Палмер наклонил голову, приблизил лицо к девушке. Соня почти чувствовала его дыхание на щеке девушки, запах его, заполняющий ее ноздри, вкус его губ. Она сжала кулаки и стиснула зубы. Гнев нарастал в ней густой и горячий, как кипящий воск. Голова болела, передний мозг будто жалила стая ос. Голос Другой стал еще громче, она хихикала как гарпия.
Палмер вздрогнул от звука ее голоса, автоматически закрыв девушку своим телом. Соня при этом ощутила укол ревности, потом гнев.
– Соня!
Она выплеснулась из темноты, как кровь из раны, лунный свет пятнами лег на черную куртку. Она остановилась, оперлась на рябой камень развалин, как уличный хулиган на фонарь. Девушка ахнула и перекрестилась. Да, Палмер явно рассказывал ей о своей подруге.
– Так это и есть твоя женщина с черного хода? – Соня мотнула головой в сторону скорчившейся девушки. – А она знает, что ты только что вылез из моей постели? Она чует мой запах на тебе – как я чую ее запах?
Последние слова она прорычала, обнажив клыки. Девушка вскрикнула и впилась ногтями в голую руку Палмера.
– Оставь ее, Соня. Конча ни в чем не виновата. Если тебе надо кого-то наказать, накажи меня.
– Ты ее любишь. – Это не был вопрос.
Палмер глянул в темно-карие глаза Кончи, светящиеся страхом, и кивнул:
– Да, люблю.
Когда Соня снова заговорила, голос ее был очень спокоен. И она знала, что для Палмера это страшнее всего другого:
– Ты знаешь, что я могла бы убить ее. Убить и сделать так, что ты и не знал бы, что она существовала. Мне это просто, как стереть мел с доски. Даже проще.
– Ты думаешь, я этого не знаю?
– А разве знаешь? – засмеялась она, шагнув вперед.
Так легко было бы залезть к нему в голову и перебросить переключатель, освободив воспоминания, которые она спрятала от него несколько часов назад. Отчасти ей хотелось видеть выражение лица его любовницы, когда воспоминания вернутся, накатят приливной волной, круша его "я" в щепки. Это было бы забавно. И она могла бы повторять это снова и снова, стирая память о Лит и восстанавливая ее, чтобы каждый раз боль была сильной и острой, как по свежесодранной коже, как в первый раз. А можно так поступить с убийством его подружки. Заставить его забыть ее, потом снова пусть переживет ее смерть, и снова, и снова.
Соня остановилась, чуть покачиваясь, как пьяная. Глаза ее встретились с Кончей, которая глядела в ответ, как воробышек на змею.
– Не надо, Соня. Не заставляй меня пытаться тебя убить.
Смех ее был пуст, как высосанная кость.
– Попытаться – это все, что ты можешь. Ты мне не противник, Палмер.
– Я знаю. Мне с тобой не справиться никогда. Но я бы попытался.
Она хмыкнула и подошла ближе, глядя на испуганную девушку, прижимающуюся к Палмеру. Он смотрел ей в лицо, стараясь понять, с кем имеет дело – с Соней или с Другой. Конча тихо стонала и еще сильнее вцеплялась в Палмера.
– А почему именно эта? Что такого особенного в этой самке? – фыркнула Соня.
– Конча нашла меня в джунглях в милях отсюда, голого и больного... Не помню, как я туда попал, но она меня выходила. Она помогла мне добраться домой. И она была здесь, когда мне кто-то был нужен.
– Но она же не такая, как ты!
– Она человек, Соня. Мне нужен человек.
– Ты меня отлично понял! Она не сенситив. Ты никогда не сможешь общаться с ней, как общаешься со мной...
– У нас этого больше нет, Соня, и ты это знаешь не хуже меня. Ты закрыла себя от меня в тот момент, когда попала в Новый Орлеан. Я пытался до тебя дотянуться – понять, через что ты там проходишь, но бесполезно. Будто ты не будешь довольна, пока не сделаешь меня таким же несчастным, как ты!
