А Ван Зуокай видел гибель посевов и голод, ведущий к уничтожению миллионов, видел разрыв дипломатических отношений между Китаем и Россией, видел вынужденную отставку Мао с поста Председателя Республики. Мао, привыкший уже к почитанию как мудрейший из людей, возразил против пророчества Ван Зуокая и разоблачил пророка как реакционера. На следующий день Ван Зуокай был арестован при выходе из дома и отправлен «на перевоспитание» в провинцию Цзянси.
Почти все время он был в одиночном заключении. Из спрятанных громкоговорителей день и ночь доносились цитаты из Председателя. Других людей он видел лишь тогда, когда охранники приходили его избивать. Кормили его впроголодь, держали на вшивой соломе, читать разрешали лишь работы Председателя, и талант Ван Зуокая стал питаться сам собой, усиливаясь и дичая. Вскоре он мог предсказать появление охранников с точностью до минуты, хотя способов следить за временем у него не было.
Однажды, когда его избивали, он заглянул в лицо охраннику и сказал:
– Твоя жена тебя обманывает. Когда ты выходишь из дома, она принимает у себя в постели парторга деревни. Она и сейчас с ним.
Охранник обозвал его лжецом и ударом приклада сломал ему челюсть. Через два дня он застукал жену с парторгом и застрелил обоих, а потом застрелился сам. Ван Зуокай это тоже предвидел. Потому и сказал.
В 1961 году стало ясно, что Большой Скачок обернулся катастрофой. Миллионы людей погибали от голода во внешних провинциях, Советы бросили Мао, свернув свои программы. Выпоротый Мао оставил пост Председателя Республики, хотя и не партии. Вскоре после отставки Мао приказал освободить Ван Зуокая и привезти бывшего своего советника в Запретный Город. Но быстро выяснилось, что Сун Ван Зуокай – совсем не тот человек, которого Мао когда-то знал.
Ему было всего сорок четыре года, но перенесенные испытания побелили его волосы и лишили почти всех зубов. Однако хуже всего были его глаза – будто они смотрели в какую-то тревожную даль. То и дело Ван Зуокай корчил гримасы, тряс головой или усмехался чему-то, что видел только он. Предложив своему бывшему конфиденту рисового вина, Мао спросил его, что он видит. Ван Зуокай ответил, что видит многое, но сейчас смотрит на убийство последнего президента Америки.
Потом он без всякого хронологического порядка предсказал падение Сайгона, смерть чернокожего музыканта и появление Никсона на Великой Стене.
Мао трудно было понять, действительно ли его оракул видит будущее или просто сошел с ума. Но когда Ван Зуокай отвлекся от предсказаний будущего и стал утверждать существование нечеловеческих рас, незримо живущих среди людей, и зашел даже так далеко, что увидел голову лисы на плечах Цзянь Цинь, жены Мао, стало ясно, что он действительно сумасшедший. Как бы ни огорчало Председателя, что он сам загубил разум своего друга, вздох облегчения он удержать не мог. Взволновало его заявление насчет Никсона и Великой Стены...
В общем, Сун Ван Зуокай оказался до конца земной жизни в снегах провинции Хэйлунцзян на попечении врачей и сестер, которым больше подошла бы работа на скотном дворе. (Хотя выяснилось, что земная жизнь Ван Зуокая продлилась существенно дольше жизни Мао.) За годы заключения у него был только один посетитель – Дэн Сяопин. Он приехал задать Ван Зуокаю два вопроса и никогда больше не возвращался. Однако Дэн приказал, чтобы с этой минуты Ван Зуокая держали в смирительной рубашке круглые сутки. И теперь, через пятнадцать лет, должен был появиться второй – и последний – посетитель.
Она пролилась сквозь бронированное стекло окна, и кожа ее светилась, как луч солнца, прошедший сквозь бокал сливового вина. Молча смотрел Ван Зуокай, как она идет к его кровати, скользя босыми ногами по холодному кафелю. В Хэйлунцзяне все холодно. Суровые и свирепые зимы тянутся до восьми месяцев. Тому, кто, как Ван Зуокай, вырос в теплых краях, здесь никогда не согреться. Но этому предстояло перемениться.
