- Отец, - выдохнул он. - Отец!

Он был без шляпы, глаза расширены от ужаса, а лицо бескровно, как у мертвеца. Я почувствовал, как дрожит его рука, сжимавшая мою руку.

- Ты совсем выбился из сил, - сказал я, ведя его в гостиную. Отдохни немного, потом все расскажешь. Успокойся, дружище, ты с лучшими друзьями.

Я уложил его на софу, а Эстер, чьи страхи тут же отступили, как только потребовалось что-то делать, плеснула в стакан бренди и поднесла ему. Это возбуждающее средство произвело замечательное действие: краска вернулась на бледные щеки, а в глазах засветилось сознание.

Мордонт сел и взял руку Эстер в свои, как человек, очнувшийся от кошмара и стремящийся убедиться, что он, действительно, в безопасности.

- Ваш отец? - спросил я. - Что с ним?

- Ушел.

- Ушел?

- Да, он ушел, и капрал Руфус Смит тоже. Мы никогда больше их не увидим.

- Но куда они ушли? - воскликнул я, пораженный. - Это недостойно тебя, Мордонт. Какое мы имеем право сидеть здесь и предаваться своим чувствам, когда есть еще возможность помочь твоему отцу? Поднимайся! Мы их догоним. Скажи только, куда они направились.

- Бесполезно, - ответил молодой Хизерстоун, закрывая лицо руками. Не упрекай меня, Вэст, потому что ты не знаешь всех обстоятельств. Против нас действуют мощные неизвестные законы, как нам их отменить? Несчастье долго висело над нами, а теперь, наконец, разразилось. Боже, помоги нам!

- Ради неба, что произошло? - настаивал я взволновано. - Мы не должны поддаваться отчаянию.

- Ничего нельзя сделать до рассвета, - ответил он. - Тогда попытаемся разыскать их следы. Сейчас это бесполезно.

- А что с Габриэль и миссис Хизерстоун? - спросил я. - Может быть, пригласить их сюда, не откладывая? Твоя бедная сестра, наверное, сама не своя от ужаса.

- Она ничего не знает. Ее спальня в другой стороне дома, там ничего нельзя было слышать и видеть. А моя бедная матушка ожидала чего-нибудь подобного так долго, что это не застало ее врасплох. Она, конечно, потрясена горем, но, по-моему, предпочтет пока остаться одна. Ее твердость и самообладание должны бы дать мне урок, но я от природы легко возбудим, и эта катастрофа после такого долгого нервного напряжения буквально лишила меня рассудка.

- Если ничего нельзя сделать до утра, - сказал я, - у тебя есть время рассказать нам, как это случилось.

- Так я и сделаю, - он встал и протянул дрожащие руки к огню. - Вы уже знаете, у нас давно, много лет, были основания опасаться, что над головой отца висит угроза ужасной мести за одно его давнее дело. В этом деле он был связан с человеком, которого вы знаете как капрала Руфуса Смита, поэтому уже одно то, что этот человек нашел дорогу к отцу, предупредило нас, что время близится, и что это пятое октября - годовщина ошибки - должно стать днем ее искупления. Я рассказал вам о наших страхах в письме, и, если не ошибаюсь, отец тоже говорил об этом с тобой, Джон. Когда вчера утром я увидел, что он ищет свой старый мундир, который прятал с Афганской войны, я понял, что наши предчувствия оправдываются и конец близок.

Целые годы уже я не видел его таким спокойным, как сегодня, он свободно рассказывал об Индии, вспоминал приключения своей молодости. Около девяти он велел нам разойтись по комнатам и запер нас там предосторожность, которую он часто принимал в свои темные часы. Он всегда пытался, бедняга, уберечь нас от проклятия, свалившегося на его несчастную голову. Прежде, чем мы расстались, он нежно обнял матушку и Габриэль, а потом пошел за мной в мою спальню, с любовью пожал мне руку и передал маленький пакет, адресованный тебе.

- Мне? - переспросил я.

- Тебе. Я отдам его, когда кончу. Я уговаривал его позволить мне остаться с ним и разделить опасность, но он так искренне просил меня не добавлять ему забот и не вмешиваться в его распоряжения! Видя, что я действительно огорчил его своим упорством, я в конце концов позволил ему закрыть дверь и повернуть ключ снаружи. Никогда себе не прощу. Но что тут можно поделать, когда твой собственный отец отказывается от твоей помощи. Ему ведь силком ее не навяжешь...

- Я уверена, что ты сделал все, что мог, - сказала сестра.