– Палмер... Билл, ты не понимаешь! Я не хотела, чтобы ты пострадал, вот и все. Я не хотела, чтобы ты видел меня чудовищем...
– Малость уже поздно для этого, как ты думаешь?
– Не делай этого, Билл. Не заставляй меня умолять. Ты мне нужен.
– Я тебе не нужен. Тебе никто не нужен.
– Это неправда!
– Ты так думаешь? Соня, если я останусь с тобой, я погублю свою душу. Превращусь в подобие моргановских ренфилдов. Ты этого для меня хочешь? Этого?
Соня сжала кулаки и уставилась на ботинки.
– Нет. Нет, конечно.
Другая зашипела, плюясь ругательствами, которые никто больше не слышал.
– Тогда верни мне свободу.
Она вздернула голову, лунный свет блеснул на зеркалах очков.
– Я ее не отбирала, она всегда с тобой!
– Правда?
Соня открыла рот, чтобы ответить, но вместо этого повернулась спиной к Палмеру и его любовнице.
– Иди.
Голос был напряжен и резок, будто горло передавило гарротой рояльной струны. Слышно было, как Палмер переступил с ноги на ногу, решая, остаться или бежать.
– Соня... – Неуверенность слышалась в его голосе.
– Иди, я сказала! Пока я не передумала.
Палмер схватил Кончу за руку и бросился из развалин в джунгли. Перед тем как скрыться в темноте, он обернулся и последний раз обратился к ней разумом.
И исчез.
Соня запрокинула голову и завизжала, как загнанный в угол ягуар. Выкрикивая ругательства, она пинала и разбрасывала древние камни, разбивала фризы с изображением правления царей майя, умерших тысячу лет назад. С воем, от которого горло раздулось, как у бычьей обезьяны, она била плечом в стену, пока кладка не поддалась и не рухнула клубом желтовато-белой пыли.
Соня осталась стоять посреди произведенного ею разрушения, дрожа, как запаленный жеребец, в лицо и одежду въелась пыль веков.
«И я тебя любила», – подумала она.
Но некому было это услышать.
Вернувшись домой, Соня была слишком усталой, чтобы ненавидеть или хотя бы себя жалеть. Дом был до боли пуст. Лит исчезла, а теперь не стало и Палмера. За несколько дней построенное Соней гнездо для семьи обратилось в гробницу.
На кухонном столе, на куче писем, лежала, лишенная черт, черная маска из папье-маше. Соня подняла ее, и на пол из кучи соскользнул толстый конверт. Подняв его, Соня заметила, что он адресован Соне Блу. Это ее заинтересовало.
В конверте были вырезки из газет Нью-Йорка и Триборо. Самой старой было полгода, последней – недели две. Почти все это были краткие сообщения о гибели неизвестных проституток, и ни одна колонка не была длиннее дюйма. Разложив вырезки на столе, Соня немедленно обнаружила, что в них общего. «Убитая была одета в черную кожаную куртку и темные зеркальные очки».
Соня заглянула в конверт – нет ли там письма. Нет. Штемпель сообщил, что конверт послан из Нью-Йорка, из Куперовского почтового отделения. Вест-Виллидж. Включилась передача, завертелись колеса в голове.
Пусть Лит и Палмер ушли из ее жизни.
Но остался Морган.
10
Мэвис Бэннистер была уборщицей. Ну, в наши дни для этой должности тоже придумано название – «технический работник». Вроде как женский сортир называют «комната отдыха для дам». А в сущности, работа Мэвис состояла в отскребании сортиров в здании «Фаркер и сыновья» – одного из самых престижных универмагов Лондона. Фирма начинала с обслуживания богатой публики больше ста лет назад. Среди клиентов числились рок-музыканты и кинозвезды, не говоря уже о биржевиках и членах парламента. Но если бы кто-то поинтересовался мнением Мэвис, она бы сообщила, что богатые и знаменитые ведут себя в уборных в точности как hoi polloi[1]. Вас бы удивило, сколько из них не считают нужным спускать воду.
