— Да что ты, атаман, с ней церемонии разводишь? — нетерпеливо рявкнул кто-то. — Такого парня загубила, тварюшка мелкая… До печенки ей ножичком дотянуться, вот и весь сказ…

— Только приголубить сначала, — поддержал другой, столь же неприязненный голос. — Чего добру пропадать? А потом, конечно, можно и ножичком пошарить меж ребрышек…

Бес, чуть повернув голову, сказал непререкаемым тоном:

— Если какая неотесанная скотина еще раз вмешается в беседу мою с благородной барышней, так о березу шваркну, что всякая охота пропадет невоспитанность показывать…

Отставив ногу в начищенном сапоге, он полез в карман, извлек овальную табакерку, всю в разноцветных эмалях, подцепил двумя пальцами понюшку табаку и сосредоточенно, едва ли не священнодействуя, зарядил обе ноздри. Постоял, будто прислушиваясь к чему-то, потом его лицо исказила гримаса, и он оглушительно, с удовольствием чихнул. Несмотря на нехорошую серьезность ситуации, Ольга не сводила глаз с табакерки — интересно, правда или все же врут?

— Любопытствуете? — усмехнулся Бес, перехватив ее взгляд.

— Любопытствую, — сказала Ольга.

Может быть, тянуть время, насколько удастся? По окрестностям рассыпалась многочисленная охота, всякое может случиться, места вокруг все же не самые глухие…

— Многие любопытствуют, — сказал Бес.

— А все же, правду говорят или врут?

— Про что?

— Ну, что в табакерке у вас не один только табачок…

— Так вам все и выложи, Ольга Ивановна…

Ольга нашла в себе достаточно хладнокровия, чтобы улыбнуться разбойничку обворожительным образом:

— Неужели не расскажете, если я душевно попрошу?

— Это как же это — душевно?

— Так вам все и выложи, Василий Лукич… — сказала Ольга кокетливо, повторяя его слова и интонацию. — Ну что, расскажете?

Все же мужчины, к какому бы сословию ни принадлежали, скроены на одну колодку — под ее лукавым взглядом Бес глупо ухмыльнулся, приосанился и, придвинувшись, сказал с неуклюжей грацией деревенского волокиты:

— Давайте, коли любопытствуете, договоримся…

Пора! Момент представлялся как нельзя более удачным — в окружавшем ее кольце возникла брешь, один из разбойников, глядя, как атаман любезничает с пленницей, неодобрительно крякнул и отвернулся, отступил на шаг, его сосед тоже смотрел в сторону с выражением неописуемой скуки на лице…

Ольга рванулась меж ними в сторону чащобы…

И кубарем полетела наземь, сбитая чьей-то подножкой, больно ушибла плечо. Медленно поднялась, вся в пятнах от сочной травы, стряхнула землю и прошлогодние сосновые иголки. К ней придвинулись с двух сторон и цепко ухватили за локти.

— Ай-яй-яй, Ольга Ивановна, — сказал Бес удрученно. — Только у нас с вами наладилась доверительная беседа, как захотели вы нас бесповоротно покинуть… Нет уж, извольте задержаться.

— Что вам нужно? — спросила Ольга, оставив попытки усыпить его бдительность мнимым кокетством.

— Хорошие вопросы задаете, правильные… Вы глазками-то не сверкайте и строптивую лошадку из себя не изображайте, — с ласковой угрозой посоветовал Бес. — И не таких обламывали…

Ольга глянула на него в упор уже без всякого дружелюбия:

— А вы не боитесь, что князь вас по сучьям развесит, не прибегая к полицейской помощи?

— Чтобы повесить, барышня, надо сначала изловить, — без всякой видимой злобы сказал Бес. — А это у княжеских егерей что-то неуклюже получается…

Вокруг захохотали. Бес, держа свою табакерку в сложенной ковшиком ладони, поглаживал ее пальцами другой руки так любовно, прямо-таки завороженно, что Ольга поневоле начинала верить россказням.

