Он дорого бы дал, чтобы увидеть в этих насмешливых глазах если не испуг, то растерянность хотя бы. Бесполезно.

– Ну, хорошо, – сказал Анакреон. – Я в самом деле тебя недооценил.

– Сознаешься?

– В чем? Давай прикинем. Ты не в силах доказать, что рукопись Архилоха передали мне убийцы. Более того, у тебя нет людей, которые способны свидетельствовать, что именно эта пачка бумаги – рукопись Архилоха. Ну а если так, из чего следует, что именно ее взяли у убитых и передали мне?

– То, что это именно взятая у убитых рукопись, подтвердит Даон.

– Ну и что? – спросил Анакреон. – Кто видел, как ее передавали мне? Вносили в мой дом? Кто докажет, что я ее вообще видел? Что я послал убитым записку с твоей печатью? Хвала Тезею, у нас существуют писаные законы. Кто рискнет пытать меня или судить на основании столь шатких обвинений? И ты не рискнешь.

Он бил без промаха – не было прямых доказательств, не было свидетелей, Гилл не мог идти против афинских законов и собственных принципов, на этих законах основанных.

– Ты прав, – сказал он глухо. – Я не могу идти против законов и своей совести, стоящей на страже этих законов. Но ты должен понять – только боги не оставляют никаких следов, не делают ошибок. А ты не бог. Рано или поздно мы найдем улики или свидетелей.

По лицу Анакреона скользнула снисходительная улыбка.

– Нет у вас завтрашнего дня, Дориец, – сказал он. – Нет, понимаешь? И не потому, что вы опоздали. Вы просто пытаетесь встать на пути горного обвала. Сметет.

– Яснее можешь?

– Не стоит, – безмятежно сказал Анакреон. – Успех предрешен. Со своей игрой в демократию Тезей надоел не только нам, но и Зевсу. Боги желают видеть на земле лишь отражение заведенных на Олимпе порядков – безо всяких выкрутасов вроде писаных законов.

Он улыбнулся с нескрываемым превосходством, но Гилла это совершенно не задевало.

Гилл крикнул стражу.

– Посиди под замком и подумай, – сказал он Анакреону.

Сел за стол и придвинул к себе рукопись Архилоха. Отрешился от мира за дверью, насколько это было возможно. Он читал захватывающее и несомненно подлинное повествование о давних временах, когда были молоды Геракл, Тезей и их сподвижники, целеустремленно уничтожавшие чудовищ, вразумлявшие воинственных царьков где уговором, где мечом, гасившие в зародыше войны. И параллельно – рассказанная с безжалостной прямотой очевидца, не намеренного приукрашивать и лгать, история многомудрого Нестора и его сторонников, исступленно готовивших грабительский поход на Трою. Яд и кинжал, клевета и подлог, фальшивые предсказания Дельфийского, Дадонского и других оракулов, якобы гарантировавшие милость богов и победу осаждавшим; подкупленные прорицатели вроде бежавшего из Трои и предавшего свой народ Калханта. И многое другое.

Как оказалось, у горы Эримант Геракл встретился с вождями кентавров и другими соратниками, чтобы обсудить план последнего удара по Нестору и его сподвижникам (те уже вели бешеными темпами подготовку к Троянской войне, уже были намечены марионетки, которым предстояло привести все в действие). Архилох с Тезеем отсутствовали, что их и спасло от Эримантской резни. Узнав, что цвет их военачальников истреблен вместе с большинством кентавров, что Геракл убит, а стрелы похищены, что делу нанесен почти непоправимый урон и все нужно начинать сначала, они едва не опустили руки. Но духом окончательно не пали. Тезей отправился в Афины. Куда собирался Архилох – неизвестно, он написал лишь, что оставляет рукопись у надежного человека, прежде чем пуститься в опасное путешествие. «Совсем не исключено, – подумал Гилл, – что он направился в Фивы, город, всецело поддерживавший Геракла».