Но все-таки мыть сортиры для суперпривилегированного народа – в этом есть свои определенные выгоды. Как в тот раз, когда Мэвис нашла пару перчаток с норковой подкладкой рядом с умывальником. Или почти двадцать квидов на полу рядом со вторым унитазом – явно выпали из книжки у какого-то богатого придурка. Почти все они были так хорошо упакованы, что даже не замечали пропажу – а если замечали, то думали, что выронили где-нибудь в такси и уж никак не в общественном туалете.
В этот день Мэвис ни о чем особенно не думала, а только о том, не разогреть ли себе банку тушенки или, может, выбежать чего-нибудь пожрать. Дело было к концу рабочего дня, и Мэвис уже четвертый раз, как полагалось, мыла «комнату отдыха для дам». Магазин «Фаркер и сыновья» гордился тем, какие у них чистые «комнаты отдыха».
Сначала она подумала, что ей послышалось. Вроде детского плача, только глухо. Точно, ребенок плачет-заливается на полу. И тут Мэвис поняла, что звук идет из мусорной корзины рядом с умывальниками.
Она откинула крышку и заглянула в цилиндр. Среди смятой туалетной бумаги и выброшенных тампонов лежал новорожденный младенец, завернутый в газету, как порция рыбы с картошкой. Ребенок перестал плакать, посмотрел на Мэвис глазами цвета бархатцев и улыбнулся.
– Боже ты мой! – ахнула Мэвис. – Бедняжка ты моя!
Отставив ведро и швабру, она сняла крышку бака и вытащила дитя. Позади раздались шаги, и вошла жена министра внутренних дел.
– Быстро приведите администратора! – рявкнула Мэвис.
Жена министра внутренних дел сначала удивилась, потом возмутилась.
– Простите, что вы сказали? – начала она, надуваясь.
– Я сказала – идите и приведите дежурного администратора! Какая-то сука оставила ребенка в мусорном баке!
Жена министра внутренних дел заморгала, потом побледнела.
– О! О, Боже мой! Да, конечно. Сейчас я его найду.
Мэвис про себя чуть засмеялась, наслаждаясь переменой ролей, потом посмотрела на ребенка, которого держала на руках. Давно уже не приходилось ей брать на руки такого маленького. У младенца были темные волосы, еще влажные от родовых жидкостей, а на коже – мазки липкой крови. Это был мальчик, с виду здоровый, хотя пуповину вроде бы не отрезали, а отгрызли. Кто бы ни была мать ребенка, но родила она его в кабинке. Мэвис открыла каждую дверь, ища кровь и послед. К ее удивлению, унитазы и полы были без пятнышка. Но так не может быть...
Администратор, пожилой мужчина с аккуратно подстриженными седеющими усами, вошел в дамскую комнату и вызверился на Мэвис, дергая усами.
– Что там за чушь насчет оставленного ребенка? Вы с ума сошли? Вы накричали на жену министра внутренних дел!
Мэвис подняла ребенка, все еще завернутого в ту же газету.
– Вы это называете чушью, сэр?
У администратора глаза полезли на лоб:
– Боже ты мой!
– В последние десять или пятнадцать минут вы здесь не видели беременную женщину? Этому бедняжке не больше пяти минут от роду!
Администратор был неподдельно озадачен.
– Не понимаю! С самого полудня в магазине не было женщины в таком состоянии! Могу присягнуть! Я бы наверняка заметил...
– Так откуда же взялся этот постреленок? – вздохнула Мэвис, проводя огрубевшей рукой по щечке ребенка. – Его мамуля должна была быть в магазине – не феи же его подбросили. Жалко, что он нам не может рассказать, откуда он.