— Да и то сказать, — продолжал он с деланным безразличием. — Повесят нас, если, конечно, повесят, когда-нибудь потом… а вы, барышня, пока что у нас гостевать изволите, а не в княжеской усадьбе блеманже кушаете… Вы уж этого не забывайте, будьте так добры…

— Что вам нужно?

— Вот тут некоторые только что говорили насчет ножиков и печенок, — сказал Бес с таким видом, словно удручен был несдержанностью своих людей. — Откровенно говоря, Ольга Ивановна, вас бы и впрямь не грех ножичком пощекотать за Феденьку-сокола, коего вы вчера застрелили. Лихой был малый и пользу приносил большую, я уж было даже собирался сделать его есаулом при своей персоне…

— Ага, — сказала Ольга. — В атамана играете? Во взаправдашнего…

— Ольга Ивановна… — помрачнел Бес. — Вы уж меня не гневите, не время сейчас изображать сердитую барыню, ох, не время. Да и какая из вас барыня? Мы ж не темные какие, многое слышали. Вы нашему князиньке, дай ему Бог здоровья, не более чем воспитанница без роду и племени…

— И потому он, полагаете, ваше поведение одобрит?

— Вовсе я так не полагаю, — серьезно сказал Бес. — Это я так… чтоб вы не корчили из себя ее сиятельство княгиню Перекудыщенскую… А знаете, что я полагаю? Что князь Вязинский вас, хоть вы и непонятного рода-племени и неизвестно, из каких будете, любит и обожает почти как родную дочку. А это, я вам скажу, славно… Ах, как славно…

— Что вы имеете в виду?

Вплотную приблизившись к Ольге, Бес взял ее под локоток и тихо, задушевно сообщил:

— Знаете, Ольга Ивановна, хоть я сам и сугубо русский человек, православный христианин, а все ж не на шутку меня удручает наша отсталость от культурных Европ… Не умеем мы по-европейски дела проворачивать. Все одно: напрыгнули из кустов на большой дороге, Деньги отобрали, кольца-сережки обснимали — и дай бог ноги. А Европы — оне просвещенные, в том числе и в благородном разбойном ремесле. О чем у меня есть самые доподлинные известия, из первых уст. Свел я как-то знакомство с одним душевным старичком, надо вам знать. Теперь-то он уже умер, но порассказать успел много. Ходил этот дедушка — еще не будучи дедушкой — в итальянский поход с генералиссимусом Суворовым, царствие обоим небесное. И как-то, насмотревшись на тамошние красоты, взял да и сбежал из солдат куда глаза глядят. И прижился, знаете ли — итальянское наречие освоил, работенку себе нашел. А работенка у него была нехитрая: прибился к разбойничкам, что шалят в итальянском городе Риме и его окрестностях — в Италии этой, будьте уверены, с разбойничками обстоит еще почище, чем в нашем богоспасаемом Отечестве: так и кишат… Ну, потом знакомец мой, будучи наделен практическим умом, рассудил, что от столь предосудительного ремесла следует отшатнуться вовремя. Завязал в узелок нажитое, выправил доподлинный итальянский паспорт и в Россию уже вернулся заправским итальянцем — мало ли у нас на жительстве пришлого народу? Вот и порассказал про итальянские обычаи. Право слово, Евро-опа! Есть чему поучиться, очень даже…

— Куда вы клоните?

— А клоню я туда, что касаемо вас, драгоценная барышня, мы и применим европейскую, то бишь римскую ухватку. Увезем вас сейчас в тихое местечко, где вас ни одна собака не сыщет, раздобудем перо с бумагой, и напишете вы его сиятельству, генералу князю Вязинскому, проникновенное письмишко, где подробно обрисуете свое незавидное положение. И душевно его попросите завязать в узелочек этак пару тысчонок золотом да положить в указанное место — если хочет вас видеть живой, целехонькой во всех смыслах… Натуральная Европа-с! Чистейшей воды город Рим, где такие ухватки в большом ходу. Вот вам и весь сказ…

— Не дождетесь от меня такого письма, — сказала Ольга.

