– Я стерег свое стадо в ночи, – заговорил он, – и услышал машину. Она проехала мимо, и тогда я разглядел знак. На одном ее боку была изображена «рука Фатимы». И говорю вам, она светилась во тьме.

– Фосфор, нанесенный на перчатку, может произвести великолепный эффект, – пробормотал Леблан. – Поздравляю вас, друг мой, с такой идеей.

– Эффективно, но опасно, – отметил Джессоп. – Я хочу сказать, ее легко могли заметить сами беглецы.

Леблан пожал плечами.

– При свете дня краску не видно.

– Да, но если бы по какой-то причине они остановились после наступления темноты и вышли из машины…

– Даже в таком случае ничего страшного не случилось бы. Это распространенное арабское суеверие. «Руку Фатимы» часто рисуют на повозках и фургонах. Подумали бы, что какой-нибудь суеверный мусульманин нарисовал ее светящейся краской на своей машине…

– Вполне верно. Но мы должны быть настороже. Если наши противники ее заметили, то, вполне вероятно, они могли оставить для нас ложный след, нарисовав и на других машинах «руку Фатимы» фосфорной краской.

– Да, в этом я с вами согласен. Действительно, нужно сохранять бдительность. Всегда, всегда сохранять бдительность.

На следующее утро Леблану доставили еще три жемчужины, расположенные треугольником и склеенные между собой жевательной резинкой.

– Это должно означать, что следующая часть пути была проделана самолетом, – пояснил Джессоп и вопросительно посмотрел на Леблана.

– Вы совершенно правы, – ответил тот. – Это нашли на заброшенном военном аэродроме, в удаленном пустынном местечке. Там мы обнаружили признаки того, что недавно на поле садился и взлетал самолет. – Он пожал плечами. – Неизвестный самолет, и опять же пункт назначения неизвестен. Это снова вынуждает нас прерваться – ведь мы не знаем, куда теперь ведет след…

Глава 15

«Это невероятно, – рассуждала про себя Хилари, – невероятно, что я провела здесь всего десять дней! Самое страшное в этой жизни – то, как легко ко всему приспосабливаешься». Она вспомнила, как во Франции однажды увидела странное пыточное приспособление – кажется, средневековое. Это была железная клетка, куда сажали узника и где он не мог ни лежать, ни стоять, ни сидеть. Экскурсовод сообщил, что последний из тех, кого здесь держали, провел в этой клетке восемнадцать лет, затем был освобожден, прожил еще двадцать лет и умер глубоким стариком. «Это умение приспосабливаться и отличает человека от животного, – думала Хилари. – Человек может жить в любых условиях, в любом климате, питаться чем угодно. Он может жить и на свободе, и в рабстве».

Сначала, оказавшись на Объекте, она ощущала слепую панику, ужасное чувство несвободы и поражения, и то, что эта несвобода была замаскирована под роскошь, почему-то делало ситуацию еще более кошмарной. Но теперь, проведя здесь чуть больше недели, она незаметно для себя начала принимать здешние условия жизни как нечто естественное. Это было необычное существование, подобное сну. Все казалось каким-то нереальным, но Хилари понимала, что этот сон длится уже долго и продлится, вероятно, намного дольше. Быть может, навечно… Она навсегда останется жить на Объекте, здесь была жизнь, а за пределами Объекта не существовало ничего.

Хилари решила, что это опасное смирение отчасти проистекало из того, что она была женщиной. Женщины по натуре склонны приспосабливаться. В этом их сила и их слабость. Они исследуют среду своего обитания, принимают ее и, будучи реалистками, пытаются выжать из нее все самое лучшее. Больше всего Хилари интересовала реакция людей, прибывших сюда вместе с нею. Хельгу Нидхайм она практически не видела, разве что иногда в столовой. При встрече немка здоровалась с Хилари коротким кивком – но и только. Насколько Хилари могла судить, Хельга Нидхайм была довольна и счастлива. Объект явно соответствовал тому, как она его себе представляла. Эта женщина полностью посвящала себя работе, а благодаря своему врожденному высокомерию чувствовала себя здесь вполне комфортно. Превосходство – ее собственное и ее собратьев‑ученых – было первым пунктом в воззрениях Хельги. Она не мечтала об общечеловеческом братстве, об эпохе мира, о свободе разума и духа. Для нее будущее существовало лишь в узких рамках покорения всего мира. Высшая раса – и она сама как представительница этой расы; весь остальной мир – рабы, с которыми обращаются со снисходительной доброжелательностью (если они себя, конечно, хорошо ведут). Если коллеги выражали иную точку зрения, являясь скорее коммунистами, чем фашистами, Хельга этого не замечала. Пусть трудятся; их труд необходим, а их воззрения со временем могут измениться.

Доктор Баррон был более интеллигентен, чем Хельга Нидхайм. Время от времени Хилари перебрасывалась с ними несколькими словами. Он был поглощен своей работой и в высшей степени доволен предоставленными ему условиями, однако пытливый галльский интеллект заставлял его строить догадки и предположения о том, в каком окружении он оказался.

– Это не то, чего я ожидал, – сказал он как-то раз. – Откровенно говоря, не то. Между нами говоря, миссис Беттертон, тюремные условия меня не смущают. И кстати об условиях: хоть это и клетка, но, скажем так, она тщательно вызолочена.

– Здесь нет той свободы, которую вы искали? – попыталась угадать Хилари.

Доктор улыбнулся – коротко и безрадостно.

– Нет, вы не правы. На самом деле, я не искал свободы. Я человек цивилизованный. А цивилизованные люди знают, что такой вещи не существует. Только молодые, несозревшие нации пишут на своих знаменах слово «свобода». Всегда должна быть тщательно сотканная сеть безопасности. А суть цивилизации в том, что образ жизни должен быть умеренным. Умеренность – вот образ жизни. Все сводится к умеренности. Нет, я буду честен с вами: я прибыл сюда ради денег.

Хилари, в свою очередь, улыбнулась, приподняв брови.

– И что хорошего принесли вам деньги?

– На них можно купить очень дорогое лабораторное оборудование, – ответил доктор Баррон. – Мне не приходится оплачивать его из собственного кармана, и я могу служить делу науки и удовлетворять свое интеллектуальное любопытство. Я человек, который любит свою работу, это правда, но я люблю ее не ради блага человечества. Обычно оказывается, что те, кто хочет работать на благо человечества, – просто тупицы, и чаще всего из них не получается компетентных работников. Нет, я ценю чистую интеллектуальную радость исследований. Что касается остального, то перед тем как я уехал из Франции, мне заплатили крупную сумму денег. Она помещена в надежный банк на другое имя, и если все пойдет как должно, то, когда здесь все закончится, я смогу потратить эти деньги, как захочу.

– Когда здесь все закончится? – переспросила Хилари. – Но почему оно должно закончиться?

– У человека должен быть здравый смысл, – напомнил доктор Баррон. – Ничто не является неизменным, ничто не длится вечно. Я пришел к выводу, что этим местом управляет безумец. С позволения сказать, безумцы могут быть очень логичны. Если ты богат, логичен и при этом безумен, ты очень долгое время можешь успешно жить в своей иллюзии. Но в конце концов… – Он пожал плечами. – В конце концов эта иллюзия рухнет. Ведь то, что здесь происходит, совершенно неразумно, понимаете? А за то, что неразумно, в итоге приходится расплачиваться. Но пока что, – доктор вновь пожал плечами, – меня всё вполне устраивает.

Хилари ожидала, что Торкиль Эрикссон будет жестоко разочарован, но тот, похоже, был вполне доволен атмосферой, царящей на Объекте. Менее практичный, чем француз, он существовал в собственной тесной иллюзии. Мир, в котором жил норвежец, был настолько не знаком Хилари, что она даже не могла его понять. Он рождался из аскетичной радости, из строгости математических расчетов, из бесконечного веера вероятностей. Странная, безличная жестокость личности Эрикссона пугала Хилари. Ей казалось, что этот молодой человек в своем идеализме способен отправить на смерть три четверти населения земного шара – лишь ради того, чтобы оставшаяся четверть составила невоплотимую Утопию, существовавшую только в голове Эрикссона.

Ей было куда проще понять американца, Энди Питерса. Она считала, что это, вероятно, потому, что Питерс был талантливым человеком, но не гением. Судя по тому, что говорили другие, он отлично справлялся со своей работой, умело и тщательно проводил опыты – словом, был хорошим химиком, но отнюдь не первопроходцем. Питерс, как и сама Хилари, чувствовал страх и отвращение при мысли, что им навсегда придется остаться на Объекте.

– Истина в том, что я не знал, куда направляюсь, – признавался он. – Я думал, что знаю, но ошибся. Партия не имеет никакого отношения к этому месту. Оно никак не связано с Москвой. Это какого-то рода самостоятельная деятельность – возможно, фашистского толка.

– Вам не кажется, что вы слишком привержены ярлыкам? – спросила Хилари.

Он поразмыслил над этим и согласился.

– Может быть, вы и правы. Если подумать, слова, которыми мы так легко разбрасываемся, имеют мало значения. Но я уверен вот в чем: я хочу выбраться отсюда и намерен это сделать.

– Это будет нелегко, – тихо отозвалась Хилари.

Они вместе прогуливались после ужина около булькающего фонтана в саду на крыше. Темнота и звездное небо создавали иллюзию, словно это был уединенный сад при каком-нибудь султанском дворце. Утилитарных бетонных зданий отсюда не было видно.

– Да, – согласился Питерс, – это будет нелегко, но нет ничего невозможного.

– Рада слышать это от вас, – промолвила Хилари. – О, как же я рада это слышать!

Он сочувственно посмотрел на нее и спросил:

– Вас это место угнетает?

– Очень сильно. Но это не то, чего я на самом деле боюсь.

– Не то? А чего же?

– Я боюсь к нему привыкнуть, – созналась Хилари.

– Да, – задумчиво произнес американец. – Да, я понимаю, что вы имеете в виду. Здесь происходит нечто похожее на массовое внушение. Мне кажется, вы правы на этот счет.

– Думаю, было бы более естественным, если бы люди пытались бунтовать, – сказала Хилари.

– Да, да, я тоже так считаю. На самом деле, я пару раз задумывался о том, нет ли в этом какого-нибудь маленького фокуса.

– Фокус? Что вы хотите этим сказать?

– Ну, если называть вещи своими именами, – наркотик.

– То есть какое-то вещество?

– Да. Понимаете, это вполне возможно. Можно подмешивать в еду или питье что-то, что делает людей… как бы это сказать?.. покорными.

– Но существует ли такой наркотик?

– Это не вполне по моей части. Есть лекарства, которые дают людям, чтобы успокоить их, чтобы сделать более податливыми перед операцией и так далее. Есть ли какое-нибудь вещество, которое можно вводить в организм в течение длительного времени, причем так, чтобы со временем его действие не ослабевало, я не знаю. Скорее, я склонен считать, что этот эффект создается воздействием на разум. То есть мне кажется, что кое-кто из этих организаторов и администраторов неплохо поднаторел в гипнозе и психологии. Нам, без нашего ведома, постоянно внушают, что нам хорошо здесь живется, что мы движемся к достижению нашей высшей цели, какой бы она ни была, и все это дает определенный эффект. Понимаете, таким способом можно многого добиться, если его применяют люди, знающие свое дело.

– Но мы не должны поддаваться! – запальчиво воскликнула Хилари. – Мы не должны ни на миг допускать мысли о том, что жить здесь – правильно.

– А как считает ваш муж?

– Том? Я… о, я не знаю. Это так сложно! Я… – Она умолкла на полуслове.

Она вряд ли могла передать своему собеседнику, какой причудливой жизнью жила здесь. Уже десять дней она делила квартиру с совершенно чужим для нее мужчиной. Они спали в одной спальне, и, лежа без сна по ночам, Хилари слышала, как он дышит на второй кровати. Оба они приняли это условие как нечто неизбежное. Хилари была замаскированной шпионкой, готовой сыграть любую роль и притвориться кем угодно. Тома Беттертона она совершенно явно не понимала. Он казался ей ужасным примером того, чем может стать блестящий молодой ученый, несколько месяцев проживший в давящей атмосфере Объекта. Он не мог в отличие от многих других спокойно принять свою участь. Он не получал удовольствия от своей работы, и Хилари казалось, что его все сильнее тревожит собственная неспособность сосредоточиться на этой самой работе. Пару раз он повторял то, что сказал ей в первый вечер: «Я не могу думать, во мне как будто всё пересохло».

«Да, – думала она, – Том Беттертон, будучи подлинным гением, нуждался в свободе больше, чем большинство остальных здешних обитателей. Внушение не сумело компенсировать ему потерю свободы. Только в идеально свободных условиях он способен заниматься творческим трудом».

Ей казалось, что Беттертон близок к серьезному нервному срыву. К самой Хилари он относился со странной невнимательностью. Она не была для него женщиной, не была даже другом. Она вообще сомневалась в том, что он осознавал смерть своей жены и страдал из-за этого. Его разум был полностью занят проблемой несвободы. Снова и снова Беттертон повторял: «Я должен выбраться отсюда, должен, должен!» А иногда: «Я не знаю, я понятия не имею, как это сделать! Как мне выбраться отсюда? Как? Я должен это сделать, просто должен!»

По сути, это очень напоминало то, что сказал Питерс. Но была огромная разница в том, как это говорилось. Питерс говорил, как молодой, энергичный, сердитый, разочаровавшийся в чем-то человек, уверенный в себе и намеренный потягаться силой воли и разума с огромной организацией, в которой очутился. А мятежные воззвания Тома Беттертона были словами человека, оказавшегося у предела, почти сошедшего с ума от желания сбежать. Но Хилари неожиданно подумалось, что, возможно, через шесть месяцев она и Питерс тоже станут такими. Возможно, то, что начиналось, как здоровое возмущение и разумная уверенность в собственной находчивости, в итоге превратится в безумное отчаяние крысы, попавшей в ловушку.

Ей хотелось бы рассказать обо всем этом своему собеседнику. Если бы только она могла сказать: «Том Беттертон – не мой муж. Я ничего не знаю о нем. Я не знаю, каким он был до того, как прибыл сюда, и я совершенно растеряна. Я не могу ему помочь, потому что не знаю, что мне сказать или сделать». Тщательно подбирая слова, она в конце концов произнесла:

– Сейчас Том кажется мне чужим. Он… ничего не рассказывает мне. Иногда мне кажется, что эта несвобода, ощущение того, что он заточен здесь, сводит его с ума.

– Возможно, – сухо отозвался Питерс, – это вполне может так подействовать.

– Но скажите мне… вы так уверенно говорили и том, что надо выбраться отсюда. Как мы можем это сделать? Есть ли у нас хоть один шанс?

– Я не имею в виду, что мы, допустим, сможем уйти отсюда послезавтра, Олив. Все нужно тщательно продумать и спланировать. Знаете, люди ведь сбегали и из куда более сурового заточения. Очень многие американцы, да и люди, живущие по вашу сторону Атлантики, писали целые книги о побегах из немецких тюрем.

– Это совсем другое дело.

– По сути – нет. Если есть вход, есть и выход. Конечно, отсюда нельзя прорыть туннель, и это мешает нам прибегнуть ко многим хорошим проверенным методам. Но, как я и сказал, если есть вход – есть и выход. Находчивость, маскировка, умение сыграть свою роль, обман, подкуп и коррупция – все это может помочь. Нужно научиться подобным вещам, нужно обдумать план. И вот что я вам скажу: я выберусь отсюда, даю слово!

– Я верю, что вы выберетесь, – сказала Хилари, потом добавила: – Но выберусь ли я?

– Ну, у вас другая ситуация.

В его голосе звучало смущение. Несколько мгновений Хилари гадала о том, что он имел в виду. Потом сообразила, что у нее, как предполагала ее легенда, были иные цели, и они были достигнуты. Она прибыла сюда, чтобы воссоединиться с любимым мужчиной. Если бы сейчас она примкнула к Питерсу только потому, что ей отчаянно хочется отсюда сбежать, это выглядело бы подозрительно. Она почти решилась сказать ему правду, но чувство осторожности остановило ее. Она пожелала Питерсу доброй ночи и ушла с крыши.

Глава 16

I

– Добрый вечер, миссис Беттертон.

– Добрый вечер, мисс Дженсон.

Тощая девушка в очках лучилась восторгом, ее глаза за толстыми стеклами сияли.

– Сегодня вечером будет Большое Собрание! – объявила она. – Сам директор намерен обратиться к нам! – Женщина едва ли не задыхалась от благоговения.

– Это хорошо, – заметил стоявший поблизости Энди Питерс. – Мне давно хочется взглянуть на директора.

Мисс Дженсон бросила на него взгляд, полный неодобрения и едва ли не потрясения.

– Директор – человек необыкновенный, – строго напомнила она.

Когда женщина скрылась из виду в одном из неразличимо-белых коридоров, Энди Питерс негромко присвистнул.

– Мне слышится в этом некий отзвук клича «хайль Гитлер!» или я ошибаюсь?

– Точно, прозвучало похоже.

– Главная беда этой жизни – в том, что никогда подлинно не знаешь, куда попадешь. Если бы, уезжая из Штатов полным мальчишеского стремления к старому доброму Братству Людей, я знал, что окажусь в когтях очередного богоизбранного диктатора… – Он развел руками.

– Вы и сейчас не знаете этого точно, – напомнила Хилари.

– Я это чую – здесь весь воздух этим пропитан, – возразил Питерс.

– Как я рада, что вы здесь! – выпалила Хилари и покраснела, когда он озадаченно взглянул на нее. – Вы такой милый, такой обычный, – в отчаянии попыталась объяснить она.

Питерса это, казалось, развеселило.

– Там, откуда я приехал, слово «обычный» имеет совсем другое значение, чем то, которое вы в него вложили. Оно, скорее, означает «скучный» или «посредственный».

– Вы же понимаете, что я не это имела в виду. Я хотела сказать – вы такой же, как все… О боже, это тоже звучит грубо…

– Вы хотите сказать – «просто человек»? Именно такого собеседника вы ищете? Вам так надоели гении?

– Да, и вы изменились с тех пор, как прибыли сюда. В вас больше нет той горечи… или ненависти…

Внезапно лицо Питерса омрачилось.

– Вы ошибаетесь. Они все еще здесь – в глубине моей души. Я по-прежнему могу испытывать ненависть. Поверьте, есть вещи, которые следует ненавидеть.

II

Большое Собрание, как назвала его мисс Дженсон, состоялось после ужина. В большом лекционном зале собрались все ценные работники Объекта и их супруги.

В число слушателей не входил так называемый технический персонал: лаборанты, участники балетной труппы, разного рода обслуга и маленькая группа элитных проституток. Последние работали на Объекте, обеспечивая секс тем мужчинам, у которых не было жен и которые не завели отношений с работающими здесь женщинами.

Сидя рядом с Беттертоном, Хилари со жгучим любопытством ожидала появления на кафедре этого почти мифического персонажа – директора Объекта. На ее расспросы Том Беттертон отвечал как-то туманно, его слова почти ничего не говорили о личности человека, руководившего Объектом.

«Там смотреть особо не на что, – заявлял Беттертон. – Но он чрезвычайно харизматичен. На самом деле я видел его всего два раза. Он нечасто показывается нам на глаза. Конечно, чувствуется, что он примечательный человек, но чем именно – я, честно говоря, не знаю».

По тому, с каким почтением мисс Дженсон и некоторые другие женщины говорили о директоре, Хилари вообразила себе некий смутный образ: высокого мужчину с золотистой бородой, в белоснежном одеянии – этакую богоподобную абстракцию.

Она едва не вздрогнула, когда все слушатели вскочили на ноги. На кафедру тихо поднялся темноволосый, довольно плотного сложения человек среднего роста. Внешность у него была довольно неприметная, он вполне мог бы сойти за бизнесмена из Мидлендса. Определить, кто он по национальности, было сложно. Он обращался к аудитории на трех языках, чередуя их один с другим и ни разу не повторившись в точности. И на французском, и на немецком, и на английском он говорил с одинаковой изящной беглостью.

– Во вступлении, – начал он речь, – позвольте мне поприветствовать наших новых коллег, недавно вступивших в наши ряды… – Директор посвятил несколько слов каждому из новоприбывших, а после этого перешел к целям и задачам Объекта.

Впоследствии, пытаясь припомнить его слова, Хилари обнаружила, что не может в точности воспроизвести их в памяти. А может быть, как ей и запомнилось, сами слова были обычными и банальными. Но внимать им – это совсем иное дело.

Хилари вспомнила, как одна подруга, жившая в Германии перед войной, рассказывала ей, что однажды из чистого любопытства пошла на митинг послушать «этого безумного Гитлера» – и в итоге в какой-то момент поняла, что истерически рыдает, охваченная общими эмоциями. Она описывала, каким мудрым и вдохновенным казалось каждое слово вождя и какими общими и невыразительными эти же слова были на самом деле – потом, когда их вспоминали в спокойной обстановке.