Теперь Гилл мог восстановить дальнейшие события. Под притянутым за уши, насквозь лживым предлогом спартанское войско обрушивается на Фивы и разрушает город (может быть, Архилох в Фивах и погиб). Афины бездействуют – Тезей остался один-одинешенек, город и жители еще не оправились после недавнего нападения спартанцев, произведенного якобы в отместку за похищение Тезеем Елены. (То, что Тезей вернул Елену в целости и сохранности, на Спарту никакого впечатления не произвело. Гилл уже не сомневался, что и первое похищение Елены было срежиссировано Нестором и Агамемноном, – чтобы разгромом Афин подорвать силы Тезея и оторвать его от Геракла).

А тут еще загадочная смерть братьев Елены Кастора и Полидевка. Эти бесшабашные и разгульные молодцы, несмотря на все свое легкомыслие и ветреность, сестру все-таки любили – свидетельства тому имелись, – и вряд ли им могло понравиться, что девушкой из знатного рода играют, как куклой: то подсовывают Тезею, то, разыграв спектакль, известный как «состязание женихов», отдают Менелаю, то бросают в объятия Париса. Сыграла свою роль и фамильная спесь, и обида на папашу Тиндарея, позволяющего проделывать такое с собственной дочерью, которая к тому же была как-никак внучкой Зевса. Без сомнения, братья многое знали об истинной подоплеке дела и наверняка не одиножды выражали недовольство. Потому вскорости братья гибнут в нелепой, непонятно кем организованной стычке.

Дальше совсем просто. Созданного Гераклом союза больше не существует. Геракл мертв, как и почти все его видные сподвижники, перебиты кентавры, разрушены Фивы, слабы Афины, уцелевшие разобщены и бессильны. И уже нет ни времени, ни желания задумываться над случившимся у горы Эримант. Другие события заслоняют все – коварно похищена Елена, оскорбленный муж Менелай и оскорбленный отец Тиндарей мечут громы и молнии, просят помощи у друзей, боги благословляют на справедливое мщение, ахейская армада отплывает из Арголидского залива, и на ближайшее десятилетие все помыслы и усилия Эллады поглощены Троянской войной.

Гилл отложил рукопись. В душе не было ничего, кроме безграничного сожаления и горечи. Факелы догорели, в сером рассветном небе за окном медленно растворялись звезды и уже проглядывала синева. Глядя на пожелтевшие листы, он снова и снова пытался понять, где был бы он и что делал, если бы довелось жить в то бурлящее время.

Ответ не давался в руки.

12. Прометей сегодня

– Значит, ты так и живешь здесь? – спросил Майон. – Ремесленник из квартала кузнецов...

– А что прикажешь делать? – сказал Прометей. – Требовать возведения храмов в мою честь, подбирать себе жрецов, которые вскорости начнут обирать простаков и вольно толковать «мою» волю? Если ты хорошо знаком с моей прежней жизнью, то должен знать, что я и раньше к этому не стремился, а уж теперь – тем более. Между прочим, все, что есть в этом доме, я сделал сам. Не так уж плохо, верно?

– И все же ты мог бы как-то влиять на события.

– Как? Конечно, нашлось бы немало людей, которые с готовностью последовали бы за богом. И таких, которые творили бы что угодно, прикрываясь званием моих последователей. И таких, которые независимо от меня объявили бы себя моими последователями. А я принужден был бы постоянно надзирать, поминутно карать одних и поучать других. Из меня, в таком случае, вышел бы тиран и мелочный опекун похлеще Зевса.

– Но ведь есть и достойные твоей поддержки?

– Конечно, – сказал Прометей. – Только достойные сами достигнут своей цели и, поразмыслив, поймут, что я им вовсе не нужен. Я им когда-то дал огонь и научил кое-каким ремеслам – потому что ими тогда владел только я. И хватит. И достаточно.

Он сидел напротив Майона за искусно сработанным столом, высокий и сильный, с лицом, навсегда опаленным жаром кузнечного горна, и ничем не отличался от обыкновенного человека – гордая осанка не редкость среди людей, знающих цену своему мастерству. Разве только страшные бугристые шрамы на широких ладонях – но у людей встречаются и страшнее. И выкованное из его цепи железное кольцо с кусочком той самой скалы – но мало ли какие кольца носят люди?

