую цель. Она хочет тем, что она превращает действия природы в поступки, продукты в дары, будь то одного или нескольких индивидуальных человекоподобных существ, привести природу в подчинение человеку, заставить ее служить стремлению человека к счастью. Зависимость человека от природы есть поэтому, как я это доказываю в "Сущности религии", основание, начало религии, но свобода от этой зависимости как в разумном, так и в неразумном смысле есть конечная цель религии. Или: божественность природы есть, правда, основание религии, но божественность человека есть конечная цель религии. Поэтому то, чего человек при развитом состоянии его разума хочет достигнуть при посредстве образования и природы, то есть существования прекрасного, счастливого, защищенного от напастей и слепых случайностей природы, того человек, находящийся в некультурном состоянии, стремится достигнуть через посредство религии. Средством сделать природу приятной для человеческих целей и желаний в начале человеческой истории является поэтому единственно только религия. Беспомощный и не ведающий, куда ему обратиться, не располагающий никакими средствами человек не знает, как иначе себе помочь, чем молениями и связанными с ними дарами, жертвами, которыми он пытается расположить в свою пользу предмет, которого он боится, от которого чувствует себя угрожаемым и зависимым, или же волшебством, которое представляет, однако, нерелигиозную форму религии, ибо сила волшебства, то есть способность одними лишь словами, одной лишь волей господствовать над природой, сила, которую волшебник себе приписывает или которую сам проявляет, религиозный человек переносит на предмет вне себя. Впрочем, молитвы и волшебство могут быть и соединены друг с другом, причем молитвы оказываются не чем иным, как формулами заклинания и волшебства, которыми можно заставить богов даже и против их воли исполнить желания людей. Даже и у благочестивых христиан молитва не всегда имеет характер религиозного смирения, она часто выступает также и повелительно. "Когда мы, - говорит, например, Лютер в своем толковании первой книги Моисея, - находимся в нужде и опасности, мы не особенно считаемся с его (бога) высоким величеством, а говорим ему прямо: помоги, господи! так помоги же, боже! сжалься ты, который на небеси! Тогда мы не делаем длинных предисловий".

Молитва и жертва являются, стало быть, средствами, при помощи которых беспомощный и не знающий, что делать, человек стремится выпутаться из беды и подчинить себе природу. Так китайцы, рассказывает Зоннерат, во время бури на море, когда опасность требует больше всего деятельности и ловкости, молятся компасу и, молясь, гибнут вместе с ним; так тунгусы во время эпидемии набожно и с торжественными коленопреклонениями молятся болезни, чтобы она миновала их хижины; так же раньше упоминавшиеся кханды, когда вспыхивает оспа, приносят в дар божеству оспы кровь быков, овец и свиней; а жители острова Амбоина, одного из ост-индских или, точнее, Молуккских островов, "когда начинается какая-либо жестокая эпидемия, собирают всевозможные дары и жертвы, нагружают ими корабль и пускают в море в надежде на то, что эпидемии, умилостивленные этим, последуют за принесенными им дарами и жертвами и покинут остров Амбоина" (Мейнерс, цитируемое сочинение). Так же и так называемый идолопоклонник, вместо того, чтобы выступить против предмета, обращается даже к нему, являющемуся причиной беды, с благочестивыми молитвами, чтобы его укротить. Этого, разумеется, не делает христианин;

но он в том отношении не отличается от политеиста или идолопоклонника, что, подобно им, не при помощи самодеятельности, культуры, собственного разума хочет устранить природные бедствия, сделать себе природу послушной, а при помощи молитвы, обращенной к всемогущему богу. Разумеется, мы должны здесь тотчас указать на различие между древними и современными, или между необразованными и образованными христианами, ибо первые полагались и полагаются только на всемогущество молитвы или бога; вторые же, правда, еще молятся: "предохрани нас от бедствий, предохрани от пожара!" на практике же не полагаются уже более на силу молитвы, а стараются оградить себя при помощи страхования своей жизни и своего имущества. Конечно, я должен сейчас же прибавить, чтобы предупредить недоразумения, что культура не всемогуща, как всемогущи религиозная вера или религиозное воображение. Как природа не в состоянии из кожи сделать золота, из пыли зерна, как это делает бог, предмет религии, так же точно не производит чудес и культура, которая овладевает природой лишь при помощи природы, то есть при помощи естественных средств.

Бесчисленные беды, которые человек хотел устранить при помощи религиозных средств, но устранить но мог, устранило или во всяком случае смягчило образование, устранила или смягчила человеческая деятельность благодаря применению естественных средств. Религия есть поэтому выражение детства человечества. Или: в религии человек - дитя. Дитя не может собственными силами, при помощи самодеятельности осуществить свои желания, оно обращается со своими просьбами к существам, от которых чувствует и знает свою зависимость, к родителям, чтобы при их посредстве получить то, чего оно хочет. Религия имеет свое происхождение, свое истинное место и значение лишь в период детства человечества, но период детства есть в то же время и период невежества, неопытности, необразованности или некультурности. Религии, подобные христианской, которую называют новой, возникли в более поздние времена, не были, по существу говоря, новыми религиями; они были критическими религиями; они лишь реформировали, одухотворили, приспособили к более передовым взглядам человечества религиозные представления, ведущие свое происхождение от древнейших времен. Или если даже мы будем рассматривать позднейшие религии как существенно новые, то все же период, когда возникает новая религия, есть по сравнению с более поздним временем период детства. Обратимся, например, к тому, что ближе всего к нам лежит, к тому времени, когда возник протестантизм. Какое невежество, какое суеверие, какая грубость царили тогда! Какие детские, грубые, вульгарные, суеверные представления имели тогда даже высоко просвещенные реформаторы. Но именно поэтому они ничего и не имели в своем уме, как только религиозную реформацию; все их существо, например существо Лютера, было захвачено религиозными интересами.

Религия возникает, следовательно, лишь во тьме невежества, нужды, беспомощности, некультурности, в условиях, при которых именно поэтому сила воображения господствует над всеми другими силами, при которых человек живет с самыми взвинченными представлениями, с самыми экзальтированными душевными настроениями;

но она возникает в то же время и из потребности человека в свете, в образовании или, по крайней мере, в тех целях, которые преследует образование; она сама - не что иное, как первичная, но еще грубая, вульгарная форма образованности человеческого существа; потому-то каждая эпоха, каждая важная глава в истории культуры человечества начинается с религии. Даже и в настоящее время наши правительства, невежественные и грубые во всех более серьезных делах, прибегают, чтобы бороться с нищетою мира, к религии вместо того, чтобы прибегать к средствам помощи и образования. Поэтому все, что делается впоследствии предметом человеческой самодеятельности, образования, было первоначально предметом религии; все искусства, все науки или, вернее, первые начатки, первые элементы их, были сначала делом религии, ее представителей, жрецов, - ибо, как только какое-либо искусство, какая-либо наука разовьются, усовершенствуются, они перестают быть религией. Так, философия, поэзия, наука о звездах, политика, правоведение, по крайней мере разрешение трудных случаев, доискивание, кто прав, кто виноват, так же, как и врачебное искусство, были некогда религиозным делом. Так, например, у древних египтян врачебное искусство имело "религиозный астрологический характер. Как каждая часть года, так и каждая часть человеческого тела находились под влиянием особого звездного божества... Спор о праве, лечение не могли быть предприняты без опроса звезд" (Е. Рет, "Египетское и зороастровское вероучения"). Так и в настоящее время у дикарей волшебники или колдуны, находящиеся в сношениях с духами или богами, являющиеся, стало быть, духовными лицами, жрецами дикарей, одновременно и врачеватели. И у христиан врачебное искусство или, по крайней мере сила исцеления были делом религии, веры. В Библии целительные силы сохраняются даже в частях одежды святых, героев веры, божьих людей. Я напомню здесь только об одежде Христа, к краю которой было достаточно прикоснуться, чтобы исцелиться, о платке, пропитанном потом, и о нагруднике апостола Павла, которых достаточно было, как это значится в истории апостолов, подержать над больными, чтобы заразные болезни перед ними сдавались и злые духи выходили. Религиозная медицина никоим образом не ограничивается, однако, только так называемыми сверхъестественными средствами, вроде заклинания, волшебства, молитвы, силы веры и силы бога; она применяет и естественные лечебные средства. Но в начале человеческой образованности именно эти естественные лечебные средства имели религиозное значение. Так, египтяне, у которых, как мы только что видели, медицина была частью религии, имели также и естественные лечебные средства; и как мог, в самом деле, человек довольствоваться лишь религиозными средствами, молитвой и колдовскими формулами! Его разум, как ни мало он развит, или как ни подавлен он верой, говорит ему, что нужно постоянно думать о средствах и притом о средствах, отвечающих предмету, цели; но "книги, в которых обозначены были лечебные средства и способы лечения, у египтян причислялись к числу священных книг, поэтому все новшества строжайше воспрещались; врач, который применил новые средства и которому не посчастливилось спасти своего пациента, наказывался смертью".

В этом признании египтянами обычных целебных средств священными мы имеем явственный пример того, что первые средства образования или культуры являются святынями. У христиан вода, вино и хлеб - лишь средства для таинств; но первоначально вода как таковая считалась святыней, то есть чем-то священным, даже божественным, за свои благодетельные проявления и свойства, которые в ней находили, и которые содействовали образованию человека и его благополучию. Умывание и купание у древних народов было религиозной обязанностью и религиозным делом (23). Совестились загрязнять воды. Древние персы никогда не спускали своих вод в реку, не плевали никогда в нее. И у греков запрещалось переходить через реку с неумытыми руками, спускать свою воду в устье реки или в какой-нибудь источник. Так же или еще более священны, чем вода, были хлеб и вино, ибо для открытия их требовалось больше знаний, чем для открытия благодетельных свойств воды, уже известных животным. "Священный хлеб" входил в состав мистерий греческой религии. "Даже и у нас, - правильно замечает Гюльман в своей книге "Теогония, исследование о происхождении религии древности" (Берлин 1804), - имеется к хлебу известное религиозное чувство, благодаря которому ростовщичество хлебом объявляется, между прочим, самым ненавистным из всех видов ростовщичества и благодаря которому простой человек, когда он видит, как хлеб пропадает даром, невольно восклицает: о милый, любимый наш хлеб! Изобретение хлеба, как и вина, приписывалось одному из богов, потому что хлеб и вино сами считались за нечто божественное и священное. Ведь значится же даже в Библии: "вино радует сердце человека". Все же благодетельное, все полезное, все отрадное, все украшающее и облагораживающее человеческую жизнь было для древних, как мы только что видели это на примере хлеба и вина, божественно, священно, религиозно. Чем невежественнее были люди, чем более лишены средств доставлять себе наслаждения, устроить себе достойное человека существование, оградить себя от невзгод природы, тем больше уважения должны были они питать к изобретателям таких средств, тем более священным считали они само средство. Поэтому для чувственных греков все, что делает человека человеком, было богом; так, например, домашний огонь объявляется благодетельным для человека существом, потому что он собирает людей вокруг очага, сближает человека с человеком. Но именно потому, что человек делал первые целебные средства, первые элементы человеческого образования и счастья святынями, именно поэтому религия была всегда в процессе развития человечества противоположностью настоящего образования, тормозом развития; потому что каждому новшеству, каждому изменению в старом, общепринятом обычае, каждому прогрессу религия оказывалась враждебной.

Христианство явилось в мир в такое время, когда вино и хлеб и другие средства культуры были давно уже изобретены, когда уже было слишком поздно обожествлять их изобретателей, когда эти изобретения уже потеряли свое религиозное значение; христианство принесло в мир другое средство культуры: мораль, учение о нравственности; христианство хотело дать целительное средство против моральных, а не физических и политических зол, против греха. Остановимся на примере с вином, чтобы на нем пояснить отличие христианства от язычества, то есть язычества вульгарного, простонародного. Как можете вы, говорили христиане язычникам, обожествлять вино? Что это за благодеяние? Неумеренно потребленное, оно приносит смерть и гибель. Оно только в том случае благодетельно, если его потребляют умеренно, с рассудком, если его пьют без разгула; следовательно, полезность или вредоносность какой-либо вещи зависит не от нее самой, а от ее морального употребления. Христианство было в этом право. Но христианство сделало мораль религией, то есть нравственный закон - заповедью божьей, дело человеческой самодеятельности-делом веры. Ведь вера в христианстве есть принцип, основа учения о нравственности;

"вера есть источник добрых дел" - гласит известное изречение. У христианства нет бога вина, нет богини хлеба или хлебного зерна, нет Цереры, нет Посейдона, или бога моря и мореплавания; оно не знает никакого бога кузнечного дела или пиротехники, подобного Вулкану;

но оно все же имеет бога вообще или, вернее, морального бога, бога искусства сделаться моральным и праведным. И с этим богом христиане и до сих пор выступают против всякого радикального, всякого основательного образования, ибо христианин не в состоянии мыслить себе никакой морали, никакой нравственной или человеческой жизни без бога; он производит поэтому мораль от бога, как языческий поэт законы и виды поэтического искусства производил от богов и богинь поэзии, как языческий кузнец и пиротехник производил технические приемы своего ремесла от Вулкана. Но как в настоящее время кузнецы и пиротехники вообще разумеют свое дело, не имея особого бога своим патроном-покровителем, так когда-нибудь и люди уразумеют искусство делаться без бога моральными и праведными. И только тогда они станут воистину моральными и праведными, когда у них не будет более бога, когда они перестанут нуждаться в религии; ведь только до тех пор, пока какое-либо искусство не совершенно, еще находится в пеленках, оно нуждается в религиозной охране. Ибо именно при посредстве религии заполняет человек пробелы своего образования, только из-за недостаточности общего образования и общей точки зрения делает он, как египетский жрец, свои ограниченные врачебные средства, свои моральные целебные средства святынями, свои ограниченные представления - священными догматами, внушения своего собственного духа и настроения - велениями и откровениями бога.

Короче говоря: религия и образование противоречат друг другу, хотя образование, - поскольку религия есть первая, старейшая форма культуры, - и может быть названо совершенной религией, так что только истинно образованный человек есть и истинно религиозный. Однако это все же - злоупотребление словами, ибо со словом религия постоянно связываются суеверные и негуманные представления; религия заключает в себе элементы, существенно противодействующие образованию, желая представления, обычаи, изобретения, сделанные человеком во время его детства, превратить в законы для человека, который уже вырос. Когда бог должен говорить человеку, чтобы он что-нибудь делал, подобно тому, как он приказывал израильтянам, чтобы они отправляли свою естественную нужду в особом отхожем месте, тогда человек еще стоит на точке зрения религии, но в то же время и глубочайшей некультурности; когда же человек делает что-нибудь по собственному почину, потому что ему это велит его собственная природа, его собственные разум и склонность, тогда отпадает необходимость религии, тогда ее место заступает образование. И как в настоящее время нам представляется смешным и непонятным, что требование естественного приличия было когда-то религиозным, так когда-нибудь, когда люди выйдут из состояния нашей мнимой культуры, из эпохи религиозного варварства, им будет казаться непонятным, что они веления морали и любви человеческой должны были, для того чтобы их осуществить, мыслить себе как веления бога, который за соблюдение этих велений их награждает, за несоблюдение - наказывает. Так, Лютер говорит:

Кто Эпикуру брат родной

И хочет жить свинья-свиньей,

Тот пусть забудет поскорей

Про божий суд и суд людей;

Пусть - как душа ни вопиет

На жизнь загробную плюет;

Пусть, не заботясь ни о ком,

Все норовит тащить в свой дом;

Пусть вечно пьет, рыгает, жрет

И испражняется, как скот!

Мы имеем здесь разительный пример того, что культура некультурного человека есть религия и что эта культура, религия, сама есть некультурность, варварство. Религиозный человек удерживается от обжорства и пьянства не потому, что он питает к этому отвращение, не потому, что он находит в этом что-либо противоречащее человеческому существу, безобразное, животное, а из боязни наказаний, которые небесный судья за это положил в той ли, в этой ли жизни, или из любви к своему господу, - короче говоря, из религиозных мотивов. Религия - это то, что делает его не животным, граница между человеческим и животным состоянием; то есть в самом себе он имеет животность, вне себя и над собой - человечность. Основой его человечности, его воздержания от пьянства, от обжорства является лишь бог, существо вне его, которое он, по крайней мере, представляет себе как от него отличное, вне его существующее; если нет бога, - таков смысл приведенных слов Лютера, - то я зверь, то есть именно основа и существо моей гуманности находятся вне меня. Но там, где человек имеет основу своей гуманности вне себя, в нечеловеческом, по крайней мере согласно его представлению, существе, где он, стало быть, человечен в силу нечеловеческих, религиозных оснований, там он не является еще истинно человеческим, гуманным существом. Я только тогда человек, если я действую по-человечески по собственному побуждению, когда я признаю и проявляю гуманность, как необходимое предназначение моей природы, как необходимое следствие моего субъективного существа. Религия устраняет лишь проявления зла, но не причины его; она препятствует лишь вспышкам грубости и зверства, но она не устраняет их основ, она лечит не радикально. Только там, где поступки человечности выводятся из основ, заложенных в природе человека, существует гармония между принципом и выводом, причиной и следствием, существует совершенство. Но это делает или это ставит себе целью образование. Религия должна заменять образование, но она его не заменяет; образование же и в самом деле заменяет религию, делает ее излишней. У кого есть наука, говорил уже Гете, тот не нуждается в религии. Я ставлю вместо слова наука- образование, ибо образование охватывает всего человека, хотя и это слово может быть оспорено, если, по крайней мере, иметь в виду то, что в настоящее время обычно понимается под образованием. Но какое слово безупречно? Не религиозными делать людей, а образовывать их, распространять образование по всем классам и сословиям - вот, следовательно, задача времени. С религией уживаются, как это доказывает история вплоть до наших дней, величайшие жестокости, но не с образованием. Со всякой религией, покоящейся на теологической основе, - а мы всегда имеем дело только с религией в этом смысле, - связано суеверие; суеверие же способно ко всякой жестокости и бесчеловечности. Здесь нельзя себе помочь различием между ложной и истинной религией или религиозностью. Истинная религия, из которой удалено все дурное и жестокое, есть не что иное, как религия, ограниченная и просветленная образованием, разумом. И поэтому, когда люди, причисляющие себя к этой религии, теоретически и практически, словом и делом отвергают человеческие жертвоприношения, преследования еретиков, сожигания колдуний, смертные казни "бедных грешников" и тому подобные жестокости, то это приходится ставить не на счет религии, а на счет их образования, их разума, их доброты и человечности, которые они, конечно, привносят с собой и в религию.

Против того, что я до сих пор развивал, а именно, что религия возникает лишь в древнейшие времена человечества, вообще лишь во времена грубости и некультурности и что поэтому только в такие времена она бывает в полной свежести и жизненной силе, можно привести возражение, что часто как раз самые образованные, самые ученые люди были в высшей степени религиозны. Однако это явление объясняется - независимо от других причин, которые я приводил до сих пор, ибо здесь речь идет лишь о противоположности между религией и образованием, о противоположности, которую никто не может и не станет отрицать, ибо можно иметь религию без образования и образование без религии, - объясняется, говорю я, тем, что вообще в человеке встречаются величайшие и друг с другом непримиримые противоречия. История человечества, в особенности же история религий, дает нам в этом отношении как раз удивительнейшие примеры, и примеры не только отдельных личностей, но и целых наций. Образованнейшие народы древности, чья творения составляют до сих пор основу научного образования, - понимавшие искусство остроумные греки и практические, энергичные римляне, - какого только смешного, бессмысленного религиозного суеверия ни придерживались они даже в свои лучшие времена! Римское государство само, собственно говоря, базировалось на предсказаниях, основывавшихся на качествах жертвенных животных, на молнии и других обыкновенных и необыкновенных явлениях природы, на пении, полете птиц и клевании ими пищи: римляне не предпринимали ничего важного, например, войны, если их священные курочки не имели аппетита. То есть на религиозных лжи и обмане, на которых, впрочем, и посейчас покоятся христианский трон и алтарь. Разве не заведомый обман, например, если еще и в настоящее время после результатов библейской критики, предпринятой даже теологами, Библия выдается народу за слово божие? Многими из своих религиозных обычаев и представлений греки и римляне нисколько не отличаются от грубых, некультурных народов. Можно поэтому быть в известной области образованным и умным человеком и все же в сфере религии следовать самому глупому суеверию.

Мы находим это противоречие особенно часто в начале новейшего времени. Реформаторы философии и наук вообще были свободомыслящими и суеверными в одно и то же время; они жили среди злосчастного разлада между государством и церковью, светским и духовным, человеческим и божественным. Так называемое светское они подвергали своей критике; в церковных же и религиозных делах они были такими же верующими, как дети и женщины, смиренно подчиняли свой разум самым бессмысленным, фантастическим представлениям и догматам веры. Причину этого отвратительного явления легко понять. Религия освящает свои представления и обычаи, ставит от них в зависимость спасение людей, навязывает их человеку, как дело совести. Так они наследуются из поколения в поколение неизменными и неприкосновенными. Так, в религиозном Египте, замечает Платон в своих "Законах", произведения искусства его времени и изготовленные за несколько тысячелетий до того были совершенно одинаковы, ибо каждое новшество преследовалось, а в Ост-Индии еще и в настоящее время преследуется, по свидетельству Паулинуса Сан-Бартоломео ("Система браминов", 1791), ни один художник и скульптор не смеет изготовить религиозное изображение, если оно не совпадает со старинными изображениями в храмах. Поэтому, в то время, как во всех других областях человек подвинулся вперед, в религии он, безнадежно слепой и безнадежно глупый, остается стоять на старом месте. Религиозные учреждения, обычаи и догматы веры продолжают еще быть священными, хотя они находятся в кричащем противоречии с прогрессировавшим разумом и облагороженным чувством человека, хотя уже давно перестали быть известными основа и смысл этих учреждений и представлений. Мы также живем еще среди этого отвратительного противоречия между религией и образованием; наши религиозные учения и обычаи находятся в величайшем антагонизме с нашей современной духовной и материальной точкой зрения. Устранить это безобразие и чрезвычайно пагубное противоречие - вот в чем заключается в настоящее время наша задача. Устранение этого противоречия есть необходимое условие возрождения человечества, единственное условие, так сказать, нового человечества и нового времени. Без него все политические и социальные реформы тщетны и ничтожны. Новое время нуждается в новом воззрении, в новых взглядах на первые элементы и основы человеческого существования, нуждается, - если мы хотим сохранить слово религия, - в новой религии!

ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ЛЕКЦИЯ.

То обычное явление, что разум, по крайней мере в известных сферах жизни, уживается с суеверием, политическая свобода - с религиозным рабством, естественнонаучное и промышленное движение вперед - с религиозным застоем, даже ханжеством, многих привело к поверхностному взгляду и утверждению, что религия совершенно безразлична для жизни, в том числе для жизни общественной и политической. Единственно, к чему в этом отношении нужно стремиться, - это к безусловной свободе верить, как кто хочет. Я, однако, возражаю на это, что такое положение вещей, при котором политическая свобода соединяется с религиозными предрассудками и ограниченностью, не есть надлежащее положение. Я гроша не дам за такую политическую свободу, которая оставляет человека рабом религии. Истинная свобода - лишь там, где человек свободен также и от религиозных предрассудков; истинное образование - лишь там, где человек возвысился над своими религиозными предрассудками и воображением. Но цель государства не может быть иной, как формировать настоящих, совершенных людей, - совершенных, разумеется, не в смысле фантастики; поэтому государство, граждане которого, при наличности свободных политических учреждений, религиозно не свободны, не может быть истинно человеческим и свободным государством. Не государство делает людей, а люди делают государство. Каковы люди, таково и государство. Там, где имеется налицо государство, там, разумеется, отдельные лица, сделавшиеся его членами в силу рождения или переселения, носят на себе печать этого государства;

но что другое представляет собой государство по отношению к отдельным лицам, в него входящим, как не сумму и соединение уже существующих и образующих это государство людей, которые при помощи имеющихся в их распоряжении средств, при помощи созданных ими учреждений формируют вновь и позже приходящих сообразно их духу и воле. Поэтому там, где люди свободны политически и но свободны религиозно, там и государство не достигло совершенства и законченности. Но что касается второго пункта, свободы веры и совести, то, конечно, первым условием свободного государства является положение, что каждый "может делаться праведным на свой лад", каждый может верить по-своему. Но это свобода весьма незавидная и бессодержательная; ибо она не что иное, как свобода или право каждому быть дураком на свой манер. Государство, как мы его понимали, до сих пор, не может, правда, ничего больше делать, как воздерживаться от всякого вмешательства в область веры, предоставить в этом отношении неограниченную свободу. Но задача человека в государстве заключается не только в том, чтобы верить, во что он хочет, но и верить в то, что разумно; вообще но только в том, чтобы верить, но чтобы и знать то, что он может и должен знать, если он хочет быть свободным и образованным человеком. Здесь нельзя удовольствоваться пределами человеческого знания. В области природы есть, правда, еще много непонятного; но тайны религии, которые скрыты от человека, человек может понять до самого основания. Именно потому, что он это может, он это должен. Наконец, совершенно поверхностна, опровергнута историей и самой обыденной, повседневной жизнью та точка зрения, что религия не имеет влияния на общественную жизнь. Эта точка зрения ведет свое происхождение лишь от нашего времени, когда религиозная вера стала химерой. Разумеется, где вера не является больше для человека истиной, она не имеет и практических последствий, она и не творит всемирно-исторических дел. Но там, где это имеет место, где вера уже только ложь, там человек находится в самом отвратительном противоречии с самим собой, там вера имеет, по крайней мере морально, пагубное действие. Но такой ложью является современная вера в бога. Устранение этой лжи есть условие нового, дееспособного человечества.

Только что указанное явление, - а именно, что религиозность в обычном смысле слова часто связана с противоположными свойствами, - привело многих к гипотезе, или предположению, что существует особый орган религии или совершенно специфическое, особое религиозное чувство. Однако с большим правом можно было бы принять существование особого органа суеверия. В действительности положение, что религия, то есть вера в богов, в духов, в так называемые высшие невидимые существа, господствующие над людьми, врождена человеку, как и всякое другое чувство, - это положение, переведенное на простой язык, означает: суеверие врождено человеку, как это уже утверждал Спиноза. Источник же и сила суеверия есть власть невежества и глупости, - величайшая власть на земле: власть страха или чувства зависимости и, наконец, власть воображения; они из всякого зла, причину которого человек не знает, из всякого явления, - хотя бы это было мимолетное атмосферное явление, какой-либо газ, пугающий человека потому, что он не знает, что это такое, - делают злое существо, духа или бога; из каждого же счастливого случая, из каждой находки, из всякого добра, доставшегося ему нежданно, он делает доброе существо, доброго духа или доброго бога. Так, например, караибы верят, что есть злой дух, действующий через посредство огнестрельного оружия, что злой дух поглощает луну при лунном затмении, что злой дух налицо даже там, где они замечают дурной запах. Но, обратно, у Гомера, когда кому-нибудь выпадает, благодаря случаю, неожиданно удача, то говорится, что бог дал ее. Вера в дьявола так же прирождена человеку или естественна, как и вера в бога, так что если допускать существование особого чувства бога или органа бога, то придется допустить существование в человеке и особого чувства дьявола или органа дьявола.

До самого последнего времени и в самом деле вера в обоих была неразрывна; еще в восемнадцатом веке тот, кто отрицал существование дьявола, был таким же безбожником, как и тот, кто отрицал существование доброго или в собственном смысле так называемого бога. Тогдашние ученые защищали веру в дьявола с таким же остроумием, с каким современные ученые защищают веру в бога. В восемнадцатом веке ученые, даже протестантские, так же высокомерно обзывали глупостью отрицание дьявола, как в настоящее время они обзывают глупостью атеизм. Я отсылаю по этому поводу к подтверждающим цитатам из философского лексикона Вальха, имеющимся в примечаниях к моему "Пьер Бейлю". Только половинчатость и бесхарактерность современного рационализма сохранила одну часть религиозной веры, а другую ликвидировала, разорвала связь между верой в добрых и злых духов или богов. Если поэтому берут под защиту религию, то есть веру в бога, на том основании, что она человечна, что почти все люди верят в бога, что человеку необходимо мыслить себе "свободную", то есть человеческую, причину природы, то нужно быть настолько последовательным, настолько честным, чтобы на том же основании брать под защиту и веру в дьявола и ведьм, короче говоря, суеверия, невежество и глупость человека, ибо нет ничего более присущего человеку, нет ничего более распространенного, чем глупость, нет ничего более естественного, нет ничего более врожденного человеку, чем невежество, незнание.

Отрицательная теоретическая причина или, по крайней мере предпосылка, всех богов есть невежество человека, его неспособность вдуматься в природу; и чем невежественнее, чем ограниченнее, чем некультурнее человек, тем больше он сливается с природой, тем меньше он может отвлечься от себя. Так, перуанцы, видя солнечное затмение, верили, что солнце за какой-нибудь совершенный ими проступок сердится на них. Они, стало быть, верили, что солнечное затмение есть лишь следствие свободной причины, то есть недовольства, дурного расположения духа. Если же происходило лунное затмение, то они считали луну больной и были в тревоге, что она умрет, упадет затем с неба, всех их убьет и вызовет конец мира. Когда же луна опять начинала светить полным светом, то они радовались этому, как признаку ее выздоровления. Так, человек, стоя на точке зрения религии, на точке зрения, в которой имеются все корни веры в бога, приписывает даже свои болезни небесным телам. Так, индейцы на Ориноко считают даже солнце, луну и звезды живыми существами. Один из них сказал однажды Сальватору Гилии: "Эти там наверху - люди, как мы". Патагонцы верят, что звезды - это бывшие когда-то индейцы, и что млечный путь - это поло, на котором они охотятся за страусами; гренландцы подобным же образом верят, что солнце, луна и звезды были их предками, которые по особому случаю были перенесены на небо; точно также другие народы верили, что звезды - это жилища или даже души великих мертвецов, которые перенесены на небо за их заслуги и там вечно сияют и блестят. Так, Светоний рассказывает, что когда после смерти Цезаря на небе появилась комета, римляне думали, что эта звезда есть душа Цезаря. Может ли человек идти дальше в претенциозности своего невежества, в очеловечении природы, в подчинении ее свободной причине, то есть человеческой силе воображения и произволу, чем если он видит в звездах своих коллег или предков или звездные ордена, которыми люди украшаются после смерти за их заслуги? В наше время верующие в бога смеются над подобными представлениями, но они не сознают того, что их вера в бога покоится на той же точке зрения, на том же основании. Разница лишь та, что они делают основой природы, или, вернее, заставляют из-за спины ее действовать не человека во плоти, не индивидуума, как я раньше указывал, индивидуума, как телесно отдельное существо, но абстрактно представленное существо человека. Сравните с тем, что в 11 и 21 лекциях я говорил о политеизме и монотеизме. Но, в сущности, все равно, вывожу ли я, как патагонцы, явления неба из настроений духа и решений воли, солнечный свет - из добродушия и любезности солнца, его затмение - из его злобности, его немилости к человеку, или, как христианин, верующий в бога, вывожу природу вообще из свободной причины или воли личного существа, ибо только личное существо имеет волю.

Там, где вера в бога еще подлинная, там, где она поэтому является последовательной, строго согласованной верой, а не беспорядочной, разорванной, как современная вера в бога, там все произвольно, там нет физических законов, нет власти природы, там нагоняющие на человека страх ужасные, причиняющие несчастья явления природы выводятся из гнева бога или, что то же, дьявола, противоположные же явления природы - из божьей благости. Но это выведение естественно необходимого из свободной причины имеет свое теоретическое основание лишь в невежестве и в силе воображения человека. Поэтому люди, приобретя некоторые познания в обыкновенных явлениях природы, усматривали главным образом в необыкновенных и неизвестных им явлениях природы, то есть в явлениях человеческого невежества, следы и доказательства произвольной или свободной причины. Так обстояло, например, дело с кометами. Так как кометы редко появлялись, так как не знали, к чему их отнести, то вплоть до начала восемнадцатого века люди и даже ученая чернь видели в них произвольные знамения, произвольные явления, которые бог производит на небе для исправления и наказания людей. Рационализм же, напротив того, отодвинул произвольную свободную причину к началу мира; кроме того, он объясняет все естественным путем, все без бога, то есть он слишком ленив, слишком беспорядочен, слишком поверхностен, чтобы восходить к началу, к принципам своих естественных, методов объяснения, к принципам своих взглядов; он слишком ленив, чтобы подумать над тем, является ли вопрос о начале мира разумным или детским вопросом, основывающимся лишь на невежестве и ограниченности человека; он не знает, как разумно ответить на этот вопрос; он наполняет, поэтому, пустоту в своей голове измышленным понятием "свободной причины". Но он настолько непоследователен, что тотчас же вслед за тем отказывается от свободной причины и свободу заменяет природной необходимостью, вместо того, чтобы подобно старой вере продолжить эту первичную свободу в непрерывную цепь свобод, то есть произвольных действий, или чудес.

Лишь бессознательность, бесхарактерность, половинчатость могут сочетать веру в бога с природой и естествознанием. Если я верю в бога, в "свободную причину", то я должен также верить в то, что воля бога одна представляет собой природную необходимость, - что вода не в силу своей природы, а по воле божьей, увлажняет, что, поэтому, она в любой момент, если бог захочет, может начать сжигать, приняв природу огня. Я верю в бога - означает: я верю, что нет природы, нет необходимости. Или надо отказаться от веры в бога, или же от физики, астрономии, физиологии! Никто не может служить двум господам. И если берут под защиту веру в бога, то пусть берут под защиту, как я уже сказал, и веру в дьявола, духов и ведьм. Эта вера неотделима от веры в бога не только в силу своей одинаковой всеобщности, но и в силу своих одинаковых свойств и своего происхождения. Бог есть дух природы, то есть олицетворение того, как природа отражается на духе человека, или духовное изображение природы человеком, которое, однако, он мыслит себе отдельным от природы и самостоятельным существом. Так же точно дух человека, который бродит после смерти, то есть привидение, не что иное, как образ умершего человека, образ, который остается еще и после смерти, но который человек олицетворяет, представляя его себе существом, отличным от действительного, живого, телесного существа человека. Кто поэтому признает единый дух или единое привидение, великое привидение природы, тот пусть признает и другой дух или привидение человека.

Однако я отклонился от моей настоящей задачи. Я хотел лишь сказать, что если желают принимать существование у человека особого органа для религии, то нужно прежде всего принять существование особого органа для суеверия, для невежества и лености мысли в человеке. Но есть, однако, люди, которые в одном отношении рационалистичны, являются неверующими, в другом же суеверны, именно потому, что они не выяснили себе известных вещей, потому что некоторые, часто совсем им неизвестные, влияния и причины не дают им выйти за пределы того или иного пункта. Если пожелать объяснить эти противоречия органически, то пришлось бы поэтому принять два совершенно противоположных органа или чувства в одном и том же человеке. Есть ведь люди, которые на деле отрицают, не признают, высмеивают то, что головой своей они признают, и, наоборот, отрицают головой то, что признают сердцем, которые боятся, например, привидений, отрицая в то же время существование привидений, даже сердясь на самих себя и стыдясь того, что они ночью рубашку принимают за духа, за привидение. Если для объяснения особого явления пожелать тотчас же искать прибежища в особом чувстве или органе, то пришлось бы у этих людей принять существование особого органа для священного мира духов и для страха привидений, и другой орган для нечестивого отрицания мира привидений. Нет, правда, ничего более удобного, чем выдумывать совсем особую причину для какого-нибудь необычного явления; но именно это удобство и должно возбудить в нас подозрительность относительно подобных способов объяснения. Что же касается в особенности религии, то ничто не дает нам права выводить ее из особого чувства, особой способности или органа, как показало все наше предыдущее объяснение.

Для явственного доказательства я апеллирую к органам чувств. Ведь только на основании проявлений этого чувства, его действий, его обнаружений при посредстве органов чувств можем мы что-нибудь познавать, также в том числе и религию. Самый важный, обнаруживающий больше всего ее существо и в то же время самый бросающийся в глаза акт религии есть молитва или поклонение;

ибо, ведь, поклонение есть молитва, производящая впечатление на чувства, выражающаяся в чувственных телодвижениях и знаках. Если мы взглянем, поэтому, на различные способы поклонения народов, то найдем, что религиозные чувства не отличаются от чувств, которые человек имеет и вне и без религии в настоящем смысле этого слова. У Мейнерса, который по этому поводу, как и по другим вопросам, собрал самые важные данные в своей работе, мы читаем: "самым общим естественным выражением смирения перед высшими существами, как перед неограниченными повелителями, было падение перед ними ниц на землю. Падение на колени, хотя и не столь обычно, как падение ниц, все же весьма часто встречается у самых различных народов. Египтяне коленопреклонением почитали своих богов, как и своих царей и их доверенных лиц. Евреи не смели так же, как и нынешние магометане, садиться во время молитвы, потому что благопристойность испокон века запрещала на Востоке, чтобы подданные садились "в присутствии повелителей, клиенты - в присутствии патронов, женщины, дети и рабы - в присутствии мужей, отцов и господ. На древнем Востоке, как и в древней Греции и Италии, с незапамятных времен подданные выражали свое почтение и преданность повелителям, рабы - своим господам, женщины и дети - своим мужьям и отцам тем, что они целовали им руки или колени и края одежд, или, наконец, ноги; что подчиненные делали по отношению к начальству, то делали люди по отношению к богам. Они целовали, стало быть, или руки, или колени, или ноги у изображений богов. Свободные греки и римляне позволяли себе целовать подбородок, даже уста божественных статуй".

Мы видим на этом примере, что люди не имеют других выражений почитания, других способов выражения своих чувств и настроений по отношению к божественным существам, чем по отношению к существам человеческим, что поэтому настроения и чувства, которые человек питает по отношению к религиозному предмету, к богу, он питает и по отношению к нерелигиозным предметам, что, следовательно, чувства религии не представляют собой чего-то особенного, или что нет специфического религиозного чувства. Человек падает на колени перед богами; но то же самое он делает и перед своими властителями, перед теми вообще, в чьих руках его жизнь; он самым смиренным образом молит их о сострадании; короче говоря, он проявляет к людям то же почитание, что и по отношению к богам. Так, римляне с тем же благоговением или набожностью, с какою они почитали богов и отечество, почитали своих кровных родных, родителей. Набожность, благоговение есть, как говорит Цицерон, справедливость по отношению к богам, но она есть также, как он же говорит в другом месте, и справедливость по отношению к родителям (24). У римлян поэтому полагалось, как замечает Валерий Максим, то же наказание за оскорбление богов, как и родителей. Но еще выше, чем достоинство родителей, которые почитались наравне с богами, стояло, как он же замечает, величие отечества, то есть высшим богом римлян был Рим. У индусов в числе пяти великих религиозных церемоний или таинств, которые согласно законодательству Ману должен отправлять ежедневно глава семьи, имеется таинство людей, таинство гостеприимства, почитание и уважение гостей. Но в особенности Восток довел почитание государей до высшей степени религиозного сервилизма. Так, например, в Китае все подданные, даже платящие дань главы государств, обязаны трижды склонить колени перед императором и девять раз коснуться головой земли, а в известные дни месяца самые знатные мандарины появляются перед императором, и хотя бы он даже при этом сам не присутствовал, выражают такое же почтение пустому трону. И даже перед императорскими грамотами и указами полагается склоняться на колени и девять раз касаться земли головой. Японцы считают своего императора стоящим настолько высоко, что "даже особы первого класса могут наслаждаться лишь счастьем лицезреть ноги императора, не смея в то же время бросать взоры выше". Именно потому, что человек, и особенно восточный человек, испытывает по отношению к своему правителю величайшее почтение, на какое лишь способен человек, именно поэтому его фантазия и сделала правителей богами, разукрасив их всеми свойствами и титулами божества. Общеизвестны гиперболические титулы султанов и китайских императоров. Но даже маленькие ост-индские князьки называются "царями царей, братьями солнца, луны и звезд, господами прилива и отлива океана". У египтян также звание царей отождествлялось с божеством, и даже в такой степени, что царь Рамзес изображался поклоняющимся самому себе, как богу.

Христиане унаследовали от восточных народов как религию, так и это обожествление государей. Свойства или титулы божества, которые имели языческие императоры, были и титулами первых христианских императоров. Еще и посейчас христиане так смиренно высказываются о своих правителях, так раболепно, как можно высказываться только о боге. Еще и сейчас титулы их государей такие же фантастические гиперболы и преувеличения, как те титулы, которыми сыздавна религиозная лесть пыталась прославить богов. Еще и сейчас различия, существующие между божественной и государевой властью - лишь дипломатические различия ранга, но не различия по существу. В том-то и дело, что нет особого религиозного чувства, особой религиозной способности и, следовательно, особенного религиозного предмета - предмета, который исключительно и один претендовал бы на религиозное почитание, а потому поклонение богам и идолам, религия и суеверие происходят в конечном счете из общего корня в существе человека.

ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ ЛЕКЦИЯ.

Поклонение идолами поклонение богу, сказал я в конце предыдущей лекции, имеют общие корни в естественном существе человека. Нет никакого особого органа ни для того, ни для другого. И если бы пожелали утверждать существование такового для религии, то пришлось бы с тем же правом отстаивать подобный орган и для суеверия вообще. Но откуда же происходит различие между идолопоклонством и поклонением богу? Это различие основывается исключительно на том, что чувства и выражения почитания, которые должны быть достоянием исключительно одного предмета, почитающегося "священным", могут быть также обращены и к другому предмету, будь то предмет естественный, чувственный или духовный. Религия, которая высказывается в публичных исповеданиях, в определенных богослужебных формах, говорю я в "Сущности христианства", есть публичное исповедание любви. Любимую женщину, проявляющую величайшую власть над мужчиной, женщину, которая в его глазах есть прекраснейшее и совершеннейшее существо, которая именно поэтому вызывает в нем чувство зависимости, чувство, что он без нее не может жить или, во всяком случае, не может быть счастливым, эту женщину избирает он предметом своей любви и, по крайней мере пока он ею не обладает, пока она остается лишь предметом его желаний и воображения, делает предметом также и величайшего почитания, - предметом, которому он приносит такие же жертвы и славословия, как религиозный человек своему богу. С религией - и любовь есть религия - обстоит точно так же. Религия почитает дерево, но не всякое без различия, а самое большое, высокое; не просто реку, по самую могучую, самую благодетельную, как, например, египтяне - Нил, жители Индии - Ганг; не каждый источник, но лишь источник, выделяющийся своими особыми свойствами: германцы, например, почитали в особенности соляные источники; религия почитает не светящиеся небесные тела вообще, а наиболее выдающиеся - солнце, луну, планеты или другие выделяющиеся звезды. Или религия почитает человеческое существо, но не в каждом, однако, лице, а лишь в лицо прекрасного человека, - так, например, греки обожествляли Филиппа Кротонского, хотя он и напал на их землю, потому что он был прекраснейший из мужей; или в лице своего деспота, как восточные народы, или в лице героя, имеющего заслуги перед отечеством, как греки и римляне; или существо человека вообще, дух, разум, потому что они считают его самым чудесным, прекрасным, наивысшим. Но как любовь, почет, которые я выказываю данной женщине, я могу выказывать и другой женщине, точно так же и почет, выказываемый мной данному дереву, я могу оказывать и другому: германцы, например, почитали дуб, а славяне - липу; так могу я и почитание, которое я оказываю отвлеченному существу человека, духу, оказывать и действительному индивидуальному человеческому существу; почитание, которое я выражаю отвлеченному существу природы и, как причине ее, вымышленному существу богу, творцу, выражать и чувственному существу природы - творению;

ибо чувственное существо, создание, имеет за себя все чувства человека, нечувственное же существо имеет все чувства против себя и проявляет поэтому гораздо меньшую власть над человеком.

Отсюда проистекает ревность религии, ревность ее предмета, бога. Я ревнивый бог, говорится об Иегове в Ветхом Завете. И это изречение евреи и христиане повторяли в тысячах вариаций. Но бог ревнив или представляется таковым, потому что чувства или аффекты и настроения преданности, любви, почитания, доверия, страха могут быть также легко перенесены и на другой предмет, на других богов, на другие существа, каковыми являются природные и человеческие существа, бог же один на них претендует. Лишь с появлением так называемых положительных, то есть произвольных, законов, возникает поэтому различие между идолопоклонством и богослужением. Вы не должны доверять людям, но мне;

вы не должны бояться природных явлений, но лишь меня одного; вы не должны поклоняться звездам, как будто от них исходит ваше благосостояние и спасение, но мне, который поставил звезды на служение вам, - так говорит бог Иегова, монотеистический бог вообще, своим слугам, чтобы предохранить их от идолопоклонства. Но ему не нужно было бы так говорить, приказывать, чтобы люди ему одному лишь доверяли и служили, если бы существовало особое религиозное чувство, особый религиозный орган. Как мне не нужно приказывать глазу: ты не должен слушать, служить звуку; или уху: ты не должно видеть, не должно обслуживать свет, так и предмету религии не нужно было бы говорить человеку: ты мне лишь должен служить, если бы был особый религиозный орган, ибо этот орган так же мало имел бы отношения к другому, не религиозному предмету, как мало ухо имеет отношения к свету, и глаз к предмету слуха. И так же мало, как глаз ревнует ухо, как мало он боится, чтобы ухо не отбило у него его предмета и не присвоило его себе, так же мало мог бы бог ревновать к природным и человеческим существам или мыслиться ревнивым, если бы существовал исключительно религиозный или божественный, только ему соответствующий орган.

Орган религии есть чувство, есть сила воображения, есть потребность или стремление быть счастливым, но эти органы отнюдь не распространяют своей власти над особой категорией предметов - предметов, обозначаемых как религиозные, точно существуют таковые, а не каждый предмет, каждая сила, каждое явление, как человеческое, так и природное, может быть предметом религии. Но предметом религии - религии, по крайней мере в собственном смысле слова - делается предмет фантазии, чувства, стремления к счастью лишь при особых условиях, при условиях, о которых я только что говорил, при наличности той точки зрения, когда человеку из-за недостаточности образования, учености, критики, различения между субъективным и объективным, предмет, или существо не является тотчас же тем, что оно само есть, чем оно является в действительности, что оно из себя представляет как объект разума и чувства, но лишь как существо чувства, фантазии, стремления к счастью. Правда, и для натуралиста природа есть предмет стремления к счастью, - ибо кто может быть счастливым, например, в тюремной клетке, где нет ни простора, ни воздуха, ни света? - предмет воображения, фантазии, предмет чувства, даже чувства зависимости, но натуралист не упускает из виду ее действительного предметного существования, и именно поэтому его не вводит в обман его стремление к счастью, его не одолевают его чувства, его не опережает его фантазия, и поэтому природа ему не кажется субъективным, то есть личным, произвольным, милостивым и немилостивым, карающим и награждающим существом, следовательно, существом, которое по необходимости, в силу своей природы, является предметом жертв и покаяний, хвалебных и благодарственных песен, почтительных просьб и коленопреклонений, то есть предметом религии. И натуралист или гуманист - приведу еще пример - еще почитает мертвых, но не религиозно, не как богов, потому что он не делает, как это делает религиозное воображение, существа, имеющиеся лишь в представлении, существами действительными, личными, потому что он не переносит ощущений, которые в нем вызывает мертвец, на самый предмет, не считает мертвецов ужасными, страшными существами, вообще существами, которые еще имеют волю, способность вредить или приносить пользу, которых еще следует почитать, бояться, просить и умилостивлять, как действительные существа.

Вернемся, однако, назад, к нашей настоящей теме. Переход от язычества к христианству, от религии природы к религии духа или человека я объяснил как акт воображения. Сначала я показал, что бог есть образ, существо воображения, причем я одновременно показал различие между христианским, или монотеистическим, и языческим, или политеистическим, богом, а именно, что языческий бог есть материальный, телесный, единичный образ, христианский же бог есть духовный образ, есть слово, что поэтому, чтобы познать сущность христианского бога, необходимо лишь понять сущность слова. Этим, однако, я и ограничил мое выведение религии из воображения, я установил различие между произведениями религиозной силы воображения и простыми поэтическими вымыслами, или фикциями, показал, что религиозное воображение действует лишь в союзе с чувством зависимости, что боги никоим образом не являются только существами воображения, но и предметами сердечной потребности, - предметами тех чувств, которые охватывают человека в важнейшие моменты жизни, в счастье и в несчастье;

что боги именно потому, что человек стремится получить приятное, хорошее и устранить неприятное, плохое, являются и предметами стремления к счастью, потребности в нем. Этот пункт привел нас к различию между религией и образованием, молитвой и трудом; религия в том сходится с образованием, с культурой, с трудом, что она имеет культурные цели, но расходится в том, что она этих целей хочет достигнуть без культурных средств. После того, как я таким образом наметил это различие, я возвращаюсь к религии, как к предмету стремления к счастью. Я высказал по этому случаю смелое положение:

боги суть превращенные в действительность или представленные, как действительные существа, желания людей; бог есть не что иное, как стремление человека к счастью, нашедшее свое удовлетворение в фантазии. Я заметил, однако, что боги столь же различны, как и желания людей или народов, ибо хотя все люди желают быть счастливыми, но один делает одно, другой другое объектом своего счастья. У язычников поэтому другие боги, чем у христиан, ибо у них другие желания. Или - отличие христианского бога от языческого покоится на отличии христианских желаний от желаний язычников. "Каково твое сердце, таков и твой бог", - говорит Лютер. "Все народы, - говорит Мейнерс в указанном сочинении, - просили богов вплоть до возникновения христианства лишь о временных благах и об устранении временных зол (25). Дикие племена рыбаков и охотников молились своим богам, чтобы они сделали удачными их рыбную ловлю и охоту, пастушеские народы - чтобы боги благословили их пастбища и стада, земледельческие - чтобы боги благословили их сады и поля. Все без исключения молили для себя и членов своего племени о здоровье и долголетии, о богатстве и благоприятствующей погоде и победе над врагами и противниками". То есть язычники имели ограниченные желания, чувственные, материальные, на языке христиан - земные, плотские желания. Но именно поэтому у них были материальные, чувственные, ограниченные боги, и столько богов, сколько имеется чувственных желательных благ. Так, у них был бог богатства, бог здоровья, бог счастья, удачи и так далее, и так как желания людей сообразовались с их сословием, с их занятием, то каждое сословие у греков и римлян имело своих особых богов, пастух - пастушеских богов, земледелец - крестьянских богов, купец - своего Меркурия, которого он умолял о прибыли (26).

Предметы языческих желаний, впрочем, не "безнравственны"; не безнравственно желать здоровья; наоборот, это - совершенно разумное желание; не безнравственно также желать быть богатым, - ведь благодарят же благочестивые христиане своего бога, когда получают богатое наследство или натыкаются на счастливую находку; безнравственными или, вернее, бесчеловечными, потому что только бесчеловечное безнравственно, были тогда лишь пожелания или молитвы язычников о богатстве, когда они просили богов, чтобы те отправили на тот свет их родственников, их родителей, чтобы тем самым получить их имущество. Языческие желания были желаниями, не выходившими из рамок природы человека, не переступавшими границы этой жизни, этого действительно чувственного мира. Но именно поэтому и их боги не были такими неограниченными, супранатуралистическими, то есть сверхъестественными, существами, как христианский бог. Как желания язычников не были внемировыми и сверхмировыми желаниями, так не были таковыми и их боги;

они скорее были едиными с миром, мировыми существами. Христианский бог делает с миром что хочет, он его создает из ничего, потому что мир для него ничто, потому что он сам был, когда мир был еще ничем; но языческий бог в своем творении и действии связан с веществом, с материей; даже те языческие философы, которые больше всего приближались к представлениям христианства, верили в вечность материи, основного вещества мира, уделяли своему богу лишь роль мирового формировщика, но не настоящего творца. Бог язычников был связан с материей, потому что языческие желания и мысли были связаны с веществом, с содержанием действительного мира. Язычник не отделялся от мира, от природы; он мог мыслить себя лишь как ее часть; у него не было поэтому отличного от мира и от него оторванного бога. Мир был для него божественным, чудесным существом или, вернее, самым высоким, самым прекрасным, что он мог себе представить. В одинаковом смысле употребляют поэтому языческие философы-теисты слова: бог, мир, природа. Каков человек, таков и его бог; языческий бог есть образ языческого человека или, как я выражаюсь в "Сущности христианства", не что иное, как сущность человека-язычника, опредмеченное и изображенное как самостоятельное существо. Общее или одинаковое в различных богах и религиях есть лишь то, что обще человеческой природе. Как ни различны люди, но все они все-таки люди; одинаковость и единство человеческого рода, человеческой организации есть одинаковость богов; эфиоп рисует себе бога черным, как он сам, кавказец - таким, каков цвет его кожи; но все они придают богам человеческий облик или представляют их себе как человеческие существа.

Поверхностно, впрочем, не принимать во внимание различия богов; для язычника есть только языческий бог, тот бог, который един с его, язычника, отличием от других народов и людей, бог для христианина есть лишь христианский бог. Многие строгие христиане отрицали за язычниками даже самую веру в бога, ибо боги язычников - не боги в понимании христиан, они уже в силу своего множества противоречат христианскому понятию божества. Христианский же бог есть не что иное, как существо человека-христианина, олицетворенное или опредмеченное, представленное силой воображения как самостоятельное существо. Христианин имеет сверхземные, сверхчувственные, сверхчеловеческие, сверхмировые желания. Христианин - по крайней мере истинный христианин, который не вобрал в себя языческих элементов, как современные светские люди и ханжи, - не желает себе ни богатства, ни почетных мест, ни долгой жизни, ни здоровья. Что такое здоровье в глазах христианина? "Ведь вся эта жизнь есть не что иное, как болезнь, только в вечной жизни здоровье", - говорит св. Августин. Что такое долгая жизнь в понимании христианина? В сравнении с вечностью, которую христианин имеет в своей голове, самая долгая жизнь есть мимолетное мгновение. Что такое земные блеск и слава? В сравнении с небесной славой то же самое, что блуждающий огонек в сравнении с небесным светом. Но именно благодаря этим своим желаниям христианин имеет и сверхземного, сверхчеловеческого и сверхмирового бога. Христианин не смотрит на себя, подобно язычнику, как на члена природы, как на часть мира. "Настоящего града не имамы, - говорится в Библии, - но грядущего взыскуем". "Наша жизнь (то есть наше право уроженца и право гражданина) на небесах". "Человек, - говорит определенно отец церкви Лактанций, - не есть продукт мира, не есть часть мира";

"Человек, - говорит Амвросий, - выше мира". "Одна душа, - говорит Лютер, - лучше целого мира".

У христианина есть свободная причина природы, господин природы, чьей воли, чьего слова природа слушается, есть бог, который не связан так называемой причинной связью, необходимостью, цепью, которая соединяет следствие с причиной и причину с причиной; тогда как языческий бог связан с природной необходимостью и даже своих любимцев не может избавить от рокового жребия смерти.

Но у христианина есть свободная причина, потому что он в своих желаниях не связывает себя с общим порядком, с необходимостью природы. Христианин желает себе существования, - и верит в него, - жизни, где он был бы избавлен от всех потребностей, от всей природной необходимости вообще, где он жил бы, не имея надобности дышать, спать, есть, пить, производить и рожать, тогда как у язычников даже бог подвержен необходимости сна, любви, еды и питья, именно потому, что язычник не освободился от необходимости природы, не мог мыслить себе существования без естественных потребностей. Христианин осуществляет поэтому свои желания быть свободным от всех потребностей и необходимостей природы в существе, которое действительно свободно от природы, которое может упразднить и устранить и действительно устраняет все ограничения и препятствия природы, мешающие осуществлению этих христианских желаний. Ведь природа есть единственное ограничение человеческих желаний. Ограничением желания летать, как ангел, или в один миг оказываться в желательном отдаленном месте является тяжесть; ограничением желания постоянно заниматься религиозными созерцанием и чувствами является телесная потребность; ограничением желания быть безгрешным, или, что то же, праведным (27) - телесность и чувственность моего существования; ограничением желания жить вечно, то есть ограничением, противостоящим осуществлению этого желания, - смерть, необходимость конечности, тленности. Таким образом, все эти желания христианин осуществляет или создает возможность их осуществления в существе, которое, согласно его воображению, стоит над природой и вне ее, против воли которого природа бессильна.

Чем человек не является в действительности, но чем он хочет быть, тем он делает своего бога или - это его бог. Христианин желает быть существом совершенным, безгрешным, нечувственным, не подчиненным телесным потребностям, блаженным, бессмертным, божественным, но он им не является; он поэтому представляет себе то, чем он сам хочет быть и чем он когда-нибудь надеется стать, как существо, от него отличное, которое он называет богом, которое, однако, в своем основании есть не что иное, как существо его собственных сверхъестественных желаний, как его собственное существо, выходящее за пределы природы. Вера в происхождение мира от свободного, внемирового, сверхъестественного существа теснейшим образом связана поэтому с верой в вечное небесное существо. Ведь порукой, что сверхъестественные желания христиан будут исполнены, является как раз то, что сама природа зависит от сверхъестественного существа, что она обязана своим существованием произволу этого существа. Если природа не от бога, если она от самой себя, если она необходима, то необходима и смерть, то неизменны, непреодолимы и вообще все законы, или естественная необходимость, которой подвержено человеческое существование. Где природа не имеет начала, там не имеет она и конца. Христианин же верит в конец природы, или мира, и желает его; он верит, что все жизненные отправления и естественная необходимость прекратятся, и желает этого, он должен поэтому верить и в начало и притом в духовное, произвольное начало природы, телесного существа и жизни. Необходимой предпосылкой конца является начало, необходимой предпосылкой веры в бессмертие является вера в божественное всемогущество, которое даже мертвых пробуждает, для которого нет ничего невозможного, для которого не существует естественного закона, не существует необходимости. При посредстве догмата сотворения из ничего, являющегося величайшим шедевром божественного всемогущества, человек внушает себе уверенность, говорю я в "Сущности христианства" в том, что мир есть ничто и бессилен против человека, а, выражаясь точнее, человек посредством этого догмата обретает утешительную веру. "Мы имеем господа, - говорит Лютер, - который более велик, чем весь мир; мы имеем такого могущественного господа, что когда он говорит, то рождаются все вещи. Зачем же нам бояться, когда он к нам благосклонен". "Кто верит, - говорит он же в своем толковании Моисея, - что бог есть творец, который из ничего делает все, тот по необходимости должен так умозаключать и говорить: "поэтому бог может и мертвых пробуждать". Вера в чудеса тождественна с верой в бога - по крайней мере, в христианском смысле этого слова - стало быть, и с верой в христианского бога.

ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ ЛЕКЦИЯ.

Понятие чуда - одно из важнейших для познания сущности религии, в особенности христианской. Мы должны поэтому немного на нем остановиться. Прежде всего мы должны поостеречься смешать чудеса религии с так называемыми чудесами природы, например с "чудесами неба", как озаглавил один астроном свою астрономию, с "чудесами геологии", или истории земли, - как один англичанин окрестил свою геологию. Чудеса природы суть вещи, возбуждающие наши удивление и изумление, потому что они выходят из круга наших ограниченных понятий, наших ближайших, обыкновенных представлений и опыта. Так, мы дивимся, например, окаменелым скелетам животных пород, когда-то хозяйничавших на земле, динозавров, мегатериев, ихтиозавров и плезиозавров, этих чудовищных разновидностей ящеров, потому что величина их далеко превосходит те размеры, которые мы знаем у ныне живущих пород животных. Но религиозные чудеса не имеют ничего общего с мегатериями, с динозаврами, ихтиозаврами и плезиозаврами геологии. Так называемые чудеса природы чудеса для нас, но не чудеса сами по себе или для природы; они имеют свое основание в существе природы, все равно, откроем и поймем мы его или нет. Только теистические, религиозные чудеса превосходят силы природы; они не только не имеют своего основания в существе природы, но они ему противоречат; они суть доказательства, произведения существа, от природы отличного и сверхъестественного. "Хотя, - говорит, например, ученый Фоссий в своем сочинении о происхождении и развитии язычества, - бог и предписал небесам их порядок, он тем не менее не отказался от своего права менять его, ибо он даже солнцу приказал остановиться. Так, вопреки естественному порядку, который называется необходимым, вопреки естественной необходимости, по его повелению родила дева, слепые стали зрячими, мертвые неоднократно воскрешались". Чтобы сделать религиозное чудо правдоподобным, постоянно ссылались, правда, на естественные чудеса, которые, однако, совсем не чудеса. Этот прием принадлежит к числу тех многочисленных благочестивых обманов, которые во все времена и во всех религиях допускались с целью одурачить людей и удержать их в религиозном рабстве. Однако различие между обоими видами чудес становится очевидным уже из одного того, что естественное чудо есть нечто для человека безразличное, в религиозном же чуде человек заинтересован, в нем участвует его эгоизм.

Религиозное чудо имеет свое основание не во внешней природе, но в человеке. Религиозное чудо имеет своей предпосылкой какое-либо человеческое желание, человеческую потребность. Религиозные чудеса происходят тогда, когда есть нужда, когда человек хочет быть избавленным от какого-либо зла, от которого он, однако, пока дело идет естественным порядком, не может быть избавлен. В чудесах дает себя чувственно знать сущность религии. Как и религия, чудо есть дело не только чувства и фантазии, но и воли, стремления к счастью. Поэтому я в "Сущности христианства" определяю чудо как реализованное супранатуралистическое, то есть как осуществленное в действительности или как представленное осуществленным сверхъестественное желание. Я говорю сверхъестественное, потому что желания христианина по своему предмету и содержанию выходят за пределы природы и мира. Впрочем, желания вообще, по крайней мере по форме, по тому, как они хотят быть исполнены, супранатуралистичны. Я желаю, например, быть дома тогда, когда я нахожусь далеко от дома, на чужбине. Предмет этого желания не есть что-либо сверхъестественное; ибо я могу, ведь, достигнуть его естественным путем, стоит мне только отправиться домой. Но сущность желания такова, что я хотел бы сейчас же, не тратя времени, быть дома, что я хотел бы тотчас же оказаться в действительности там, где я нахожусь в мыслях. Если мы рассмотрим чудеса, то мы найдем, что в них опредмечивается, принимает чувственную форму, становится действительным не что иное, как сущность желания. Христос исцеляет больных; исцеление больных не чудо; сколько больных выздоровело естественным путем! Но он исцелял их так, как больной желал бы быть исцеленным: мгновенно, а не скучным, трудным и дорогим путем естественных целебных средств. "Он говорит, - замечает Лютер, - будь здоров! и больные делаются здоровыми. Следовательно, ему не нужно никакого лекарства, он делает их здоровыми своим словом". Христос исцеляет больных даже на расстоянии; ему совсем не нужно телесно передвигаться с места на место, чтобы исцелять; больной ведь не может дождаться своего врача; это именно желание является чем-то таким, что хочет иметь человека около себя, перенести его волшебным образом; желание не связывает себя рамками пространства и времени; желание не ограничено, не связано, свободно, как бог. Христос исцеляет, однако, не только болезни, которые могли бы быть преодолены естественным путем; он исцеляет и неисцелимые болезни; он делает слепорожденных зрячими. Искусство излечивает и слепорожденных, но лишь в том случае, когда слепота излечима, когда, стало быть, исцеление не есть чудо. "С тех пор, как мир стоит, ни разу не случилось, чтобы кто-нибудь слепорожденному раскрыл глаза. Если бы исцеливший не был от бога, он не мог бы этого совершить".

Но и эта божественная чудотворная сила делает лишь чувственно доступным, наличным силу человеческих желаний. Для человеческого желания нет ничего невозможного, недостижимого. Христос пробуждает мертвецов, как, например, Лазаря, "который уже четыре дня находился в гробу", "который уже смердел". Но мы каждый день в наших желаниях, в нашей фантазии пробуждаем дорогих нам мертвецов. Правда, мы остаемся при одних лишь желаниях, при одной лишь фантазии. Но бог может выполнить то, что человек лишь желает, то есть религиозная фантазия воплощает в своих богах желания человека. Вера в бога и вера в чудеса поэтому - одно и то же; чудо и бог отличаются друг от друга лишь так, как действие - от действующего существа. Чудеса - это доказательства того, что существо, творящее чудеса, есть существо всемогущее, то есть существо, которое может исполнить все желания человека и именно поэтому и характеризуется человеком и почитается им как существо божественное. Бог, который не творит больше чудес, а стало быть, и не внемлет молитвам, не исполняет желаний, - за исключением тех желаний, удовлетворение которых уже заложено в естественном ходе вещей, естественно, возможно, которые, следовательно, и без него и без молитвы были бы исполнены, - есть негодный, бесполезный бог. Нет ничего более поверхностного, произвольного, чем то, как современные христиане, так называемые рационалисты, обходятся с чудесами, как они их упраздняют и тем не менее все же хотят сохранить христианство, христианского бога, как они хотят естественным образом объяснить чудеса и, стало быть, уничтожить тот смысл, который имеет или должно иметь чудо, или как-нибудь иначе самым легкомысленным образом от них отделаться. Один современный, уже ранее упоминавшийся рационалист приводит даже в защиту своего поверхностного и легкомысленного толкования чуда следующее место из Лютера:

"Так как гораздо большее значение принадлежит слову, чем поступкам и делам Христа, то если бы нужно было выбирать, то лучше было бы лишиться дел и происшествий, чем слова и учения; поэтому надлежит превыше всего воздать хвалу тем книгам, которые больше всего трактуют об учении и слове господа Христа. Ибо если бы чудесных деяний Христа и не было, и мы бы о них ничего не знали, то нам все же достаточно было бы слова, без которого у нас не было бы жизни". Если Лютер порой и равнодушен к чуду, то он имеет в виду чудо, рассматриваемое без религиозного отношения, без веры, как некоторое историческое, то есть прошедшее, мертвое событие. Что толку другим людям от того, что тот или другой еврей был чудесно исцелен, тот или другой был чудесно накормлен? Чудо, как исторический факт, простирает свое влияние лишь на то время и на то место, когда и где оно произошло; око, правда, в этом смысле имеет, как говорят рационалисты, лишь относительную ценность, только для современников, у которых эти чудеса произошли на глазах и которым они пошли на пользу. Но это отнюдь не есть истинный религиозный смысл чуда.

Чудо должно служить на деле доказательством того, что чудотворец есть всемогущее, сверхъестественное, божественное существо. Мы должны удивляться не чуду, а причине его, тому существу, которое это чудо совершает и подобные чудеса совершать может, если это потребует человеческая надобность. Слово, учение, разумеется, постольку больше значит, чем дело, поскольку дело идет на пользу только отдельным лицам, поскольку оно прикреплено к определенным времени и месту, тогда как слово проникает всюду, не теряет своего смысла и в наше время. И, однако, чудо говорит то же самое, если я его верно понимаю, что и слово, что и учение, с той лишь разницей, что учение говорит отвлеченно, словами то, что чудо выражает в чувственных примерах. Слово говорит: "Я есмь воскресение и жизнь. Кто верит в меня, тот будет жить, хотя бы умер. И кто живет и верит в меня, тот никогда не умрет". Но что говорит воскрешение Лазаря из мертвых? Что говорит собственное воскресение Христа из гроба? Оно говорит то же, но примерами, и подтверждает чувственными, отдельными действиями то, что слово говорит в общей форме. Поэтому чудо есть также учение, слово - только драматическое слово, спектакль. Чудо, говорю я в "Сущности христианства", имеет всеобщее значение, значение примера. "Эти чудеса написаны в присутствии нас, избранных", -говорит Лютер. "Такое дело, как прохождение через Красное море, произошло для наглядности, для примера, чтобы нам возвестить, что и с нами так же случится", то есть что в подобных же случаях необходимости бог будет совершать подобные же чудеса. Если, стало быть, Лютер дает невысокую оценку чудесам, то это относится к чудесам постольку, поскольку они рассматриваются как мертвые, исторические, нас нисколько не касающиеся происшествия. Но с такой же низкой оценкой Лютер подходит и к другим предметам и даже ко всем учениям, ко всем догматам веры, если они рассматриваются только исторически, если они не поставлены в связь с настоящим временем, с живым человеком, и даже к самому богу, если он рассматривается как существо само по себе, а не как существо для человека. Достаточно для этого сравнить в особенности места, приведенные в "Сущности веры в понимании Лютера". Если, стало быть, Лютер низко расценивает чудеса, то смысл его низкой оценки таков: что тебе от того, что ты веришь в воскрешение Лазаря Христом, если ты не веришь, что он и тебя, и твоего брата, и твоего ребенка может воскресить, если захочет? Что толку верить, что Христос насытил 5000 человек пятью ячменными хлебами, если ты не веришь, что он может и тебя и вообще всех голодных насытить при помощи таких же малых средств или даже без всяких средств, раз он этого только захочет? Силу творить чудеса Лютер приписывал поэтому также отнюдь не одним только первым временам христианства, когда, как обычно принималось, она якобы только и была необходима для того, чтобы распространить христианскую веру. Кстати сказать, смешное различие! Чудеса либо всегда необходимы, либо никогда. Так, например, никогда чудеса не были бы более необходимы, чем в наше время, когда так много и столь основательно неверующих, как, быть может, ни в какое другое время. Лютер, таким образом, приписывал чудотворчество отнюдь не одним только первым временам христианства: "Мы еще обладаем,-говорит он, силой творить эти знамения", разумеется лишь тогда, когда, как он это замечает в другом месте, они нужны.

Нет поэтому ничего более произвольного, беззаконного, не соответствующего истине, чем желание отделять веру в бога от веры в чудеса, христианское учение - от христианского чуда. Это все равно, что захотеть отделить основание от ее следствий, правило - от его применения, учение - от тех примеров, в которых оно только и находит свое подтверждение, - захотеть отделить и сохранить особо. Если вы не хотите никакого чуда, так вы не хотите и бога. Но если вы, выходя из рамок мира, из рамок природы, приходите к признанию бога, то выходите же и из рамок действий природы. Если бог, то есть существо, от природы, от мира отличное, есть причина природы или мира, то по необходимости должны существовать и действия, отличные от действий природы, действия, которые и являются доказательствами, поступками этого отличного от природы существа. Эти действия и представляют собой чудеса. Нет других доказательств бытия бога, чем чудо. Бог есть не только от природы отличное, но и природе противоположное существо. Мир есть существо чувственное, телесное, плотское, бог же, согласно вере даже наших рационалистов, существо не чувственное, не телесное; но если есть такое существо, то должны быть по необходимости и действия этого существа, следовательно действия, которые противоположны действиям природы и им противоречат. Но этими противоречиями существу природы и являются чудеса. Если я отрицаю чудеса, то я должен остаться при одной природе, при одном мире, и хотя бы я мыслил себе тела, попадающие в сферу наших чувств, - эти звезды, эту землю, эти растения, этих животных - происшедшими, произведенными некоей причиной, я все же должен принять только причину, не отличающуюся по своему существу от природы, причину, к которой поэтому я, лишь злоупотребляя, могу прилагать имя бога; потому что бог всегда обозначает произвольное, духовное, фантастическое, от природы отличное существо. Чтобы выйти из рамок природы, то есть придти к богу, я должен скакнуть, сделать прыжок. Этот прыжок и есть чудо.

Однако рационалист в области религии верит в бога; он верит, как указанный рационалист выражается, что "то, что мы называем законом, мировым порядком, без всякого основания приписывается природе вещей, тогда как она не может дать закона, а может лишь получить его". Природа, правда, не издает законов, но она их и не получает. Законы издают лишь властители людей, и получают законы лишь люди - подданные; но оба понятия не приложимы к природе по той простой причине, что солнце, луна, звезды и составляющие их вещества - не люди. Законодатель не повелевал кислороду соединиться с другими веществами в данной определенной весовой пропорции, и кислород этого закона не принимал, но это заложено в его свойствах, которые составляют нечто единое с его природой и существованием. Рационализм же принимает существование бога, который, как король своим подданным, дает миру законы, не заложенные в природе мира, вещей; он должен, стало быть, если желает быть последовательным, принимать также и то, что имеются и доказательства существования такого законодателя, доказательства того, что то, что мы называем законом, мировым порядком, не лежит в природе вещей; но этими доказательствами и являются чудеса. Доказательство, например, того, что не существует необходимого закона, основанного на природе женщины, но что исключительно от воли бога зависит, чтобы женщина сделалась матерью только через посредство мужчины, - это доказательство дается лишь тем, что женщина и без мужа стала беременной. Но в чудеса рационалист не верит, он их отрицает, то есть он отрицает попадающие в сферу чувств очевидные несообразные действия и следствия веры в бога; но причины этих несообразностей, так как они не бросаются в глаза, так как они выясняются лишь при помощи основательного мышления и исследования, - а он для этого слишком ленив, слишком ограничен, слишком поверхностен, - их он оставляет нетронутыми. И, однако, я должен, если хочу быть последовательным, вместе со следствиями устранить и причину, или же вместе с причиной признавать и следствия. Делать природу зависимой от бога - значит мировой порядок, необходимость природы делать зависимыми от воли; значит во главе природы поставить князя, короля, властителя. Но точно так же, как князь лишь тем доказывает, что он действительный властитель, что он может издавать и отменять законы, точно так же и бог доказывает свою божественность лишь тем, что он может законы упразднить или приостановить, по крайней мере, когда этого требует данный момент. Доказательством, что он их дал, является лишь то, что он их отменяет. Но это доказательство доставляет "чудо". "Бог, говорит епископ Немезий в своем сочинении о природе человека, - не только стоит вне всякой необходимости, но он также и господин этой необходимости; ибо так как он существо, которое все может, чего хочет, то он ничего не делает ни в силу необходимости природы, ни в силу веления закона; для него все возможно (случайно), даже необходимое. И дабы это было показано, он однажды задержал движение солнца и луны, которые в силу необходимости движутся и постоянно совершают это единообразно, задержал, чтобы показать, что для него нет ничего необходимого, но все по произволу возможно".

Рационалист пытается избегнуть необходимости чуда отговоркой, заявляя: "божественная воля есть самая совершенная; как таковая, она не может меняться, но должна неизменно действовать в направлении одной цели; божественная воля должна быть, поэтому, наиболее постоянной, она должна нам представляться в виде неизменного закона, постоянного правила, не допускающего никогда исключения". Как смешно! В том-то и дело, что воля, которая представляется не волей, которая представляется в виде неизменного закона, не есть воля, есть лишь пустая фраза и описательный оборот для естественной необходимости, есть лишь выражение рационалистической половинчатости и неосновательности, которые находятся слишком во власти теологии, чтобы признать природу в ее полной истинности, и слишком во власти познания природы, чтобы признавать все выводы теологии, которая поэтому ставит во главу мира портрет своей собственной нерешительности, волю, которая не есть воля, и необходимость, которая не есть необходимость. Воля, которая делает постоянно одно и то же, но есть воля. Мы потому только не признаем за природой воли, свободы, что она всегда и неизменно делает одно и то же. Мы говорим, что яблоня в силу необходимости, а не в силу свободной воли приносит яблоки, что она приносит одни только яблоки и притом яблоки одного и того же вида и качества; мы лишь потому не признаем за птицей свободы пения, что она постоянно поет одни и те же песни и, следовательно, других петь не может. Человек, однако, приносит не всегда, как дерево, одни и те же плоды; он не всегда, как птица, поет одни и те же песни; он поет то одну песню, то другую, то грустную, то веселую. Разнообразие, многогранность, изменчивость, непостоянство, незакономерность одни только представляют собой те явления, те действия, причиной которых мы мыслим себе свободное, обладающее волей существо. Так, христиане из неизменности и закономерности движения светил умозаключили, что они не божественные, свободные существа, как верили язычники, ибо если бы их движение было свободно, то они двигались бы то туда, то сюда. Они были правы: свободное существо дает себя знать свободными, непостоянными проявлениями. Река, источник, которые с шумом проносятся перед нашими зрением и слухом, производят на меня то более слабое, то более сильное впечатление, соответственно тому, увеличивается или уменьшается масса воды, но по существу это будет одно и то же впечатление. А пение человека! То оно меня настраивает на один лад, то на другой; то вызывает во мне одно ощущение, то совершенно другое, противоположное; то оно в одном тоне звучит, то в другом. Монотонное существо, существо, которое всегда одинаково себя проявляет, всегда однообразно действует, так же мало, поэтому, является свободным, как мало всегда себе равная в своей деятельности, неизменная вода является свободным человеческим существом.