Светящаяся женщина улыбнулась ему, излучая тепло, проникающее сквозь сморщенную кожу в древние кости. Сколько же лет он уже не знал женщины? Тридцать шесть? Уже почти десять лет прошло, как он в последний раз был способен мастурбировать.
Женщина повела руками, и холст смирительной рубашки, единственной одежды Ван Зуокая с 1979 года, разъехался, как мокрая промокашка. Наконец свободный, член Ван Зуокая поднялся приветствовать свою освободительницу. Скромно улыбаясь, женщина влезла на кровать и оседлала старого оракула.
Эту ночную встречу Ван Зуокай предвидел еще тогда, когда говорил перед Мао об американском президенте и о том, что госпожа Мао –
Это не заняло много времени. Все планы, ожидания – разом очень быстро кончились. Не успела небесная любовница встать с него, как что-то сложилось в груди Ван Зуокая. Произошло все так мгновенно – сначала соитие, теперь смерть. И еще шевелилось его семя в ее чреве, когда жизнь Ван Зуокая приблизилась к концу. Конечно, и это он тоже предвидел заранее.
Часть II
Когда умирают мертвые
Смерть – не худшее из зол. Гораздо хуже хотеть умереть – и не мочь умереть.
И покорилась наконец Горячка, чье имя – жизнь.
11
Выйдя из лимузина перед «Челси-отелем», Соня первым делом увидела бродягу, который мочился в подворотне. Улыбнувшись, она бросила водителю лишнюю двадцатку.
Нью-Йорк, черт его дери!
Машина влилась в поток, а Соня вскинула на плечо свой единственный багаж – черную нейлоновую дорожную сумку – и направилась к входу в отель, на случай, если за ней наблюдают. Она вошла через вращающуюся дверь и тут же вышла, только волосы у нее стали на дюйм длиннее и медового цвета.
Гнездо у нее было в Трибеке, рукой подать от Сити-холла. Существовала пара холдинговых компаний и агентств недвижимости, собиравших арендную плату и управлявших зданием, но фактически оно принадлежало Соне. Она его купила несколько лет назад на доходы от имения Жилярди.
Соня нырнула в сабвей на Восьмой авеню, переключив зрение в спектр Притворщиков, выискивая среди толпы пассажиров не людей. В любом большом городе полно теневых рас, скрывающихся среди обыкновенных двуногих существ без перьев, и Нью-Йорк в этом смысле уж точно не исключение.
Было половина шестого, разгар часа пик, и платформа кишела Притворщиками дюжины разных культур, каждая из которых последовала в Новый Свет за своей традиционной дичью в поисках лучшей жизни.
Налетающий запах озона и грязи сообщил о прибытии поезда. Завизжали тормоза, открылись двери. Войдя в вагон, Соня обнаружила
Она доехала до Всемирного торгового центра и там вышла наверх. Первое, что увидела Соня, выйдя из мегалита стекла и стали, была церковь семнадцатого столетия на той стороне улицы. Пока она ехала в подземке, закат сменился сумерками, и – как ни странно это было в городском ландшафте – между покосившимися надгробиями плясали отдельные светлячки.
Гнездо Сони находилось на Чамберс-стрит, рядом с Западным Бродвеем. Шестиэтажное здание ничем не отличалось от своих соседей. На первых трех этажах располагались организации – школа карате, фотостудия, бухгалтерская фирма, а два верхних этажа стояли пустые.
Было уже за шесть вечера, и все конторы закрылись. Доска с кнопками в старом лифте с откидной дверцей была будто снята со старомодного океанского лайнера. Соня остановила кабину на пятом этаже и откатила дверь, чтобы отпереть внешний барьер. Сама себе напомнила о западне, которую поставила для защиты.
Барьер откатился с ржавым скрипом, и Соня закрыла глаза и сморщилась, но ничего не случилось. Она вышла в фойе. Двустволка и заряженный арбалет (к спусковым крючкам привязаны лески с противовесами) смотрели в лифт.