– Накрепко запомни одно, – сказал Прометей. – Мир очень юн. С тех пор как после потопа из горстки уцелевших возродилось человечество, сменилось всего девять поколений. Добро и зло, подлость и благородство – все это еще не сформировалось окончательно и не застыло, как расплавленный металл в литейной форме. Нужно окончательно победить зло, а если сделать это не удастся сегодня или завтра, ибо зло штука цепкая, то нужно научиться бороться с ним и не опускать рук, пока оно не исчезнет. Главное – не опускать рук и не склонять головы, верить, что зло не вечно. Впрочем, если бы ты думал иначе, ты не увяз бы с головой во всем этом деле и не пришел бы ко мне...

– Нас плохо учили бороться со злом, – сказал Майон. – Вернее, совсем не учили. Это нас не оправдывает, но все же сыграло свою роль.

– А вы деритесь, – сказал Прометей. – И учите тех, кто моложе, чтобы они не оказались в вашем положении, – вы ведь теперь понимаете, в чем ошибки предшественников.

По комнате, лязгая и громыхая, прошел переваливающейся утиной походкой железный человек и подбросил дров в очаг.

– Сам сделал, – сказал Прометей. – Конечно, далеко ему до Гефестовых золотых слуг, но подмастерье в кузнице из него получился. – Он рассмеялся и хлопнул Майона по колену:

– А что, Майон, отдать вам этого болвана, пусть шагает впереди с дубиной и молотит направо-налево, а? Нет, нельзя болван с тем же успехом может служить вашему противнику, если перепутает, в какую сторону идти, у него и места-то для мозгов в голове нет...

– Как ты думаешь, удастся то, что на Олимпе затеяли против Зевса?

– Не знаю, – сказал Прометей серьезно. – Зевса давно пора сбросить, но весь вопрос в том, как преодолеть страх перед ним. Он заставил забыть, что когда-то был слаб и жалок, что без помощи других небожителей никогда не завладел бы Олимпом, что молнии ему некогда подарили циклопы, а не сам он их создал, как вас учат.

– Прости, если я тебя задену, – сказал Майон, – но ведь, когда Зевс сверг своего отца Крона и против Зевса из-за этого поднялись титаны, ты дрался на стороне Зевса. И сыграл большую роль в его победе.

Наступило долгое молчание, беспокойное и саднящее, только железный человек, побрякивая, хлопотал у очага.

– Ну что ж, – сказал Прометей. – За всю мою жизнь додуматься до этого вопроса и задать его смогли только Геракл, Тезей, Архилох и ты... Все равно, Майон. Мы, как и люди, взрослели, мужали, изменялись в лучшую или худшую сторону. Все были гораздо моложе. И он был другим. Это теперь Зевс поверил, что бессмертие и вечность – одно и то же, и его трон вечен. Есть еще какие-нибудь вопросы, которые тебя мучают?

– Конечно, – сказал Майон. – Я узнал все подробности жизни Геракла и Троянской войны. Но у меня не укладывается в голове – понимаешь, просто не укладывается – несоответствие между тем, как все было на самом деле, и тем, как это все представляют. Мне не хочется верить, что люди были способны так поступать. И ничего не может мой ум с сердцем поделать.

– Понятно, – сказал Прометей. – Конечно, тебе бы поговорить откровенно с кем-нибудь из умельцев перекрашивать черное в белое. Но никого из них не осталось, кроме Нестора, а откровенничать он ни с кем не станет. Одиссей неизвестно где, может быть, его и в живых нет. От Елены толку не добьешься. Но возможность есть – в том случае, если ты отправишься в Аид, уж там-то сможешь побеседовать с кем угодно... Не побоишься?

– Нет, – сказал Майон, борясь с липким ознобом страха. – В конце концов, люди там бывали и возвращались оттуда...

– Молодец, – сказал Прометей. – Провожатого дам. – Он кивнул в сторону железного человека. – Болван, но дорогу указать и к месту проводить способен. И вот что еще, Майон: некоторые сказки мне приписывают создание людей. Ложь. Ни я, ни Зевс, никто вас не создавал. Я только дал вам огонь да научил самому необходимому. И ни в чем не раскаиваюсь. Крепко запомнил?

13. Царство серого счастья

Небо над головой было мутно-серое, непроглядное и тусклое и походило больше на серую парусину, натянутую почти на высоте поднятой руки. И земля под ногами была серая, плотная, не камень и не песок, низкая, плоская, как доска, равнина. Невозможно было определить расстояний, понять, где земля сливается с небом, – сюда не достигал ни один луч солнца, не было ни камня, ни дерева, ни травинки, ни рытвины. Майон не отбрасывал тени, и ему казалось, что он не движется по плоской серой равнине, а шагает, не сходя с места. Он не боялся – серый мир вокруг не вызывал никаких чувств, кроме беспросветного уныния. Может быть, здесь не существовало и времени. И серая река, вдоль которой он шел, больше всего напоминала идеально прямую канавку, проделанную резцом в металлической доске и заполненную ртутью.

Майон наклонился и зачерпнул в горсть воды – густая, словно бы и не мокрая, она лениво сползла с ладони, струйка глухо, без всплеска и разбегающихся кругов, вернулась в реку и слилась с ней. Потянуло тоскливым пряным запахом, расслабляющим и клонящим ко сну. Майон понял, что это Лета, и ускорил шаг, держась подальше от неподвижной воды забвения.

Впереди наконец-то появилась темная полоса, тянувшаяся в обе стороны и исчезавшая в размывающем ее края слиянии земли и неба. Стали попадаться камни – гладкие до бархатистости, словно обкатанные морем или отшлифованные.

Полоса была медной стеной – ее верх терялся в сером мареве, ворота были распахнуты настежь, и в них лениво колыхались, завивались круговоротами, вздувались и опадали тяжелые клубы мрака, а Лета уходила в этот мрак. Человек в черном плаще сидел на большом округлом камне, похожем на огромный человеческий череп, сидел лениво, в позе хозяина, знающего каждый уголок своего двора. У него было узкое лицо с тонкими, брезгливо поджатыми губами и спокойные черные глаза. Его черный плащ слегка трепетал, словно раздуваемый ветром, хотя никакого ветра Майон не чувствовал.

Их взгляды встретились, но в зрачках того Майон не увидел искорки, которую замечаешь, когда люди смотрят друг другу в глаза. Покойная пустота, два черных окатыша.

– Здравствуй, Аид, – сказал он.

– Здравствуй, – сказал Аид. – Ну как там, наверху? Вечная возня? Кто-то с кем-то дерется, что-то горит, кто-то тонет, кто-то за кем-то гонится, все суетятся, жить торопятся, разбогатеть торопятся, умереть торопятся, ни минуты покоя. Что оглядываешься? Не видно сторуких гекатонхейров и страшного Цербера? Их ожидал встретить?

– Вообще-то, да, – сказал Майон.

– Глупости. Сторукие дремлют где-нибудь в уголке. А Цербер до того опился водой из Леты, что просыпается раз в столетие. Как видишь, ваши россказни истине не соответствуют. Стража здесь не нужна – гостей я не отпугиваю, совсем наоборот. А стеречь здешних обитателей нет нужды, никто отсюда не уйдет по доброй воле. Нет здесь никаких узников, никаких огненных колес и сырых темниц. Заходят иногда буйные гости, да вреда от них особого нет. Заявился как-то Геракл и уволок за шкирку полусонного Цербера, но пес так испугался вашей суеты и солнца, что вырвался у входа и удрал назад.

– А Тезей?

– А, тот. Жив еще... – Аид усмехнулся. – Был такой забавный юнец. Приставал к моей супруге, пока не сообразил, насколько она холодна. Я его продержал у себя три года исключительно развлечения ради – хоть один крикливый да суетливый поблизости. Потом надоело, и я его выставил за ворота. Я вижу, ты, как и многие там наверху, убежден, что владыка царства мертвых грозен и наводит ужас? Чепуха. Я властвую не над страхом, а над скукой. Не зря Зевс поработал молниями, почти завалив вход в Аид и сделав его труднодоступной щелью среди диких скал. Отбиваю я у него подданных, завидно ему.

– Тени?

– При чем тут тени? – лениво удивился Аид. – Я о счастливых людях из плоти и крови говорю.

Майон посмотрел вокруг и увидел множество людей – молодых и старых, мужчин и женщин. Они лениво расхаживали по серой равнине в одиночку, парами в обнимку и группами, некоторые беседовали, но так медленно, что слова, казалось, неспешно выползали изо рта, долго колыхались в воздухе, прежде чем скрыться в ухе собеседника. Разговоры были настолько тягучими, что Майон не различал слов: все двигались невыносимо плавно, все лица застыли в блаженных улыбках, так что казались отлитыми из металла погребальными масками и внушали тоскливый ужас, их было много, очень много.

– Вот видишь, они счастливы, – сказал Аид. – Они живы и пользуются всеми радостями жизни – яствами, питьем, женщинами, умными беседами с учеными собеседниками. У них нет забот и хлопот, здесь нет войн и болезней, голода и несправедливости, нет зла...

Майон почувствовал, что этот голос опутывает его липкой паутиной, и на губах оседает противная приторная сладость, словно он пригоршнями ел мед. Стоячая вода смыкалась над его головой, и, рванувшись на поверхность, он сказал:

– Но добра ведь тоже здесь нет?

– Добра? Я уже и не помню, что это такое. Ну и что? Зачем нужно добро, если счастья и здоровья – в избытке? Она не иссякает. – Аид указал кивком в сторону Леты. – И никого из них я не тащил сюда насильно, не завлекал обманом и не принуждал пить из Леты – они пришли сами, не выдержав суеты и ужаса верхнего мира. Есть счастье и нет зла, к чему сожаления о каком-то добре?

«Но счастье и равнодушие несовместимы, – подумал Майон, – а они купаются в забвении и равнодушии. Им никто не нужен. Оказывается, подземное царство Аида стократ страшнее нарисованного молвой – с огненными колесами, зловещими стражами и нечеловеческими муками. Гея-Кормилица! мысленно воскликнул он в изумлении. – Они же бегут! Скрывается в лесах Артемида-Делия, сам себя заточил в серой мгле Аид, ушел в пучины Посейдон. Боги, твои дети, Гея, бегут от самих себя и от людей». Чего же тогда стоит Олимп, почитаемый как средоточие высшей справедливости и разума, если одни боги стремятся покинуть его, а другие наперебой борются за людские души?

– Ты, как я догадываюсь, тоже пришел выпить приносящей счастье воды? нарушил его мысли Аид.

– Нет, – сказал Майон. – Я хотел бы поговорить с одним из обитателей твоего царства теней.

– С кем?

В самом деле, с кем? Ахилл – всего лишь воин, никогда не знавший всей подноготной. Тиндарей? Калхант? Одиссей, может быть, еще жив, тогда его здесь нет.

– С Агамемноном, – сказал Майон.

Потому что Агамемнона легенды числили первым среди множества царей и военачальников, приплывших под Трою. Самый величавый, самый значительный, самый глубокомысленный, отважный, талантливый, самый, самый... Что бы ни писал Архилох, пусть все это правда, но такова уж была сила назубок выученного и внушенного с детских лет – при упоминании имени Агамемнона перед глазами возникала некая величавая фигура в сиянии золота и пурпура, триумфа и славы.

Да, тень, скользнувшая над серой равниной навстречу Майону, величавости не утратила. Словно сотканный из колышущегося полупрозрачного тумана, перед Майоном встал Агамемнон, и Майон едва поборол робость и смущение. Перед ним был герой и – одновременно человек, неопровержимо изобличенный во лжи и подлости, и Майону почему-то стало невыносимо стыдно, словно позор Агамемнона падал и на него.

– Кто ты? – спросил Агамемнон голосом, напоминавшим слабый шелест ветра в тростниках.

– Майон, аэд из Афин. Я пишу о Троянской войне.

– Это было славное дело.

– Как знать, – сказал Майон. – Я пишу о том, что было в действительности.

– Что ты имеешь в виду?

– Рукопись Архилоха.

Тень оставалась тенью, но глаза, казалось, ожили.

– Истина все-таки вырвалась наружу?

– С истиной в конце концов так и случается, – сказал Майон.

– И все мы предстанем?..

– Такими, какими вы и были, – сказал Майон. – Царь, разве нельзя было иначе?

Агамемнон думал.

– Иначе – нет, – сказал он. – Что нам еще оставалось делать? Купец разоряет опасного соперника. Воин убивает опасного противника. А мы были и купцами, и воинами, и политиками. Троя, эта Троя... Кость в горле. Она вечно отказывалась присоединяться к нашим военным походам, она держала под своим влиянием морской путь в золотую Колхиду и другие торговые пути, с ней постоянно приходилось делиться. Но – напасть просто так? Ты молод и никогда не был государственным деятелем, тебе трудно понять большую политику. Мы плохо выглядели бы в глазах всего мира, развяжи мы первыми войну, напади мы без всякого повода. Да и собственные воины охотнее идут в поход, освещенный сиянием справедливости. Так что понадобилась Елена.

– Но у меня не укладывается в голове, – сказал Майон. – Чтобы отец и муж поступили так с дочерью и с женой?

– Необходимость, – промолвил голос, похожий теперь на отзвук далекого сражения. – Интересы государства, перед которыми меркнет все остальное. Что значили мысли, побуждения и желания самих Тиндарея и Менелая перед железной необходимостью любой ценой уничтожить Трою? И они это понимали. Они прежде всего политики, а уж потом – люди. Тиндарей не пожалел не только Елену, но и сыновей. Кастор и Полидевк убиты его людьми, по его приказу – когда стали опасными, слишком много кричали о лжи и грязных методах.

– А Геракл?

– Те же причины, – сказал Агамемнон. – Он проповедовал дурацкие идеи и мешал не только нам, но и Зевсу. Так что Зевс ничуть не рассердился на нас за убийство любимого сына. Мой милый малыш, речь идет о мире, где не действуют родственные и иные отношения, к которым ты привык, вот и все, что я могу тебе сказать.

Майон ощутил смертную тоску. Он еще мог бы что-то оправдать и понять, зайди речь о яростном кипении нечеловеческих страстей, возвышенного гнева. Но все было неизмеримо мельче, проще, примитивнее, золотое сияние растаяло, остались убогая логика разбойника с большой дороги и скучный торгашеский расчет, лишь перенесенные несколькими этажами выше.

– И ты ни о чем не жалеешь? – спросил Майон.

– Я же тебе объяснил: нет места скорби и сожалению. Все умиротворены и покойны.

– Ты не ответил по существу, Агамемнон.

Голос Агамемнона стал еще тише:

– Мальчишка... Почти все мы здесь, но Нестора здесь нет. Многомудрый поставит все на места и заткнет орущие глотки, он укроет все следы, и мы останемся в глазах потомков незапятнанными героями. Вам не победить... не победить... не...

Простирая руки в бессильной ярости, он уплывал к воротам, как уносимый ветром клок тумана, его голос слабел, проклятия становились все тише, и наконец он растворился в ленивом шевелении густой мглы.

– Как видишь, Аид, – сказал Майон, – мертвым далеко не безразлично, что говорят о них живые и что станут говорить потомки.

– Что мне до того? – отмахнулся Аид. – Так ты отказываешься от воды из Леты?

– Я не испытываю жажды.

– Ты шутник, право... У меня есть предложение к тебе. – Он положил на плечо Майону вялую, словно бы бескостную руку. – Ты бы мог способствовать распространению счастья на земле.