Быть может, и следовало, мнимо соглашаясь, выждать дальнейшего развития событий, благоприятного повода для бегства? Нет, чересчур рискованно: могут утащить в такое место, откуда ни за что не вырвешься… В голове у нее понемногу складывался план: выхватить кухенрейтер из-за пояса Беса, а заодно и пистолет у того, что торчит справа, шарахнуть из обоих на кого Бог положит — и посмотреть, кто бегает быстрее. План был рискованный донельзя, но другого попросту не приходило в голову…

— Ольга Ивановна! — воскликнул Бес с укоризной. — Мы ж, можно так сказать со всей уверенностью, при исполнении служебных обязанностей находимся, а значит, излишнюю доброту проявлять не след. Какая тут доброта, когда пара тысяч золотом маячит? Мы ж вас можем и старательно попросить исполнить нашу скромную просьбицу, так что непременно напишете, криком изойдете, прося, чтобы вам побыстрее перышко дали и чернильницу придвинули… Вы уж нас не заставляйте поступать не по-христиански…

— Князь с вами после такого тоже может не по-христиански поступить.

— Эх, Ольга Ивановна… Мы все равно в скорости из этих мест двинемся в края поблагодатнее. Да и не взять нас княжеским псам, что двуногим, что мохнатым.

Он зажал в кулаке табакерку, поднес ее к правому уху и, наклонив голову, блаженно улыбаясь, вслушивался с таким видом, словно все пересуды были правдой и внутри в самом деле сидел некто, способный говорить членораздельно. Разбойники взирали на него с суеверным ужасом и искренним почтением.

Не было времени гадать, правда ли то, что болтают, или Бес старательно ломает комедию для всех сразу. Момент был самый удобный, другого могло и не представиться…

Ольга двигалась быстро и решительно, не сделав ни одного лишнего движения, заранее зная каждый свой шаг, каждое действие. Миг — и в ее руке оказалась деревянная, покрытая мелкой насечкой рукоять кухенрейтера, и большой палец с усилием взвел курок на два щелчка. Одновременно она выдернула намеченный пистолет у того самого разбойничка, повернулась, держа пальцы на спусковых крючках, надавила…

Словно дымчатое стекло возникло меж ней и Бесом — и обе пули, она отчетливо видела, с визгом от него отразившись, ушли в небо. Как она могла ухитриться заметить полет пуль, непонятно, но ведь видела — вот они, скребнув по этой полупрозрачной преграде, вертикально взмывают вверх двумя черными продолговатыми жуками, вот тает странная преграда…

Несколько рук грубо ее сграбастали, выкрутили из пальцев оружие так ожесточенно, что Ольга вскрикнула от боли.

Бес торжествующе скалился, маяча у нее перед лицом эмалевой табакеркой, словно расшалившийся ребенок. Разбойники, сгрудившиеся вокруг, выглядели пришибленными и были бледны, как полотно.

— Ну, Васька… — послышался чей-то запинающийся голос. — Это ж как тебе ворожит…

Приосанившись, Бес спрятал табакерку, шагнул вперед и окинул гордым взором свое приунывшее воинство:

— Как дети малые, право слово… Сколько вам толкую, что со мной и из пекла вернетесь, а вы все всерьез не принимаете… — И повернулся к Ольге: — Ну, что порешили, красивая и чистенькая? Будешь писать проникновенную весточку?

Ольга выпрямилась. Страха не было, Внутри все кипело от злости. Как бы там дело ни обстояло с ее происхождением и родителями, всю сознательную жизнь она провела на положении барыни, которую в жизни пальцем не тронули, ни разу ничем не укорили, не говоря уж об унижениях, вещи немыслимой. В ней играла натуральнейшая барская спесь не привыкшего сгибаться человека…

— Кнутами бы тебе выписать проникновенные письмена и по спине, и ниже, — сказала она, глядя яростно. — Есть у меня предчувствие, что так и будет, каторжанская твоя рожа. Жаль, что я вчера ночью не по тебе целила…

Довольно долго стояла нехорошая тишина. Наконец кто-то хохотнул:

— Сильна девка…

Прекрасно было видно, как Васька Бес изо всех сил пытается сохранить презрительную невозмутимость — должно быть, на тот самый, прельстивший его европейский манер. Что интересно, атаману это удалось: его лицо все же осталось почти спокойным, только рука стиснула бронзовый эфес сабли так, что костяшки пальцев побелели.

— Ну, вот так, значит… — процедил он, все еще превозмогая бешеную злобу. — Поговорили, значит, с улыбочками и прибауточками, а теперь пора хмуриться… Растяните мне эту соплю, как барыньку намедни…

Ольгу моментально опрокинули наземь и прижали руки к выступающим из земли корням сосны так, что она не могла и пошевелиться. Бес навалился на нее бесцеремонно и грубо, его лицо, исполненное дурацкого самодовольства, казалось столь отвратительным, что даже плюнуть в него казалось невозможно.

— Ну ладно, — сказал он, ухмыляясь. — Всяких валяли: — и крестьяночек, и городских мещанок, а давеча огуляли с полным нашим удовольствием госпожу капитаншу, благородную дворянку. Посмотрим, по-другому ты устроена или все то же самое. Может, покричать хочешь? Сделай такое одолжение, чтоб было еще приятственнее…

Ольга, бившаяся в тщетных попытках освободиться, сдавленно прохрипела парочку самых что ни на есть мужицких словечек.

— Ишь ты, без запинки чешешь… — фыркнул Бес. — И где только нахваталась? А еще княжеская воспитанница… Ладно, — сказал он деловито. — Пройдемся по тебе всемером, а потом посмотрим, будешь ты гордая или наберешься ума, пока чего похуже не стряслось…

С ухмылочкой глядя ей в глаза, он принялся расстегивать крючки кафтанчика, распахнул его, повозился, примеряясь к пуговицам полотняной рубашки, потом, мотнув головой, попросту разорвал рубашку на груди, уставился, громко сопя, прохрипел:

— Ох, я ж тебе сейчас грудяшки-то помну…

— Хороша, — громко сказал кто-то за его плечом. — Это тебе не капитанша… Атаман, чего тянешь? Мы ж тоже не железные…

— Не переживай, всем хватит, — ответил Бес хрипло, не отрывая взгляда от Ольги. — Ну-ка, штаны с нее быстренько сдерите, чтобы мне не возиться… Сапоги сначала, дурья башка! Приобвыкай барышень раздевать…

Что-то непонятное хлестнуло по всей поляне — будто бы вихрь, но игравший всеми оттенками радуги, походивший на поток воды, сверкавший разноцветным сиянием. Этот загадочный порыв накрыл Ольгу и Беса, вмиг завертев последнего так, что он кубарем полетел куда-то вверх и вбок, в глазах замельтешили ослепительные искры…

Еще ничего толком не понимая, но чувствуя себя свободной, Ольга приподнялась и села, прислонившись к теплому стволу толстой сосны, обеими руками запахивая на груди разорванную рубашку.

По поляне бесцельно бродили разбойники — шатаясь, словно пьяные, неуверенно, будто слепые, кружили так, словно им завязали глаза и заставили играть в жмурки, — хотя ни у кого на лице повязок не было. Двое столкнулись лбами и, шарахнувшись в стороны, продолжали бесцельное кружение.

Ольга вскочила и лихорадочно стала застегивать кафтанчик, не всякий раз попадая крючком в петлю. Что произошло, она не понимала, но ясно было, что ситуация изменилась бесповоротно и всем теперь не до нее…

Разбойники бродили по поляне, время от времени испуская жалобные, испуганные крики — звали друг друга, пытались друг у друга доискаться, что же произошло, кто-то кричал, что его «печет», а другой вопил, что «смертушка пришла» — и видно было, что опасаться их более не следует…

Один Васька Бес выглядел так, словно непонятное его обошло стороной, — но и он Ольгой не интересовался уже совершенно. С исказившимся лицом прижался к дереву, одной рукой сжимая эфес сабли, так и оставшейся в ножнах, а в другой, вытянув ее перед собой, держал табакерку и бормотал что-то несвязное. Рука ходила ходуном.

А неподалеку от него стоял мельник Сильвестр, заложив обе руки за витой шелковый поясок с кистями, он-то как раз выглядел невозмутимым и спокойным, словно монумент.

— Уйди! — прямо-таки взвизгнул Бес, махая табакеркой, словно дьякон кропилом. — А то не знаю, что и сделаю…

— Так сделай, — хладнокровно отозвался мельник, не меняя позы и не двигаясь с места. — Или кишка тонка? — Он всмотрелся и презрительно объявил, словно под ноги сплюнул: — Тонка… Васька ты, одно слово — Васька… Нахватаетесь вершков и мните из себя невесть что…

На Ольгу он не обратил ни малейшего внимания, словно ее и не было. Она торопливо застегивалась, громко всхлипывая от пережитого страха.

Васька, уронив руку с табакеркой, уже совершенно другим тоном, не то что просительным, а униженным, промямлил:

— Сделайте божескую милость, отпустите… Зарекусь, ей-ей, зарекусь…

— Зарекалась свинья в грязи валяться, да видали ее намедни посреди лужи…

— Чем хотите поклянусь…

— Ладно, — сказал мельник, на секунду прикрыв глаза. — Считай, что я тебя предупредил — а предупреждаю я, соколик, единственный раз… Будешь еще пакостить на моей земле — костей не соберешь, слякоть… Сгинь!

Торопливо кивая, заискивающе улыбаясь, Васька вмиг отклеился от сосны и стал пятясь отступать, отдуваясь, гримасничая, дергаясь и кланяясь, потом вдруг сделал огромный прыжок и припустил в чащобу, стремглав, не оглядываясь, ухитрившись каким-то чудом не запутаться ногами в болтавшейся длинной сабле. Словно очнувшись от наваждения, разбойники толпой кинулись следом, сбившись в кучу, топоча, вскрикивая в панике. Поляна моментально опустела.

Стоя вполоборота к Ольге, Сильвестр поднял правую руку со сложенными ковшиком пальцами, нацелился ею в сторону леса и принялся совершать такие движения, словно вытягивал невидимую веревку.

Вскоре показался Абрек со сбившимся на сторону седлом, рысью подбежал к Ольге и остановился, словно у коновязи.

— Аккуратнее следует, барышня, — сказал Сильвестр с явным недовольством. — Говорил я вам уже, что в здешних местах неспокойно…

— Я вам так благодарна… — промямлила Ольга, не в силах подыскать слов.

— Обойдусь…

Ольга присмотрелась. Мельник выглядел, полное впечатление, нездоровым: на лбу обильные бисеринки пота, лицо пожелтело и скулы заострились, уголок рта дергается то ли в нервном тике, то ли в приступе боли. Положительно с ним было что-то не так, вчера выглядел не в пример бодрее, а сейчас — краше в гроб кладут…

— Вам… нездоровится? — тихо спросила Ольга. — Не позвать ли нашего…

— Обойдусь, — повторил Сильвестр, и его лицо вновь перекосилось в определенно болезненной гримасе. — Съел что-то, гриб скверный попался. Езжайте-ка, барышня, в имение и впредь будьте осторожнее…

Ольга растерянно кивнула, чувствуя, как ее прошибает крупная дрожь. Сказала упрямо:

— Нет, вы и точно захворали. У князя прекрасный врач, господин Гааке… Если необходимо…

— Пройдет, — отрезал мельник. — Не годится из-за пустяка тревожить ученого немца. Немцы в наших мужичьих хворях разбираются плохо, мы уж как-нибудь сами…

Ольга посмотрела на него с сомнением, но настаивать не отважилась — пронзительный взгляд мельника ее прямо-таки отталкивал. Отвернувшись, превозмогая дрожь в руках, она принялась поправлять седло, кое-как затянула подпругу, перекинула поводья на шею Абрека. Обернулась. Сильвестр стоял на том же месте, в паре шагов от нее.

— Езжайте, барышня, — сказал он непреклонно. — Ни к чему мне ваш ученый немец. Отлежусь…

Он величественно кивнул, собрался было уйти, но вдруг резко обернулся и, глядя в упор, громко осведомился:

— Турок, говоришь? Н-ну…