Следом появился бывший бродяга капрал Руфус Смит, теперь хорошо одетый и процветающий, он хромал вслед за своим хозяином взад-вперед по лужайке, углубившись с ним в беседу. Я заметил, что время от времени один из них, или оба умолкали и внимательно осматривались кругом, словно остерегаясь внезапного нападения.

Я предпочел бы поговорить с генералом наедине, но видя, что разлучить генерала с его спутником нельзя, громко постучал по ограде палкой, чтобы привлечь их внимание. Оба моментально обернулись, и по их жестам я угадал их раздражение и тревогу. Тогда я поднял свою трость над забором, чтобы показать, где стучали. Генерал направился ко мне с видом человека, подготовившегося к испытанию, но капрал схватил его за пояс и задержал.

Только, когда я прокричал свое имя и уверил их, что пришел один, мне удалось убедить их приблизиться. Однако, узнав меня, генерал живо подбежал и поздоровался самым сердечным образом.

- Это очень порядочно с вашей стороны, Вэст, - сказал он. - Только в такие времена и распознаешь настоящего друга. Нечестно было бы приглашать вас зайти или задержаться здесь, но все-таки я очень рад вас видеть.

- Я беспокоился о вас всех, - отозвался я, - потому что давно уже ничего о вас не слышал. Как у вас дела?

- Что ж, не так скверно, как можно было бы ожидать. Но завтра будет лучше, завтра мы станем совсем другими людьми, а, капрал?

- Да, сэр, - капрал поднял руку в военном салюте, - завтра мы будем, как огурчики.

- Мы с капралом сейчас слегка не в себе, - пояснил генерал, - но я ничуть не сомневаюсь, что все будет в порядке. В конце концов, ничего нет выше Провидения, и все мы в его руках. А как вы поживаете, а?

- Мы все время были заняты. Наверное, вы ничего не слышали о кораблекрушении?

- Ни слова, - беспокойно ответил генерал.

- Я так и думал, что шум ветра заглушил для вас сигнальные пушки. Позапрошлой ночью в заливе выбросило на скалы судно - большой барк из Индии.

- Из Индии! - воскликнул генерал.

- Да. Экипаж, к счастью, спасся, и его отправили в Глазго.

- Всех отправили? - лицо генерала сделалось бескровным, как у мертвеца.

- Всех, кроме трех довольно странных личностей, которые отрекомендовались буддистскими священниками. Они решили провести несколько дней на побережье.

Слова едва успели слететь с моих губ, как генерал рухнул на колени, протянув длинные худые руки к небесам.

- Дп свершится воля Твоя! - хрипло воскликнул он. - Да свершится

Твоя святая воля!

Мне видно было в щель, что лицо капрала Руфуса Смита густо пожелтело, и он вытирает обильный пот.

- Такое уж мое счастье, - проговорил он, столько лет по свету шататься без гроша - и угодить, как кур в ощип, чуть только счастье улыбнулось!

- Что ж, дружище, - генерал встал и расправил плечи, собираясь с силами, - будь что будет, встретим судьбу, как подобает британским солдатам. Помните, в Чильянвале, когда вам пришлось бежать, бросив ваши пушки, под нашу защиту, а сикхская кавалерия налетела на нас, как буря? Тогда мы не дрогнули, не дрогнем и теперь. Да мне в первый раз полегчало за все эти годы. Неизвестность, вот что убивает.

- И эти чертовы бубенчики, - добавил капрал. - Ладно, все не в одиночку - хоть какое-то утешение.

- Прощайте, Вэст, - сказал генерал. - Будьте Габриель хорошим мужем и дайте приют моей жене. Думаю, она обременит вас ненадолго. Прощайте! Да благословит вас Бог!

- Послушайте, генерал! - Я всердцах выломал доску забора, чтобы говорить без помехи. - Хватит уже этих иносказаний и намеков. Пора высказаться открыто и ясно. Чего вы боитесь? Выкладывайте! Вас пугают эти индусы? Если так, я вправе властью моего отца арестовать их как бродяг и мошенников.

- Нет-нет, это ничего не даст, - покачал он головой. - Вы очень скоро все узнаете. Мордонту известно, как найти записи. Поговорите с ним завтра об этом.

- Но не может же быть, - закричал я, - чтобы ничего нельзя было сделать против так хорошо известной опасности! Если бы вы только рассказали мне, в чем дело, я бы знал, как поступить!

- Дорогой друг, - прервал меня генерал, - ничего нельзя сделать, так что успокойтесь, и пусть все идет своим чередом. Глупо было с моей стороны прятаться за простыми стенами из дерева и камня. Дело в том, что я попросту не в силах был ничего не предпринимать. Мы с капралом угодили в такое положение, в каком, надеюсь, ни один бедняга никогда больше не окажется. Нам остается только положиться на неименную благость Всемогущего и надеяться, что перенесенное нами в этом мире может уменьшить уготованое нам искупление в мире грядущем. Теперь мне придется вас покинуть, потому что я должен уничтожить кое-какие бумаги и о многом еще позаботиться. Прощайте!

Он протянул руку в проделанную мной дыру и сжал мою кисть выразительным прощальным жестом, а потом твердым решительным шагом направился обратно к дому, и зловеще скрюченный капрал последовал за ним.

Я возвращался в Бренксом сам не свой, не зная, что думать и что делать. Теперь стало ясно, что моя сестра недаром испугалась индусов, но я никак не мог связать Рама Сингха, его благородное лицо, мягкие изысканые манеры и мудрые слова с каким-либо насилием. И все же теперь, думая о нем, я понимал, какая ужасная сила гнева может скрываться за проницательным взглядом его темных глаз.

Я почувствовал, что из всех людей, с которыми я когда-нибудь встречался, именно его неудовольствие я меньше всего хотел бы на себя навлечь. Но каким образом двое таких разных людей, как старый сквернослов-капрал и прославленный генерал англо-индийских войск, могли вместе вызвать ненависть этих странных пришельцев? И если речь шла об обыкновенной физической опасности, почему генерал не согласился на арест индусов... хотя, должен признаться, мне претило совершить такой негостеприимный поступок на таких слабых и смутных основаниях.

Эти вопросы казались абсолютно неразрешимыми, и в то же аремя торжественные слова и пугающая серьезность обоих старых солдат не позволяли счесть их страх необоснованным. Загадка. Совершенно неразрешимая загадка!

Одно только мне было совершенно ясно: в теперешнем моем состоянии неизвестности и после прямого запрещения генерала я не имею права ни на какое вмешательство. Остается только ждать и молиться, чтобы опасность, какова бы она ни была, миновала благополучно, или хотя бы, чтоб она миновала мою милую Габриэль и ее брата.

Я шел, задумавшись, по дороге, и, добравшись до ворот Бренксома, удивился, услыхав голос отца, громко и взволнованно с кем-то беседующего. Старик в последнее время так удалился от всяких каждодневных забот и так погрузился в свои ученые занятия, что чем-нибудь повседневнным его очень трудно стало взволновать. Любопытствуя, что же вывело его из себя, я осторожно открыл ворота и, тихо обойдя лавровые кусты, обнаружил отца к своему изумлению ни с кем иным, как с тем самым человеком, который занимал мои мысли - с буддистом Рамом Сингхом.

Они сидели на садовой скамье, и восточный гость, видимо, высказывал какое-то серьезное предложение, отсчитывая аргументы на длинных гибких коричневых пальцах, а отец с оживленным лицом, разводя руками, громко протестовал. Они так увлеклись спором, что я целую минуту простоял от них на расстоянии вытянутой руки прежде, чем они осознали мое присутствие.

Заметив меня, буддист вскочил и поздоровался с той же изысканой вежливостью и полной достоинства грацией, которая произвела на меня такое впечатление накануне.

- Я вчера пообещал себе, - сказал он, - удовольствие навестить вашего отца. Как видите, я сдержал свое слово. Я даже имел дерзость поинтересоваться его взглядами на некоторые вопросы, связанные с санскритом и хинди, и в результате мы спорим вот уже целый час, или даже больше, не в силах убедить друг друга. Не претендуя на столь глубокие теоретические знания, как те, которые сделали имя Хантера Вэста расхожим словом на устах восточных ученых, я все же уделял некоторое внимание этому единственному вопросу и, право же, в состоянии утверждать, что его взгляды необоснованы. Уверяю вас, сэр, еще в семисотом году, и даже позже, санскрит служил разговорным языком большой группе населения Индии.

- А я уверяю вас, сэр, - горячо возразил отец, что к этому времени он был погребен и забыт всеми, кроме ученых, которые нуждались в нем как в средстве научной и религиозной деятельности, точно так же использовалась латынь в средние века долгое время после того, как все нации в Европе перестали на ней разговаривать.

- Если вы справитесь в пуранах, вы обнаружите, - отвечал Рам Сингх, что эта теория, хотя и общепринятая, совершенно безосновательна.

- А если вы справитесь в Рамаяне, а подробнее - в канонических книгах буддистов, - воскликнул отец, - вы обнаружите, что эта теория неопровержима.

- Но вспомните Куллавагу, - серьезно настаивал гость.

- А вспомните короля Ашока! - торжествующе восклицал отец. - Когда в трехсотом году до христианской эры, ДО, заметьте себе, он приказал выбить законы Будды на скалах, каким языком он воспользовался, а? Санскритом? Нет! А почему не санскритом? Потому, что низшие слои его подданых не поняли бы ни слова. Ха-ха! Вот, в чем причина. Как вы обойдете эдикты короля Ашока, а?

- Он вырезал их на нескольких разных диалектах, - отвечал Рам Сингх. - Но энергия слишком драгоценная вещь, чтобы вот так выбрасывать ее на ветер. Солнце прошло меридиан, и я должен вернуться к своим товарищам.

- Очень жаль, что вы не привели их с собой, - поторопился вежливо сказать отец.

Я видел, что он беспокоился, не перешла ли горячность спора границ гостеприимства.

- Они не общаются с миром, - ответил Рам Сингх, вставая. - Они достигли более высоких ступеней, чем я, и поэтому более чувствительны к оскверняющим влияниям. Они погружены в шестимесячную медитацию по поводу третьего воплощения, которая продолжалась лишь с некоторыми перерывами с того самого времени, как мы покинули Гималаи. Больше я с вами не встречусь, мистер Хантер Вэст, и поэтому прощаюсь с вами. Ваша старость будет такой счастливой, как вы заслуживаете, а ваши изыскания оставят глубокий след в науке и литературе вашей родины. Прощайте!

- И я тоже больше вас не увижу? - спросил я.

- Если только не прогуляетесь со мной по берегу. Но вы уже выходили сегодня утром и, видимо, устали. Я прошу у вас слишком многого.

- Ничуть, я буду рад пойти, - отозвался я вполне искренне, и мы отправились вдвоем, а отец немного проводил нас, и я видел, что он с удовольствием возобновил бы санскритские споры, если бы одышка позволяла ему идти и говорить одновременно.

- Он глубоко ученый человек, - заметил Рам Сингх, когда мы с ним расстались, - но, как многие другие, нетерпим к мнениям, отличающимся от его собственного.

Я ничего не ответил на это замечание, и некоторое время мы молча шли по самой кромке прибоя, где плотный песок облегчал ходьбу. Слева песчаные дюны, повторяющие линию берега, скрывали нас от любого взгляда, а справа в широком заливе не виднелось ни единого паруса. Мы с индусом были совершенно одни.

Мне не могло не прийти в голову, что, если он и впрямь так опасен, как считает помощник капитана или генерал Хизерстоун, то я поступаю неосторожно.

И все же облик его дышал такой величественной благостью, в темных глазах светилась такая нерушимая ясность, что в его присутствии все подозрения улетали, как будто подхваченные морским бризом. Лицо его могло стать суровым, и даже ужасающим, но я чувствовал, что он неспособен быть несправедливым.

Когда я посматривал на его благородный профиль и иссиня черную броду, его поношеный твидовый костюм причинял мне почти болезненное ощущение несоответствия, и я мысленно переодевал его в свободную восточную одежду, единственно подходящую к его достоинству и грации.

Он привел меня в старую рыбачью избушку, уже несколько лет, как заброшенную, с нее наполовину сдуло тростниковую крышу, а разбитые окна и поломанная дверь создавали вид печального запустения. И такое пристанище, которым побрезговал бы шотландский нищий, эти необыкновенные люди предпочли предложенному им гостеприимству лэрдова дома. Крохотный садик вокруг превратился в спутанную массу кустов ежевики, и через нее мой проводник проложил себе путь к выломанной двери. Он заглянул внутрь дома, а потом пригласил меня жестом.

- У вас есть возможность, - проговорил он тихо и благоговейно, увидеть такое зрелище, какое немногим из европейцев удавалось наблюдать. В этом коттедже вы найдете двух йогов - людей, которых лишь одна ступень отделяет от высшей степени посвящения. Оба они сейчас в экстатическом трансе, иначе я не дерзнул бы навязывать им ваше присутствие. Их астральные тела покинули их, чтобы присутствовать на празднестве светильников в священном Рудокском монастыре Тибета. Ступайте тише, чтобы пробуждением телесных чувств не отвлечь их от выполнения долга раньше времени.

Медленно и на цыпочках я кое-как пробрался сквозь ежевику и заглянул в дверь.

Там не было никакой мебели, вообще ничего, кроме охапки свежей соломы в углу. В этой соломе, по-восточному скрестив ноги и опустив голову на грудь, сидели двое, один маленький и сморщеный, другой высокий и худой. Ни один из них не взглянул на нас и не обратил ни малейшего внимания на наше присутствие. Они сидели так тихо и неподвижно, что могли бы показаться двумя бронзовыми статуями, если бы не медленное и размеренное дыхание. Но особенный пепельно-серый оттенок их лиц сильно отличался от здоровой смуглокожести моего спутника, и я заметил, наклонив голову, что могу видеть только белки их глаз: радужные оболочки полностью закатились под веки.

Перед ними на маленьком сплетенном из соломы коврике стояла глиняная мисочка с водой и лежал ломоть хлеба, а рядом - листок бумаги, исписанной какими-то каббалистическими знаками. Рам Сингх взглянул туда, а потом, сделав мне знак удалиться, сам вышел за мной следом в сад.

- Я не должен беспокоить их до десяти часов, - пояснил он. - Вы сейчас видели в действии одно из величайших достижений нашей оккультной философии: отделение души от тела. Души этих святых людей не только стоят в эту минуту на берегах Ганга, но и облечены там в материальную оболочку, настолько идентичную с их настоящими телами, что никто из правоверных ни на секунду не усомнится в действительном присутствии Лала Хуми и Мовдара Хана. Это достигается нашей способностью распылять тело на его химические атомы, перебрасывать их быстрее молнии в любое нужное место и там объединять в первоначальную форму. В старину, в дни невежества, нам приходилось переносить таким образом полностью все тело, но с тех пор мы обнаружили, что гораздо легче и удобнее переносить только то, что необходимо для создания внешней оболочки сходства. Ее мы назвали астральным телом.

- Но если ваши души так легко путешествуют, - решился я задать вопрос, - зачем вообще телам сопровождать их?

- Общаться с посвященными братьями мы можем при помощи одних только душ, но если хотим вступить в контакт с обыкновенными людьми, то важно появляться в такой форме, которую они могут видеть и воспринять.

- Вы меня глубоко заинтересовали своими рассказами, - признался я, пожимая руку, которую Рам Сингх протянул мне в знак того, что наша встреча заканчивается. - Я часто буду думать о нашем недолгом знакомстве.

- Это принесет вам большую пользу, - проговорил он, не отнимая руки и глядя мне в глаза серьезно и печально. - Помните: то, что случится в будущем, не обязательно плохо оттого, что не согласуется с вашими представлениями о праве. Не спешите судить. Есть великие правила, которые следует соблюдать, чего бы это ни стоило личности. Действие этих правил может показаться вам жестоким, но эта жестокость - ничто в сравнении с опасностью того прецедента, который возник бы от их неисполнения. Бык или овца могут нас не бояться, но человек, обагривший руки в крови высших, не должен жить и не будет жить.

При последних словах он воздел руки яростным угрожающим жестом, отвернулся и ушел в разрушенную хижину. Я смотрел ему вслед, пока он не исчез внутри, а потом я направился домой, снова и снова обдумывая все, что услышал, и в особенности этот последний взрыв оккультного негодования.

Далеко справа виднелась высокая белая башня Кломбера, резко выделяясь на фоне темных туч. Мне пришло в голову, что любой случайный путешественник при виде нее в глубине души позавидует жителям этого великолепного поместья и во сне не увидит витающих над ним странных ужасов и безымянных опасностей.. Нависшие над башней черные тучи показались мне тенью более мрачной, более пугающей, более готовой разразиться громом.

- Что бы это ни значило и что бы ни готовилось, - воскликнул я невольно, - но Господь не допустит, чтобы невинные погибли вместе с виновными.

Дома я застал отца, все еще взволнованного ученым диспутом с гостем.

- Надеюсь, Джек, - говорил старик, - я не слишком резко с ним обошелся. Мне следовало бы помнить, что я in loco magistry *) и воздержаться от спора со своим гостем. Но, когда он занял эту неприемлемую позицию, я не смог удержаться и убедил его оставить ее, и он, действительно, оставил, хотя ты, не разбираясь в тонкостях вопроса, может быть этого и не заметил. Но ты должен был видеть, что моя ссылка на эдикты короля Ашока оказалась настолько веской, что он сразу поднялся и ушел.

*) В начальствующем положении (лат.)

- Вы держались твердо, - ответил я. - Но что вы думаете об этом человеке теперь, когда с ним познакомились?

- Как что? - переспросил отец. - Видимо, он один из тех святых людей, которые под различными именами - санси, йогов, севров, кваландеров, хакимов и куфиев - посвятили жизнь изучению тайн буддийской веры. Он, я сказал бы, теософ, то есть, священнослужитель Бога знания, высшая степень такого служения - посвященный. Наш гость и его товарищи не достигли высшей ступени, иначе не могли бы пересечь море, не осквернившись. Возможно, все они выдающиеся "чела", которые надеются со временем достичь высшей чести посвящения.

- Но отец, - перебила сестра, - это же не объясняет, почему люди такой святости и достоинств решили расположиться на глухом шотландском берегу.

- Вот тут я ничего ответить не могу, - признал отец. - Могу только сказать, что это никого, кроме них, не касается, пока они живут мирно и подчиняются законам страны.

- Вам приходилось когда-нибудь слышать, - спросил я, - что эти верховные служители, о которых вы говорили, владеют силами, нам неизвестными?

- Конечно, восточная литература изобилует этим. Библия - восточная книга, и разве она не полна насквозь упоминаниями о таких силах? Несомненно, что в прошлом люди знали много секретов природы, утеряных теперь. Но, основываясь на собственном опыте, я не могу подтвердить, что современные теософы в самом деле обладают возможностями, на которые претендуют.

- Они мстительные? - продолжал я расспрашивать. - Есть у них такие преступления, которые искупаются только смертью?

- Насколько мне известно, нет, - отвечал отец, поднимая в удивлении седые брови. - Ты что-то очень любопытен сегодня, отчего ты об этом спрашиваешь? Что, наши восточные соседи возбудили в тебе какие-то подозрения?

Я постарался обойти этот вопрос. Ничего хорошего не вышло бы, расскажи я все отцу; его годы и здоровье требовали покоя, а не волнений, да и при самом искреннем моем желании я затруднился бы объяснить другому то, чего совершенно не понимал сам. Со всех сторон лучше всего было оставить отца в неведении.

Никогда в жизни день для меня не тянулся так долго, как тянулось то, богатое событиями, пятое октября. Я перепробовал все способы убивать время, и все же казалось, что вечер никогда не наступит. Я пытался читать, писать, гулять, я прикрепил новые лески ко всем своим рыболовным крючкам, я принялся к изумлению отца составлять каталог его библиотеки - короче говоря, открыл великолепное средство повышения работоспособности. Сестра, я видел, страдала от того же лихорадочного беспокойства. Снова и снова наш добрый отец упрекал нас, по своему обыкновению мягко, за наше сумасбродное поведение и постоянные помехи его работе, которые оно порождало.

Наконец, чай был подан и чай был выпит, занавеси - спущены, лампы зажжены, и после еще одного бесконечного промедления отец прочел молитвы и распустил слуг по их комнатам. Потом он смешал и проглотил свой ежевечерний пунш и зашаркал к себе, оставив нас двоих в гостиной во власти нервного напряжения и самых смутных, но ужасных страхов.

Глава 14. О том, кто прибежал среди ночи.

Когда отец ушел в спальню и оставил нас вдвоем с Эстер, часы в гостиной показывали четверть одиннадцатого. Мы слушали, как удалялись отцовские шаги по скрипучей лестнице, пока отдаленный хлопок закрывшейся двери не засвидетельствовал, что он уже у себя.

Простая керосиновая лампа на столе бросала жуткий неверный свет по углам старой комнаты, заставляя мерцать панели резного дуба и наделяя странными фантастическими тенями старинную мебель. Бледное взволнованное лицо сестры выступало из мрака поразительно четко, словно на портретах Рембранта. Мы сидели друг против друга за столом, и тишину не нарушал ни один звук, кроме тиканья часов и бесконечного пения сверчка.

В этом абсолютном спокойствии было что-то ужасающее. Насвистывание запоздалого крестьянина на дороге принесло нам облегчение, и мы напрягали слух, стараясь улавливать его до последней возможности, покуда заук не исчез в отдалении. Сперва мы еще притворялись, сестра - что вяжет, а я что читаю, но скоро отбросили бессмысленный обман и сидели в неспокойном ожидании, вздрагивая и бросая друг на друга вопросительные взгляды, стоило хворосту затрещать в очаге или крысе прошуршать за панелью. В воздухе нависло тяжелое чувство, угнетающее нас неизбежностью катастрофы.

В конце концов я встал и распахнул входную дверь, чтобы впустить ночную свежесть. Рваные тучи неслись через небо, и между их летящими лохмотьями время от времени выглядывала луна, заливая окрестность холодным белым светом. Стоя в дверях, я видел опушку Кломберского леса, хотя сам дом можно было увидеть только с соседнего холма. Сестра набросила шаль и вышла вместе со мной на вершину, чтобы взглянуть на усадьбу.

Сегодня там не светились окна. От крыши до подвала во всем огромном здании не мерцал ни один огонек. Колоссальная масса дома вырисовывалась мрачно и угрюмо среди окружающих деревьев, похожая больше на гигантский саркофаг, чем на человеческое жилище.

Нашим напряженным нервам сами очертания дома и тишина навевали ужас. Мы немного постояли, всматриваясь сквозь темноту, а потом вернулись в гостиную и ждали, ждали, не зная, чего, но совершенно не сомневаясь, что нам уготовано страшное переживание.

Время приближалось к полуночи, когда сестра вдруг вскочила и вскинула руку:

- Ты что-нибудь слышал?

Я напряг слух, но безрезультатно.

- Подойди к двери, - вскрикнула она дрожащим голосом. - Теперь слышишь?

В глубокой тишине ночи я различил четкий ритмичный звук, постоянный, но очень слабый.

- Что это? - просил я вполголоса.

- Это кто-то бежит, сюда, к нам, - ответила она, и вдруг, потеряв последнее самообладание, упала возле стола на колени и принялась громко молиться с той лихорадочной искренностью, которую порождает беспредельный непобедимый ужас, временами срываясь на полуистерические рыдания.

Теперь я слышал звук достаточно отчетливо, чтобы понять, что быстрая женская интуиция не обманула Эстер, и звук, действительно, производит бегущий человек.

Он бежал и бежал по большой дороге, и шаги его доносились все яснее и резче с каждым мгновением. Со срочным же делом он должен был бежать, потому что ни разу не приостановился и не замедлил шага.

Быстрый четкий стук сменился внезапно ритмичным приглушенным шорохом. Человек бежал теперь по стоярдовому, примерно, участку дороги, посыпанному недавно песком. Но через несколько мгновений он опять выбрался на твердую землю, и шаги продолжали неуклонно приближаться. Я понял, что он уже возле поворота. Побежит дальше? Или свернет к Бренксому?

Мысль едва успела промелькнуть, когда перемена звука убедила меня, что бегун свернул, и цель его - это вне всякого сомнения дом нашего лэрда.

Я бросился к подъездным воротам и успел как раз, когда наш гость распахнул их и влетел в мои объятия. Я разглядел при лунном свете, что это ни кто иной, как Мордонт Хизерстоун.

- Что случилось? - воскликнул я. - Что неладно, Мордонт?