- Я хотел, дорогая Эстер, но, помоги мне Боже, трудно было понять, что правильно, а что нет. Он ушел, и я слышал, как его шаги замерли в длинном коридоре. Какое-то время я шагал взад-вперед по комнате, а потом поставил лампу в головах кровати, лег, не раздеваясь, стал читать святого Фому Кимфийского и молиться от всей души, чтобы ночь миновала благополучно.

В конце концов я заснул беспокойным сном, когда вдруг меня разбудил громкий вибрирующий звук, который долго отдавался в ушах. Я вскочил, но все опять было тихо. Лампа догорала, часы показывали, что уже близко полночь. Я искал спички, чтобы зажечь свечу, когда резкий крик раздался снова, так громко и четко, словно он звучал в одной комнате со мной. Моя спальня в передней части дома а матушки и сестры - в задней, так что подъездную аллею могу видеть в окно только я.

Бросившись к окну, я отдернул занавески и выглянул. Вы знаете, что подъездная аллея расширяется в усыпаную гравием площадку перед самым домом. Как раз в центре этого открытого места стояли трое и глядели вверх, на окна. Луна ярко освещала их, отражаясь бликами в поднятых глазах, и при ее свете я различил, что лица у них смуглые, волосы - черные, а общий тип лиц - как у сикхов или африди. Двое хзудощавые со страстными экстатическими лицами, а третий на вид незлобивый и величественный, с благородным лицом и длинной бородой.

- Рам Сингх! - воскликнул я.

- Как, ты их знаешь? - поразился Мордонт. - Ты встречался с ними?

- Знаю. Это буддистские жрецы, - ответил я. - Продолжай!

- Они стояли в ряд, то воздевая руки к небу, то опуская, а губы их шевелились, как будто они читали молитву или заклинание. Вдруг они прекратили жестикулировать и в третий раз издали тот странный зловещий пронзительный крик, который меня разбудил. Никогда не забуду этот ужасающий зов, отдающийся в ночной тишине так сильно, что он до сих пор звенит у меня в ушах.

Когда он медленно замер, послышался скрежет ключей и засовов, а потом - стук открывшейся двери и звуки торопливых шагов. Я увидел из своего окна, как отец и капрал Руфус Смит суетливо выбегают из дома, неодетые, с непокрытыми головами, как люди, покоряющиеся внезапному и непреодолимому импульсу. Трое пришельцев к ним не прикоснулись, но все пятеро быстро удалились по аллее и скрылись между деревьями. Я определенно не видел никакого применения силы, никакого физического принуждения, и все же я так же уверен, что мой бедный отец и его товарищ были беспомощными пленниками, как если бы их при мне уволокли в кандалах.

Все это заняло совсем немного времени. От первого разбудившего меня зова до того, как они исчезли с моих глаз, мелькнув в последний раз между деревьями, прошло никак не больше пяти минут. Так внезапно все произошло и так странно, что, когда драма закончилась, и они исчезли, я мог бы подумать, что видел кошмар или бред, если бы не ощущение реальности события, слишком яркое, чтобы приписать его воображению.

Я принялся выламывать дверь, бросаясь на нее всем своим весом. Некоторое время она не поддавалась, но я пытался снова и снова до тех пор, пока что-то не треснуло и я не оказался в коридоре. Прежде всего я подумал о матушке. Я бросился к ее комнате и повернул ключ в двери. Секунды не прошло, как она шагнула из спальни, одетая в пеньюар, предостерегающе подняв руку.

- Никакого шума! - велела она мне. - Габриэль спит. Их вызвали прочь?

- Именно так! - ответил я.

- Да будет воля Божья! - воскликнула она. - Твой бедный отец станет счастливее в ином мире, чем был когда-либо в здешнем. Слава Богу, что Габриэль спит. Я подсыпала ей хлорал в какао.

- Что я должен делать, - спрашивал я в отчаянии. - Куда они ушли? Как я могу ему помочь? Не можем же мы допустить, чтобы он вот так вот ушел от нас, и позволить этим людям сделать с ним, что им вздумается! Может быть, мне съездить в Вигтаун за полицией?

- Только не это! - горячо запротестовала матушка. - Он десятки раз просил меня этого не делать. Сын мой, мы никогда больше не увидим твоего отца. Ты вправе удивляться, что я не плачу, но, если бы ты знал, как знаю я, какой душевный мир принесет ему смерть, ты не нашел бы в себе силы оплакивать его. Любые розыски, я чувствую, бесполезны, но все-таки искать, конечно, надо. Сделаем это так незаметно, как только возможно. Мы не можем услужить ему лучше, чем, исполняя его желание.

- Но ведь дорога каждая минута! - воскликнул я. - Может быть, он сейчас зовет нас на помощь в когтях этих темнокожих дьяволов!

От этой мысли я так обезумел, что тут же кинулся прочь из дома, за ворота, на большую дорогу, но, оказавшись там, я понял, что не знаю, куда бежать. Вся широкая пустошь лежала передо мной без единого признака жизни. Я вслушался, но ни один звук не нарушал ночного безмолвия.

И тогда, друзья, стоя в нерешительности посреди мрака, я испытал в полной мере ужас и ответственность. Я почувствовал, что сражаюсь против сил, о которых не имею понятия. Все терялось в чуждой пугающей темноте.

Мысль о вас, о вашей помощи и совете послужила мне маяком. В Бренксоме я, по крайней мере, найду сочувствие и, прежде всего, указания, что мне делать - мой собственный рассудок настолько помутился, что я не могу доверять себе. Матушка хотела остаться одна, сестра спит, а предпринять ничего нельзя до рассвета. Так что же мне было делать, как не бежать к вам как можно скорее? У ьебя голова ясная, Джек, так скажи, дружище, что я должен делать! Эстер, что мне делать?

Он поворачивался то ко мне, то к сестре, протягивая руки, с мольбой в глазах.

- Пока темно, ничего не сделаешь, - ответил я. - Мы должны сообщить о случившемся в вигтаунскую полицию, но это не обязательно делать раньше, чем мы сами начнем поиски, так что мы можем действовать согласно с законом, и все же предпринять собственное расследование, как хотела твоя мать. У Джона Фулертона, который живет на холме, есть помесь шотландской овчарки с борзой, это отличная ищейка. Если его собака возьмет след генерала, то дойдет по следу хоть до самого Дели.

- Это ужасно - ждать в бездеятельности, когда он, может быть, нуждается в нашей помощи...

- Боюсь, что наша помощь так или иначе будет для него бесполезной. Тут действуют силы, не допускающие человеческого вмешательства. И потом, как мы поможем? У нас нет никаких указаний, куда они могли направиться, а блуждать наугад по пустоши в темноте - значит зря тратить силы, которые могут больше пригодиться утром. К пяти рассветет. Через час-другой можно будет подниматься на холм за фулертоновой собакой.

- Еще час, - простонал Мордонт, - каждая минута кажется столетием.

- Ложись на софу и отдыхай, - сказал я. - Ты не можешь лучше помочь отцу, чем собрав все силы, потому что завтра нас, может быть, ожидает трудная дорога. Но ты что-то говорил о пакете для меня от генерала?

- Вот он. - Мордонт вытащил из кармана и протянул мне маленький сверток. - Это наверняка разъяснит все тайны.

Пакет с двух сторон был запечатан черным воском с изображением летящего грифона - генеральской печатью. Дополнительной страховкой служила широкая клейкая лента, ее пришлось разрезать перочинным ножом. На обертке пакета размашистым почерком было написано: "Для Дж.Фотерджила Вэста, эсквайра.", а ниже: "Передать этому джентльмену в случае исчезновения или кончины Дж.Б.Хизерстоуна, кавалера Креста Виктории, отставного генерал-майора Индийской армии."

Итак, мне предстояло, наконец, узнать мрачную тайну, бросившую тень на нашу жизнь. Внутри лежала небольшая пачка пожелтевших листков и письмо. Я придвинул поближе лампу и вскрыл его. Там стояла дата - семь часов вчерашнего вечера - и вот, что следовало за ней.

"Дорогой Вэст!

Я давно должен был удовлетворить ваше вполне естественное любопытство по тому поводу, о котором мы не раз имели случай беседовать, но сдерживался ради вас самих. Я знаю по собственному печальному опыту, как изводит и лишает мужества вечное ожидание катастрофы, когда вы не сомневаетесь, что она наступит, и не можете ни предотвратить ее, ни ускорить.

Хотя беда коснется только меня, но я сознаю, что та непроизвольная симпатия, которую вы, как я замечал, ко мне питали, и ваше отношение к отцу Габриэль причинят вам страдание, если вы узнаете, какая безнадежная и в то же время неясная судьба мне грозит. Я боялся смутить ваш покой, и поэтому молчал, хотя молчание недешево мне стоило, потому что изоляция - не последнее бремя из тех, которые меня угнетают.

Но многие признаки, и главный среди них - появление на побережье буддистов, о чем вы мне рассказали утром, убедили меня, что изнурительное ожидание, наконец, истекает, и близится возмездие.

Почему мне позволили прожить после моего преступления почти сорок лет, это выше моего понимания, но, может быть, хозяева моей судьбы знали, что такая жизнь - величайшее из всех наказаний.

Ни на час, днем или ночью мне не разрешалось забыть, что я предназначен в жертву. Их проклятый астральный звон сорок лет играл мне отходную, напоминая, что нет на земле такого места, где я мог бы надеяться на спасение. О, покой, благословенный покой развязки! Что бы ни ожидало по ту сторону могилы, там я избавлюсь, по крайней мере, от этого трижды проклятого звука.

Мне нет нужды возвращаться к тому злосчастному делу снова и пересказывать события пятого октября 1841 года вместе со всеми обстоятельствами, приведшими к гибели Гулаб Шаха, старшего адепта. Я вырвал несколько страниц из своего старого дневника, там вы найдете подробный рассказ, а другое, независимое сообщение сэр Эдвард Эллиот, артиллерист, опубликовал в Индийской Звезде несколько лет назад, не называя, впрочем, имен.

Мне известно, что многие, даже хорошо знающие Индию люди, решили, что сэр Эдвард дал волю воображению, и его рассказ не имеет реальных оснований. Несколько пожелтевших листков, которые я вам посылаю, докажут, что это не так, и что нашим ученым придется признать силы и законы, доступные людям и служащие людям, но неизвестные европейской цивилизации.

Я не намерен скулить и жаловаться, но не могу не чувствовать, что со мной слишком круто обошлись на этом свете. Видит Бог, хладнокровно я ни одного человека, а тем более старика, не лишил бы жизни. Но я всегда отличался горячностью и упрямством, а в деле, когда кровь ударяла мне в голову, совсем терял власть над собой. Ни капрал, ни я, пальцем бы не тронули Гулаб Шаха, если бы не видели, как к его соплеменникам при виде него возвращаются силы. Ладно, это старая история, и ни к чему обсуждать ее теперь. Пусть никакого другого беднягу не постигнет та же злая судьба!

А теперь, прощайте! Будьте хорошим мужем Габриэль, а если вашей сестре достанет храбрости породниться с такой чертом меченной семьей, как наша, что ж, пусть. Я оставляю достаточно, чтобы моей бедной жене спокойно жилось. Когда она присоединится ко мне, я бы хотел, чтобы все разделили между детьми поровну. Если вы узнаете, что меня больше нет, не жалейте, а поздравьте вашего несчастного друга

Джона Бертье Хизерстоуна."

Я отбросил письмо и вытащил тонкую пачку грубых шероховатых листков, хранящих разгадку тайны. Смятый и лохматящийся левый край с сохранившимися до сих пор следами клея и ниток доказывал, что листки вырваны из толстой тетради. Чернило местами почти совсем выцвело, но поперек первой страницы шла надпись размашистым четким почерком, сделанная, очевидно, намного позже, чем все остальное: "Дневник лейтенанта Дж.Б.Хизерстоуна. Тульская Долина, осень 1841 года", и ниже: "Этот отрывок содержит рассказ о происшествиях первой недели октября указанного года, включая бой в Терадском ущелье и смерть человека по имени Гулаб Шах."

Сейчас этот документ лежит передо мной, и я снимаю с него дословную копию. Если там и окажется кое-что, не имеющее прямого отношения к делу, могу только сказать, что предпочел опубликовать необязательное, но не дать сокращениями повода подозревать недостоверность пересказа.

Глава 15. Дневник Джона Бертье Хизерстоуна.

Тульская Долина, 1 октября 1841 г. - Прошли к фронту Пятый Бенгальский и Третий Ее величества. Завтракал с бенгальцами. Последние новости из дому: двое полоуммных, по имени Френсис и Бен, покушались на жизнь королевы.

Зима обещает быть суровой. Снеговая линия спустилась на добрую тысячу футов, но перевалы еще несколько недель останутся открытыми, а хоть бы и закрылись, мы расставили столько зимников, что Поллок и Нотт не затруднятся их найти. Судьба армии Эльфстона им не грозит. Хватит и одной такой трагедии на целое столетие.

Эллиот с артиллерией и я отвечаем за безопасность транспортов на протяжении двадцати, примерно, миль, от устья долины до нашей стороны деревянного моста через Лотар. Гудинаф со стрелками отвечает за другую сторону, а полковник Сидней Герберт с инженерами инспектирует оба участка.

Силы наши недостаточны. У меня рота, половина нашего батальона и

эскадрон соваров, от которых в горах никакого толку. У Эллиота три

пушки, но у него люди слегли в холере, и сомневаюсь, что обслуги

осталось хоть на две (NB - стручковый перец помогает от холеры,

испытано).

С другой стороны, каждый конвой обычно идет с собственной охраной, хоть и до абсурда недостаточной. Эти поперечные долины и ущелья кишат африди и патанами, а они такие же ярые грабители, как и фанатики. Удивляюсь, как они до сих пор еще не разграбили ни одного нашего каравана. Они вполне успеют разгромить его и вернуться в свои горные убежища прежде, чем мы сумеем вмешаться. Их удерживает только страх.

Будь моя воля, я бы повесил по одному в устье каждого ущелья на страх бандам. Посмотреть на них - воплощение дьявола, нос крючком, губы толстые, грива спутаных волос и самая сатанинская усмешка. С фронта никаких известий.

2 октября. - Надо и впрямь потребовать у Герберта еще одну, по крайней мере, роту. Уверен, что первая же серьезная атака перережет сообщение. Сегодня утром мне прислали две срочные депеши с двух разных позиций, отстоящих друг от друга больше, чем на шестнадцать миль, в обеих говорится, что по некоторым признакам племена спускаются с гор.

Эллиот с одной пушкой и с соварами отправился к дальнему ущелью, а я с пехотой поспешил к другому, но мы убедились, что тревога ложная. Я не видел никаких признаков горцев, и, хоть нас и приветствовали горсткой отравленный пуль, ни одного негодяя изловить не удалось.

Ну, попадись они только мне в руки! У меня расправа будет такая же

короткая, как в суде Глазго с любым шотландским разбойником. Эти

беспрестанные тревоги могут ничего не значить, а могут означать, что

горцы скапливаются и что-то замышляют.

С фронта давно ничего не было слышно, но сегодня прибыл конвой с ранеными, и мы узнали, что Нотт взял Газни. Надеюсь, он поджарил всех черномазых, какие ему там попались.

О Поллоке ни звука.

Батарея на слоновьей тяге прибыла из Пенджаба, на вид в хорошем состоянии. С ней несколько выздоравливающих возвращались в полки. Я никого не знаю, кроме Мостинга из гусарского и молодого Блэксли: он был моим фагом *) в Чартерхаузе, и с тех пор я увидел его в первый раз.

*) Младший ученик, прислуживающий старшему в английских школах (прим. перев.)

Просидели за пуншем и сигарами до одиннадцати часов.

Получил письмо от "Виллса и Ко" из Дели по поводу их счета. Я думал,

война избавляет от таких неприятностей. Виллс пишет, что, раз

письменные извещения ничего не дают, он намерен посетить меня лично.

В добрый путь, рад буду полюбоваться на его физиономию, разве

что он именно тот портной, что прикончил семерых одним махом.

Парочка строчек от Калькуттской Маргаритки и еще одно письмо от Хобхацза с известием, что Матильда наследует по завещанию все деньги. Я этому рад.

3 октября. - Замечательныеизвестия с фронта. Барклай из

Мадрасского кавалерийскогоприскакал с депешами. Поллок с

триумфом вошел в Кабул ещешестнадцатого сентября, и, лучше

того - леди Сэйл спасена иблагополучно доставлена в

британский лагерь вместе состальными заложниками. Хвала тебе,

Боже! Это разом со всем покончит, это и взятие города.

Надеюсь, Поллок не станет щепетильничать или раболепствовать перед нашими домашними истериками. Город нужно стереть с лица земли, а поля засеять солью. Резиденцию и дворец уничтожить в первую очередь. Так, чтобы Бернс, Макнагтен и другие смельчаки увидели, что их соотечественники хотя бы мстить умеют, если не смогли их спасти!

Тяжело торчать в этой несчастной долине, когда другие зарабатывают славу и опыт. Мне совсем ничего не досталось, кроме нескольких жалких стычек. Но мы еще повоюем!

Сегодня наш разведчик привел горца, который говорит, что племена скапливаются в Терадском ущелье, в десяти милях от нас к северу, и собираются атаковать следующий конвой. На такого рода сведения нельзя полагаться, но существуют кое-какие доказательства, что доля правды здесь есть. Я предложил расстрелять информатора, чтобы помешать ему предать еще раз и донести о наших намерениях. Эллиот не решился.

На войне ничего нельзя оставлять на волю случая. Ненавижу полумеры. Дети Израиля были, кажется, единственным народом, который довел войну до ее логического завершения; вот еще, разве что, Кромвель в Ирландии. В конце концов я пошел на компромисс и согласился, чтобы парня задержали как пленника и казнили, если сведения окажутся ложными. Надеюсь, у нас, наконец, будет случай показать, чего мы стоим.