Открыв дверь на пятый чердачный этаж, Соня оказалась в полной темноте. Это было ей не важно, она могла бы читать газету в самой глубокой яме Карлсбадской пещеры, не напрягая зрения. На чердаке пахло пылью, как часто бывает в запертых нежилых комнатах. На самом деле гнездо у Сони располагалось на шестом этаже, а на пятом не было ничего, кроме ловушек. Соня предпочитала оставить как можно больше места между собой и теми, кто может ее искать.
Первое, что она заставила сделать ремонтников, когда купила это здание десять лет назад, – переделать внутренние лестницы. Исходные лестницы были заложены и построена новая, которая вела на крышу в обход пятого и шестого этажей, гарантируя Соне уединение. Но здесь все-таки Нью-Йорк, поэтому для страховки Соня ставила ловушки и на своей лестнице.
Обезвредив копьеметалку, нацеленную на уровень живота, Соня отперла дверь, ведущую на крышу. И в этот самый момент она уже знала, что одна из ловушек сработала.
То, что осталось от незадачливого грабителя, лежало на площадке между крышей и шестым этажом. Он зацепил леску, и ему на голову рухнул шлакоблок. Наверное, грабитель был молод, хотя по раздавленному лицу трудно было сказать. Лежал он уже месяца два и разложился так, что уже не скажешь, белый он или черный, латиноамериканец или азиат. В любом случае это был мертвец.
Соня оттащила тело на шестой этаж и открыла дверь на чердак – осторожно, чтобы не обрушить на себя утыканный штыками пружинный матрац, подвешенный на дверной петле к потолку сразу за порогом. Шестой этаж был поделен на три больших зоны, а в центре – длинный коридор. Ближе всего к выходу располагалась полностью оборудованная мастерская с плотницким верстаком, арсеналом электроинструмента и большой металлической ванной, покрытой стеклянной глазурью.
С помощью подходящих электроинструментов останки незваного гостя за десять минут были разобраны на компоненты. Конечности и внутренности Соня бросила в ванну и открыла промышленный контейнер с соляной кислотой. Эта жидкость предназначалась для обработки металлов, но отлично справлялась и с трупами, которые надо убрать.
Убедившись, что грабитель успешно проходит обработку, Соня сбросила передник и перчатки и направилась по коридору в комнату, выделенную под жилье. Тысяча с лишним квадратных футов – мало найдется в Нью-Йорке квартир побольше. В отгороженном углу располагалась небольшая кухня с микроволновкой, посудомойкой, газовой плитой, холодильником и столом. На всех поверхностях лежал дюймовый слой пыли, а в холодильнике – сиротливый апельсин, усохший до размеров каштана. В бывшей кладовой теперь была ванная с душем и унитазом, а у кирпичной стены чердака стояла кровать. Пол был устлан толстыми персидскими коврами, а потолок декорирован свисающими складками москитной сетки, что придавало интерьеру вид бедуинского шатра. Пара ярких галогенных ламп, древний одежный шкаф и большое кожаное кресло стояли напротив проекционного телеэкрана. Другой мебели не было.
Соня открыла шкаф, и комнату заполнил запах кедра. В шкафу висели несколько дорогих шелковых костюмов в пластиковых мешках и к ним с полдюжины черных шелковых рубашек. На полу стояли четыре пары итальянских туфель. Чазово барахло – у него был вкус к дорогим вещам. Не обязательно хорошим, детка, лишь бы дорогим. Соня сгребла костюмы в охапку и бросила в ванну, где растворялся взломщик, потом пошла в комнату и разделась догола.
Она только тогда заметила, что до сих пор осталась блондинкой, когда глянула в душе на собственный пах. Закрыв глаза, Соня сосредоточилась. Когда она снова открыла глаза, последняя желтизна снова сменилась чернотой. Но все равно волосы остались длинными. Так как их укоротить тем же способом, которым Соня заставила их отрасти, было невозможно, она решила их сбросить. Двенадцать дюймов волос упали на пол от прикосновения пальцев. Когда Соня вышла из-под душа и начала вытираться, голова уже щетинилась свежей порослью.
Если я хочу узнать, где сейчас Морган и что делает, то искать надо в традиционных охотничьих угодьях городского вампира – в ночных клубах. В первый из них я попадаю около полуночи. Интерьер отделан под церковь – окна цветного стекла и диск-жокей крутит компакт-диски на кафедре. Официантки одеты монахинями, только они в мини-юбках, на каблуках и в чулках в сеточку. Полно лазеров и громкой музыки, но лица, которые таращатся на меня сквозь туман танцплощадки, до боли человеческие. Около часа я ухожу.
Второй клуб – темная пещера, забитая чучелами с передвижных аттракционов. Кугуар, застывший в середине прыжка на вспугнутого козерога. Медведь гризли, несколько поеденный молью, нависает над баром, будто предостерегая неосторожных пьяниц. Голова гигантского буйвола – нос вытерт от прикосновений завсегдатаев на счастье – таращится в пространство, несомненно, разглядывая призрак Великого Белого Охотника, который убил его лет сто тому назад.
Пробираясь среди посетителей, я вдруг отчетливо ощущаю что за мной следят – и не только стеклянные глаза чучел на стенах. Я ныряю сквозь вышитый занавес в нишу рядом с главным залом. Стены окрашены флюоресцентной краской и освещены ультрафиолетовыми лампами. Посреди комнаты возвышается большой двуспальный матрас на помосте. Два трансвестита в платьях фасона «Мэри Тайлер Мур» и на шестидюймовых платформах сидят на кровати и затягиваются косяком. Они вопросительно смотрят на меня и возвращаются к прерванному разговору.
– Так что ты сказала Донни?
– Да только чтобы перестала из себя строить. Понимаешь, если она хочет танцами разжиться на операцию, так надо давать им то, чего они хотят...
Я хватаю свою тень, когда он еще не успел выйти из-за занавеса, и прижимаю его спиной к стене. Предплечьем я пережимаю ему горло, а рукоять пружинного ножа уже в миллиметре от его правого глаза.
– Говори, зачем за мной следишь, а то лезвие выпущу! – шиплю я.
Пидоры в платьях хватают сумочки и исчезают со всей возможной скоростью, которую можно развить на платформах.
Моя тень улыбается медленно и широко, показывает ладони – пустые.
– Нет причин для враждебности, миледи. Я ничего плохого вам делать не собирался.
Я отступаю и отпускаю его, но нож не убираю. Моей тенью оказался мужчина хрупкого сложения, ростом примерно пять футов семь дюймов. Волосы у него седые, закручены тугими локонами в пряди Медузы, но угадать его возраст сложно. Он одет в свободное пальто почти до лодыжек, кожаные штаны в обтяжку, черную бархатную рубашку с гофрированным воротником и ботинки «Док Мартенс» со шнуровкой до колен. На пальцах маникюр, но на безымянных пальцах «ложки сутенера» – ногти такие длинные, что загибаются внутрь. Он небрежно мне улыбается, но светло-голубые глаза смотрят пристально – как у кота, который выбирает наилучший способ избежать челюстей собаки.
– Зачем вы за мной следили?
– Это моя работа – следовать за такими, как вы. – Его правая рука ныряет в нагрудный карман пальто и достает пригласительный билет. – Мои... работодатели очень осторожны и... разборчивы насчет того, кого допускать в свое заведение. У них весьма избранная клиентура. – Он изысканным жестом подает мне билет. – Скажете, что вас прислал Дзен, миледи.
И с этими словами он выскальзывает из кабинета, лишь оглянувшись через плечо, что я не всажу нож ему в спину.
Я рассматриваю билет и слегка хмурюсь. С виду он ничем не отличается от тысяч других пригласительных билетов и извещений, раздаваемых возле увеселительных мест Нью-Йорка каждую ночь. На лицевой стороне – обнаженный женский торс. Соски проколоты и соединены филигранной цепочкой, половые губы застегнуты пряжкой. Кольцо хирургической стали болтается у пупка натурщицы. На обороте готическим шрифтом напечатано:
«Выхода Нет, Черный Грот»: Угол Четырнадцатой Западной и Десятой авеню. Приглашаем.
Что-то странное есть в текстуре чернил, которыми напечатан билет, – и что-то не менее знакомое. Я нюхаю, прикасаюсь кончиком языка. К чернилам примешана человеческая кровь. И немало.
Я выхожу из кабинета, как раз когда педерасты возвращаются с вышибалой, но я уже сквозь полумрак танцплощадки иду к выходу. Не важно. Я уже знаю, в какой ночной клуб пойду отсюда.
Швейцар в «Выхода Нет» одет в ковбойские кожаные штаны, замшевую перевязь в паху и кожаный с хромированной сталью ошейник раба. Нахмурившись при виде меня, он поднимает руку, преграждая мне путь.
– Семьдесят пять долларов за вход.
– Меня послал Дзен, – отвечаю я, показывая пригласительный билет.
Швейцар отдергивает руку, будто я ее обварила, и таращит глаза.
– Простите, миледи! Я... я не понял... Милости просим в «Выхода Нет»! Вам во вторую дверь направо за дамской комнатой, позади главного зала.
Я прохожу в шлакоблочный вестибюль, уставленный рядами шкафчиков, как в раздевалке спортзала, вхожу в дверь с бархатной шторой и оказываюсь в бетонном коридоре, освещенном мертвенно-красными прожекторами, будто заливающими стены кровью. Через пятьдесят футов дорогу мне перегораживает дверь вроде тех, что ставят в подвалах банка. Я поворачиваю ручку, и слышится шипение пневмопривода. Грохот музыки, усиленной до невыносимости, выплескивается в коридор.
В главном зале «Выхода Нет» вполне может разместиться авиалайнер. По полу тянется узор шлакоблоков и бетона, скрытый обычным дымом сухого льда и игрой лазерных лучей. Длинный бар из шлакоблоков и стеклянных кирпичей занимает почти всю западную стену, и рядом с ним – несколько столов и кабинок. У северной стены возвышается эстрада с колодками, кобылой для бичевания и стойкой с бичами и кандалами.
По залу бродят человек сто, в разной степени одетые или раздетые. У некоторых на лицах черные кожаные маски, на других надета упряжь, а один ходит с хромированной железякой во рту и к ней привязаны поводья. Их концы в руках у пухлой женщины в корсете «веселая вдова». Все они, к моему удивлению, люди.
Я огибаю главный зал. Дамская комната – это унитаз, огороженный шлакоблочными стенами высотой до пояса. Дверь, которую мне было велено найти, охраняется чудовищно здоровенным типом в кожаных штанах, натянутой на бицепсах рубашке и кожаной маске на молнии. Никакой капюшон не может скрыть, что вышибала – огр.
– Меня послал Дзен, – говорю я, помахивая пригласительным билетом.
Огр, что-то хмыкнув, отступает в сторону и сует магнитный ключ в компьютерный замок двери. Видна лестница, ведущая в подвал. Когда я прохожу, огр запирает за мной дверь, предоставляя меня моей судьбе.
Спускаясь по лестнице, я слышу музыку – не диско, не техно и не рэйв, а что-то из Моцарта. Внизу еще одна дверь, охраняемая тоже огром, на этот раз таким уродливым, что хоть в маске, хоть без маски, его никто за человека не примет. Сросшиеся брови хмурятся, и огр потирает левый бивень, изучая пригласительный билет. В этой кривой огромной лапище он кажется игральной картой.
– Меня прислал Дзен, – поясняю я.
Огр фыркает, как африканский кабан, и открывает последнюю дверь ключом величиной с монтировку.
– Желаю повеселиться, – хрюкает он.
Внутри клуба темно – света от выкрашенных розовым тусклых ламп достаточно лишь для того, чтобы люди-служители не спотыкались и не падали. Полно бархатных штор, античных статуй и викторианской мебели. Но первое, что привлекает мое внимание, – свисающие с потолка люди: мужчины, женщины и дети. Представлены почти все главные этнические группы. Они голые и висят на крюках, привязанных к рояльным струнам. Некоторые завернуты в колючую проволоку. Есть среди них ободранные, с обнаженными мышцами. И все они живые.
Что-то теплое и мокрое капает мне на руку – кровь. Я поднимаю глаза – надо мной висит наполовину ободранный молодой мужчина. Мясо ниже колен с него тщательно снято, остались только кости. Он улыбается мне, как средневековый мученик, и глаза его то уходят в сторону, то снова наводятся на меня, когда он говорит:
– Милости просим в «Черный Грот», миледи.
Остальные люди-люстры подхватывают его приветствие голосами размытыми и сонными.