Безымянный сын Вильяма Палмера зевнул, замахал пухлыми кулачками и зачмокал беззубыми деснами, интересуясь все это время, когда же ему дадут наконец поесть.
Сумасшедшего звали Сун Ван Зуокай, и последние тридцать три из своих семидесяти семи лет он провел взаперти в закрытом приюте для умалишенных, в морозных краях провинции Хэйлунцзян. В Народной Республике таких заведений много – там содержатся склонные к «преступному безумию, направленному против государства» и признанные неподдающимися перевоспитанию. Этот приют отличался от других тем, что Сун Ван Зуокай был в нем единственным заключенным.
Никто из шести человек персонала, назначенного присматривать за стариком, не мог понять, что в нем такого важного – или опасного, что его нужно держать в одиночном заключении и на самых сильных психотропных средствах.
Тощий как мумия, с руками и ногами, высохшими в палки от десятилетий в смирительной рубашке и оковах, с длинной бородой и усами цвета свежего снега, с острым взглядом который, казалось, пронизывал и пространство и время, Сун Ван Зуокай был больше похож на сумасшедшего чародея из Пекинской оперы, чем на пациента со старческим слабоумием. И это было, в общем, правдой. Хотя никто, кроме избранных на самом верху Партии, об этом не знал, Сун Ван Зуокай когда-то был мистическим советником самого Председателя Мао.
Он родился в 1917 году в провинции Чжэнцзян, в местах, известных красотой природы. Отец его был человек богатый, наследник обширной чайной плантации и концерна по выведению шелковичных червей – почтенные предприятия с трехсотлетней историей. Но мать его была еще более благородного происхождения. Ее родители были потомками многих поколений чародеев, служивших советниками императоров со дней династии Цинь. Когда Ван Зуокаю исполнилось пять лет, у него проявился талант оракула. К тому времени пришли японцы, и положение семьи резко ухудшилось. Родители надеялись, что Ван войдет в свиту генерала Чан Кайши, но второе зрение предупредило юного Вана, что будущее за Мао Цзэдуном, и потому он в возрасте восемнадцати лет вступил в КПК и оказался в Большом Походе.
В эти трудные и мучительные годы – скрываясь и от националистов, и от японцев-оккупантов, – Ван Зуокай стал одним из самых доверенных – и тайных – советников Мао. Сперва его способности к предсказанию ограничивались несколькими минутами и физически присутствующими людьми, но время шло, и росла его мощь провидеть будущее.
Мао весьма полагался на таланты Ван Зуокая, но исключительно тщательно скрывал истинную природу способностей своего конфидента. Если бы советские наставники прослышали про Ван Зуокая, они либо сочли бы Мао дураком, с которым нельзя иметь дело, либо попытались бы похитить Вана для себя. И товарищи Мао тоже не были бы в восторге, узнав, что он пользуется услугами оракула – привычка, ассоциируемая с императорскими династиями. И потому, хотя Сун Ван Зуокай был одним из самых властных и влиятельных членов КПК, никто не знал, кто он такой. И так было двадцать два года.
Пока не наступил год тысяча девятьсот пятьдесят восьмой.
До этого года существовал Первый Пятилетний План, предусматривавший бурное развитие и расширение промышленности. Чугун и сталь, электроэнергия и прочие разработанные и требующие колоссальных вложений планы должны были выполняться за счет сельского хозяйства, в котором до того времени было занято более восьмидесяти процентов населения.
Ныне же Мао предложил Второй Пятилетний План, который он называл «Большой Скачок Вперед». Большой Скачок призывал к аннулированию индивидуальных участков и созданию коммун, увеличению выхода сельхозпродукции за счет кооперации и физических усилий. Председатель вызвал к себе своего оракула, рассказал о своих планах и спросил, какое великое будущее предвидит для Китая Ван Зуокай.
Поделиться книгой: