— А разве вы не делали уколов противостолбнячной сыворотки?

— Конечно, делали, — сухо ответил доктор. — Мы испробовали все, что только можно было.

— У вас здесь есть противостолбнячная сыворотка?

— Нет. Нам доставили ее из Каира.

— Наблюдались ли в лагере еще случаи столбняка?

— Нет, ни разу.

— А вы уверены, что смерть мистера Блейбнера была вызвана не столбняком?

— Абсолютно уверен. Он поранил палец, загрязнил рану, и началось заражение крови. Смею заметить, что неспециалисту эти два заболевания кажутся одинаковыми, но они совершенно различны.

— Таким образом, перед нами четыре смертельных случая. И все они несхожи: один от сердечного приступа, один в результате заражения крови, один — самоубийство и еще один — жертва столбняка.

— Совершенно верно, мосье Пуаро.

— Вы не считаете, что есть такое, что могло бы связать все эти четыре случая воедино?

— Я не совсем вас понимаю.

— Я скажу проще. Не совершил ли кто-либо из этих четырех людей какого-нибудь поступка, который мог бы показаться проявлением неуважения к духу фараона Менхер-Ра?

Доктор в изумлении уставился на Пуаро.

— Вы говорите нечто несуразное, мосье Пуаро. Ведь не хотите же вы пошутить над нами, заявляя, что верите всем этим глупым россказням?

— Совершеннейшая чепуха! — сердито поддержал его Уиллард.

Пуаро оставался безмятежно спокойным. Только в его зеленых кошачьих глазах что-то блеснуло.

— Так, значит, вы в это не верите, доктор?

— Нет, сэр, не верю, — с особым ударением заявил доктор. — Я человек науки. И верю только в то, что нам дает наука.

— А разве в Древнем Египте не было науки? — мягко возразил Пуаро.

Он не ждал ответа на свой вопрос, но на какой-то момент доктор Эймс оказался в затруднении.

— Нет, нет, не отвечайте, — успокоил его Пуаро. — Скажите только одно: что думают обо всем этом местные рабочие?

— Мне кажется, — сказал доктор Эймс, — что если уж белые потеряли головы, то что говорить о туземцах. Они близки к состоянию паники, как вы могли бы это назвать. Но причин для этого у них нет.

— Я в этом не вполне уверен, — уклончиво проговорил Пуаро.

Сэр Гай подался вперед.

— Несомненно, — воскликнул он, и в голосе его послышалось недоверие, — несомненно, вы сами, мосье Пуаро, в это не верите! Ведь это же бессмыслица! А если уж вы так думаете, то, видимо, ровным счетом ничего не знаете о Древнем Египте.

Вместо ответа Пуаро вытащил из кармана небольшую книжку, старинный, обтрепанный томик. Когда он передавал его сэру Гаю, я прочел название: «Магия египтян и халдеев». Тут же Пуаро повернулся и вышел из палатки. Доктор пристально посмотрел на меня:

— Так в чем же заключается его излюбленная идея?

Эта фраза, такая обычная в устах самого Пуаро, заставила меня улыбнуться, когда я услышал ее от другого человека.

— Право же, не знаю, — признался я. — У него есть какой-то план. Как мне кажется, он собирается обуздать злых духов.

Я пошел разыскивать Пуаро и увидел, что он разговаривает с худощавым молодым человеком — секретарем экспедиции.

— Нет, — говорил мистер Харпер, — я здесь работаю всего лишь шесть месяцев. Да, я хорошо знал все дела мистера Блейбнера.

— Не могли бы вы рассказать мне что-нибудь о его племяннике?

— Однажды он появился здесь. На вид довольно приличный парень. Я раньше его никогда не видел. Но кое-кто из здешних встречался с ним: доктор Эймс и, кажется, покойный Шнейдер. Старик Блейбнер совсем не обрадовался его приезду. Между ними сразу же произошла крупная ссора. «Ни единого цента! — кричал старик. — Ни единого цента ни теперь, ни после моей смерти! Я оставлю все свои деньги для продолжения работы, которой я посвятил свою жизнь. И сегодня я уже все обговорил с мистером Шнейдером». Дальше разговор шел в том же духе. Молодой Блейбнер тут же уехал в Каир.

— А в то время состояние его здоровья было вполне хорошим?

— Здоровье старика?

— Нет, молодого человека.

— Мне помнится, он говорил, будто у него что-то болит. Но едва ли это было чем-то серьезным, иначе я бы запомнил.

— Еще один вопрос. Мистер Блейбнер оставил завещание?

— Насколько мне известно, нет.

— Вы собираетесь и дальше работать в этой экспедиции, мистер Харпер?

— Нет, сэр, не собираюсь. Уеду в Нью-Йорк, как только управлюсь с делами здесь. Можете смеяться надо мной, если хотите, но я вовсе не желаю оказаться следующей жертвой этого проклятого Менхер-Ра. А он и до меня доберется, если я здесь останусь.

Молодой человек отер со лба пот. Пуаро повернулся и пошел. Через плечо он заметил с непонятной улыбкой:

— Не забудьте, что одну из своих жертв он настиг и в Нью-Йорке.

— О дьявол! — в сердцах воскликнул Харпер.

— Этот молодой человек нервничает, — сказал задумчиво Пуаро. — Он дошел до точки, совсем-совсем до точки.

Я вопросительно взглянул на Пуаро. Но все та же загадочная улыбка ничего мне не сказала.

Вместе с сэром Гаем Уиллардом и доктором Тоссуиллом мы обошли лагерь раскопок. Главные находки уже были отправлены в Каир, но и оставшиеся здесь кое-какие украшения гробницы были очень интересны. Энтузиазм молодого баронета Уилларда был очевидным, но мне показалось, что я заметил в нем все те же следы нервозности, словно он никак не мог отделаться от ощущения опасности, витавшей вокруг него.

Когда мы подошли к отведенной нам палатке, чтобы умыться перед ужином, мы увидели высокую темную фигуру в белых одеждах, стоявшую у входа. Почтительным жестом человек пригласил нас пройти в палатку и произнес какое-то приветствие по-арабски. Пуаро остановился.

— Вы Хассан, слуга покойного сэра Джона Уилларда?

— Да, я служил моему господину, сэру Джону. Теперь служу его сыну.

Он приблизился к нам на шаг и, понизив голос, сказал Пуаро:

— Вы умный человек, так говорят. И вы знаете, как обращаться со злыми духами. Пусть молодой господин поскорее уезжает отсюда. Вокруг нас бродит зло.

И, резко повернувшись, он вышел, не дожидаясь ответа.

— Зло бродит вокруг, — тихо повторил Пуаро. — Да, я это чувствую.

Вечернюю трапезу едва ли можно было назвать веселой. Говорил в основном доктор Тоссуилл: он пространно рассуждал о египетских древностях. Когда мы уже собрались уходить в свою палатку отдыхать, сэр Гай вдруг схватил Пуаро за руку и показал куда-то в сторону. Странная темная фигура двигалась среди палаток. Это не был человек. Я отчетливо различил, что у фигуры — голова собаки, точно такая же, какую я видел на фресках на стенах гробницы. Кровь застыла у меня в жилах.

— О боже правый! — пробормотал Пуаро, энергично перекрестившись. — Это Анубис, бог с головой шакала, покровитель душ умерших.

— Кто-то нас мистифицирует! — закричал Тоссуилл, возмущенно вскакивая с места.

— Он направился в вашу палатку, Харпер, — пробормотал сэр Гай.

В лице у него не было ни кровинки.

— Нет, — сказал Пуаро, покачав головой, — он пошел в палатку доктора Эймса.

Доктор недоверчиво посмотрел на Пуаро, потом, повторяя слова доктора Тоссуилла, закричал:

— Кто-то нас мистифицирует! Идемте, мы сразу схватим его!

Он стремглав бросился в погоню за таинственным существом, я поспешил за ним. Но, как мы ни старались, мы не смогли найти и следа какого-либо существа, прошедшего этим путем. Мы вернулись в палатку немного смущенные и увидели, что Пуаро предпринимает энергичные меры, чтобы обеспечить свою личную безопасность. Он деловито рисовал на песке вокруг нашей палатки какие-то чертежи и надписи. По своему обыкновению он одновременно экспромтом читал лекцию о колдовстве вообще и о белой магии, которая прямо противоположна черной.

Я видел, что эти рассуждения Пуаро затрагивают больные струнки в докторе Тоссуилле и вызывают его возмущение. Он отвел меня в сторону и, буквально пылая от гнева, воскликнул:

— Галиматья, сэр!.. Понимаете, все это полнейшая галиматья! Этот ваш спутник — обманщик! Он даже не знает различия между суевериями средневековья и Древнего Египта. Никогда еще в жизни не слышал я такой беспардонной смеси невежества и легковерия!

Я успокоил взволнованного эксперта и отправился в палатку, куда уже вошел Пуаро. Мой друг прямо-таки сиял.

— Теперь мы сможем спать спокойно! — радостно объявил он. — А мне надо выспаться. Моя голова, ох, как она ужасно болит! Все бы отдал за чашечку чая из настоя ромашки!

И как бы в ответ на его мольбу клапан палатки приподнялся, вошел Хассан, неся в руках дымящуюся чашку, и протянул ее Пуаро; это был настой из ромашки, напиток, который так сильно любил Пуаро. Он поблагодарил Хассана. Я отказался от второй чашки, предназначавшейся для меня, и мы снова остались одни. Раздевшись, я еще некоторое время постоял у входа в палатку, глядя на простиравшуюся передо мной пустыню.

— Чудесное место, — сказал я вслух. — И чудесная работа. Я и сам чувствую какое-то очарование. Жизнь в пустыне, исследование самой сути давно исчезнувшей цивилизации. Право же, Пуаро, и вы тоже должны почувствовать всю прелесть такой жизни. Разве я не прав?

Ответа не последовало. Я обернулся, немного раздосадованный. И тут же я похолодел от испуга.

Пуаро лежал на спине поперек грубо сколоченной кровати. Все его лицо дергалось от каких-то конвульсий. Рядом валялась пустая чашка.

Я бросился к нему, потом выскочил из палатки и ринулся через весь лагерь к палатке доктора Эймса.

— Доктор Эймс, — закричал я, — скорее!

— Что случилось? — спросил доктор, появляясь в одной пижаме.

— Мой друг заболел! Он умирает. Настой из ромашки. Пусть Хассана не выпускают из лагеря!

Доктор опрометью кинулся в нашу палатку. Пуаро лежал в том же положении, как я его оставил.

— Странно! — воскликнул Эймс. — Похоже, что у него обморок или… Вы сказали, что он выпил что-то?

Доктор поднял пустую чашку.

— Но я этого не пил, — раздался спокойный голос.

Мы поспешно обернулись. Пуаро сидел на кровати и улыбался.

— Нет, — повторил он тихо, — я этого не пил. Пока мой дорогой друг Хастингс был занят рассматриванием ночной пустыни, я воспользовался случаем и вылил содержимое этой чашки, но только не себе в рот, а в маленькую бутылочку. Бутылочка эта будет отдана на анализ.

Пуаро умолк и пытливо посмотрел на доктора Эймса.

— Нет, нет и не пытайтесь! — вскричал он, когда доктор неожиданно рванулся вперед. — Как здравомыслящий человек, вы, конечно, понимаете, что применять тут силу бесполезно. Пока Хастингс ходил за вами, у меня было достаточно времени, чтобы хорошо спрятать эту бутылочку… Эй, Хастингс, скорее хватайте, держите его!

Я не понял, почему Пуаро вдруг так заволновался. Желая помочь своему другу, я бросился к нему и загородил его собой. Но Пуаро взволновало совсем другое, он увидел, как доктор Эймс подносит руку ко рту. В воздухе разлился запах горького миндаля, доктор покачнулся, сделал шаг вперед и упал.

— Еще одна жертва! — мрачно сказал Пуаро. — Но теперь уже последняя. Может быть, для него это лучший выход. На его совести три человеческих жизни.

— Доктор Эймс?! — вскричал я, совершенно ошеломленный. — А я-то думал, что вы на самом деле верите в могущество каких-то таинственных сил!

— Вы неправильно поняли меня, Хастингс. Я все время только повторял, что признаю могущественную силу суеверий. Стоило только попасться на эту коварную удочку, как эти несколько смертельных случаев могли показаться чем-то сверхъестественным. Да если даже кто-нибудь просто среди бела дня всадит нож в спину другому, многие готовы и это отнести за счет проклятия богов и прочего, настолько глубоко укоренился в людях инстинкт суеверия. Я сразу стал подозревать, что и здесь кто-то решил использовать этот инстинкт. Мне кажется, эта мысль пришла ему в голову после смерти сэра Джона Уилларда. Ведь тогда сразу поднялась волна всяческих мистических толкований. Затем я подумал, что, в сущности, никакой пользы из смерти сэра Джона никто извлечь не мог. А вот мистер Блейбнер — совсем другое дело! Он был очень богатым человеком. В сведениях, которые я получил из Нью-Йорка, было несколько моментов, заставивших меня задуматься. Как вы помните, там сообщалось, что молодой Блейбнер говорил, что собирается занять денег у своего хорошего друга, который находится сейчас в Египте. Это было понято так, что молодой Блейбнер имеет в виду своего дядю. Но мне показалось странным, почему он не захотел прямо так и сказать. Значит, подумал я, он мог подразумевать и кого-то другого. И еще одно: молодой Блейбнер еле-еле наскреб денег, чтобы доехать до Египта. Как известно, его дядя наотрез отказался дать ему денег. И все-таки молодой Блейбнер ухитрился оплатить обратный билет до Нью-Йорка. Значит, деньги ему дал кто-то другой.

— Но ведь все это только детали, — стал возражать я.

— Да, это не все, Хастингс. А вот еще любопытная черточка. Нередко бывает так, что слова, произнесенные иносказательно, воспринимаются в буквальном смысле. Случается и обратное. Молодой Блейбнер писал в своем предсмертном письме совершенно ясно: «Я прокаженный», — но никто не старался понять, что он застрелился именно потому, что он поверил, будто на самом деле заразился этой страшной болезнью.

— Не может быть! — воскликнул я.

— Так оно и было, Хастингс. Ловкая выдумка дьявольски жестокого ума. У молодого Блейбнера было какое-то незначительное заболевание кожи. Ведь он жил некоторое время на островах Южного моря, а там кожные болезни весьма распространены. Эймс, как я узнал от Харпера, был давним приятелем молодого Блейбнера и довольно известным врачом. Блейбнер и не подумал бы усомниться в правдивости его слов. Должен сказать, что, когда я приехал сюда, мои подозрения пали на Харпера и на доктора Эймса. Но вскоре я понял, что совершить и умело скрыть все эти преступления мог только врач. Размышляя дальше, я предположил, что молодой Блейбнер, возможно, когда-либо обмолвился, что хотел бы оставить завещание или застраховать свою жизнь в пользу доктора Эймса, и Эймс увидел в этом возможность разбогатеть. Ему было совсем нетрудно вспрыснуть молодому Блейбнеру вакцину, содержащую микробы страшной болезни. И вот молодой человек, охваченный ужасом от слов своего друга о проказе, в отчаянии стреляет в себя. Что касается старика Блейбнера, то, как выяснилось, несмотря на свое намерение, он завещания так и не оставил. По закону, его состояние переходило к его племяннику, а от племянника — к тому же доктору.

— А мистер Шнейдер?

— Здесь ничего нельзя сказать наверняка. Помните, ведь Шнейдер тоже был знаком с молодым Блейбнером и мог кое-что заподозрить. Возможно и другое объяснение: доктор мог подумать, что смерть еще одного человека, смерть без какого-либо основания и без видимой причины, могла лишь еще больше сгустить атмосферу суеверий, которая создалась вокруг этих смертей, а это было только на пользу преступнику. Кроме того, я могу поделиться с вами, Хастингс, одним интересным психологическим наблюдением: у убийцы сплошь и рядом возникает сильное желание повторить удавшееся преступление, он просто не в силах бывает преодолеть это желание. Отсюда ведь и шли мои опасения за молодого Уилларда. Вы, наверно, хотите еще объяснения насчет бога Анубиса с шакальей головой, которого вы видели сегодня вечером. Это был Хассан, он специально переоделся по моему приказу. Мне хотелось убедиться, сумею ли я напугать доктора Эймса. Но оказалось, что для этого нужно было нечто более сильное, чем сверхъестественные силы. Я сразу понял, что он ни на йоту не поверил, будто я связываю все эти смерти с местью таинственных сил. Так что маленькая комедия, которую я разыграл для него, не смогла его обмануть. После этого я стал подозревать, что он попытается сделать меня следующей жертвой… Словом, что и говорить, Хастингс, как видите, ни морская болезнь, ни одуряющая жара, ни надоедливый песок не повлияли на мои мозговые клетки — они пока еще действуют исправно!

Пуаро оказался абсолютно прав в своих рассуждениях.

Как выяснилось, несколько лет назад молодой Блейбнер в угаре пьяного веселья действительно написал шуточное завещание: «Мой портсигар, который так вам нравится, и все остальное, чем я владею, хоть это в основном и долги, завещаю моему дорогому другу Роберту Эймсу, однажды спасшему мне жизнь, когда я чуть не утонул».