Я слишком отвлеклась на хор освежеванных херувимов, чтобы давить в себе голос Другой, и потому я слизываю кровь с руки и иду дальше. Ко мне направляется женщина, полностью облитая черным латексом, если не считать горла, руки сунуты за спину в единственную перчатку. Идет она под звон болтающихся цепей. На ней ошейник, длинной стальной цепью прикрепленный к стене. Из обнаженной яремной вены торчит внутривенный катетер.
Вперед выходит стройный юноша в кружевных трусиках и накрахмаленном переднике. На золотом подносе у него шприц и хрустальный бокал для вина.
Я гляжу на шприц, потом на шею женщины с катетером. Лица ее я не вижу – оно скрыто кожаной маской, рот застегнут на молнию снаружи. Глаза у нее влажные и блестящие, как у зверя в капкане.
Встряхнув головой, я отворачиваюсь. Обстановка вызывает у меня отвращение и интерес. В углу зала струнный квартет играет Сороковую симфонию Моцарта соль-минор. Присмотревшись, я замечаю, что у музыкантов во ртах резиновые кляпы, а веки сшиты.
С другого конца комнаты раздается крик, и из занавешенной кабинки выскакивает голый мальчишка не старше десяти лет. За ним вылетает, рассерженно шипя, вампир, одетый в рясу священника. Ближайший официант хватает испуганного мальчишку за волосы и бьет головой о стену, оглушая. Я делаю шаг, чтобы вмешаться, но поп-вампир бьет официанта с такой силой, что ломает ему шею. Голый окровавленный мальчик, шмыгая носом и вытирая кулаками глаза, бежит в объятия вампира. Священник бормочет ему ласковые слова и гладит по волосам, уводя обратно в кабинку. Струнный ансамбль переключается с Моцарта на аранжировку «Лиловой мглы» квартета Кроноса. Из тени выходит огр и вскидывает на плечо тело мертвого официанта, как пустую сумку.
– Я вижу, вы решили взглянуть.
Дзен стоит в сторонке, глядит на меня и криво улыбается. Левая рука его лежит на узких плечах голой девочки лет не больше шести или семи. Глаза ребенка густо подведены, как у египетских жриц, безволосая половая щель зашита.
Дзен перестает улыбаться и головой показывает на одну из занавешенных ниш.
– Мои работодатели хотели бы с вами говорить, миледи.
– Ваши работодатели? А кто они такие?
Дзен приподнимает тяжелый бархат завеса и жестом приглашает меня войти.
– Их Безмятежнейшие Величества Барон Луксор и Леди Нюи.
Имена кажутся знакомыми, хотя не могу вспомнить откуда. В любом случае ясно, что это Нобли. За двадцать лет, что я искала Моргана, мне попался только один имеющий власть вампир – Панглосс, вампирический породитель Моргана. Атак почти все кровососы, с которыми я имела дело, были исключительно мелкой сошкой, часто даже вурдалаками с мозговой смертью. И тут меня ведут не к одному, а сразу к двум Ноблям. Я проверяю, что пружинный нож у меня наготове.
Внутри «аудиенц-зала» стоит антикварное полуторное кресло, на котором расположился вампир мужского пола, голый, если не считать кожаной набедренной повязки, пояса для чулок, самих черных шелковых чулок и мягких кожаных туфель. Стрижка чуть напоминает «Битлз» – черные волосы обрамляют лицо без бровей и ресниц. Кожа настолько бледна, что кажется прозрачной, как тонко отполированный опал. У ног вампира лежит человек, тоже мужского пола, в костюме из латекса, свернувшись, как преданная гончая. Я переключаюсь в спектр Притворщиков, чтобы оценить ауру лорда вампиров. Она действительно мощная, пульсирует и пузырится вокруг его головы кипящим сахаром.
– Вы барон Луксор?
Губы Нобля растягиваются подобием улыбки.
– А вы – Синяя Женщина?
– Я Соня Блу, если вы это имеете в виду.
Луксор медленно садится, не отводя от меня глаз. Несомненно, он меня тоже оценивает.
– Мы приказали Дзену за вами присмотреть. Старик говорил, что вы рано или поздно придете.
Поделиться книгой: