Как на войне —               в обидной непригодности того, чья плоть бессильна и больна, не пристегнуть мне бесполезной гордости к размытому понятию:                             страна. А уж гордиться,                      хоть какой,                                    зарплатою, обилием бутылок и ветчин и аккуратной на душе заплатою, приличной и смиренной, —                                    нет причин. Смятенны чувства,                      но логична логика. Она поможет одолеть беду. И Шарика себе,                      а может, Бобика я по ее наводке заведу. И, что бы там под ухом ни трезвонили, забуду о призванье и судьбе. … Пока мне долг                      работника и воина жестоко не напомнит о себе.

Как завишу я от слов…

Как завишу я от слов, от кирпичиков звучащих, птиц, поющих в гулких чащах, — этих властных слов-основ. Слушаю, глаза закрыв, и смеются в каждой строчке слов горячих уголёчки, ладятся в цепочки рифм. Я листаю словари, я к словам любовь питаю, я молю их и пытаю — то извне, то изнутри. К разным разностям глухи, из неведомого мира, где душе диктует лира, появляются стихи. Из моих смятенных снов, из долин и далей звездных мне звучит, светло и грозно, тайный колокольчик слов…

Попытка диагноза. Америка. Десять дней, которые…

Мне б написать, пока не позабыла, в подробностях про эти десять дней. Не пишется. А столько, столько было! Но сами факты, видимо, сильней. (Вот так, когда один российский парень — дотоле, разве, с близкими знаком, — когда в полет отправился Гагарин, стихи об этом были пустяком.) …Начну с мостов. Шикарный несказанно, веселый, как живое существо, плыл над Нью-Йорком нежный Верразано, а рядом и вдали — того же сана — различные подобия его. Мосты, мосты! А если, в самом деле, пора забыть о поиске врага, поверив в то, что, наконец, сумели вы нас соединить, как берега?! Договоримся, город: мы — не судьи, скорей, любой — любим, а не судим. Под небом жизни мы — всего лишь люди. И все на бочке с порохом сидим. Мой теплый взгляд — не ложь и не усталость, хоть жизнь и утомительно текла. Но потому, что мне с лихвой досталось, тебе осталась толика тепла. Давай не по-английски, не по-русски — безмолвно позабудем о былом, хлебнем из океана без закуски и тихо обменяемся теплом. Оно пойдет на пользу в каждом стане, и мы с тобой делились им не зря. Настанет ночь, и холоднее станет: ведь все-таки вращается земля. Ты ночью — как молитва, как «Осанна!», благословенье, восхищенье, спор. …В пространстве растворится Верразано, и весь Нью-Йорк, и весь земной простор.

12.01.2006

Попытка диагноза

Все пойму на выдохе и вдохе и пойду с другими заодно мимо жизни, около эпохи — ибо нам вмешаться не дано. Не умру от голода и жажды, что-нибудь и мне перепадет… И с эпохой разминусь однажды: я пройду — или она пройдет.

«День и ночь», № 11–12 за 2005 г. ПОЭЗИЯ

САМОАНАЛИЗ

Говорю не с горечью, не с болью…

Говорю не с горечью, не с болью, но, презрев наивное вранье: самой безответною любовью любим мы отечество свое. То ли у него нас слишком много… И не стоит спрашивать так строго, требовать, грубить и теребить? Может быть, не брошен, не несчастен каждый, кто к отечеству причастен долгом и достоинством — любить… И пускай оно не отвечает, нас не замечает, не венчает… Ну а мы в просторах долгих лет понимаем и с плеча не рубим. Просто любим. Безответно любим. Но сама любовь — и есть ответ.

В юности мне ставили в вину…

В юности мне ставили в вину что мои стихи — всегда печальные. Про любовь — как будто про войну, про ее несчастья изначальные. И гудел цех мамин меховой, мол, девчонке было все говорено: и отец с войны пришел живой, и своей копейкой трудовой мать такую дошку ей спроворила! Я хочу приблизить эту даль. Странно, неуютно, непонятно: отчего в стихах моих печаль, а на юном солнце — что за пятна? Вспоминаю: кончилась война, но меня лишь смутно грело это. Я была привычно голодна, зла, плаксива, кое-как одета. Нет в душе к тем ярким временам громкой благодарности плакатной. Да, отец вернулся. Но не к нам — а к своей возлюбленной блокадной. Нас он мимоходом навестил, чемодан закинул тряпок, снеди… И ушел. А мать слегла без сил и в слезах шептала: «Дети, дети!..» Ликовал народ: повержен враг! А для нас был день совсем не сладок. После всё слепилось кое-как. Здравый смысл вернул в семью порядок. Так и жили. Нагрешили? Что ж… Выправили всё, что наломали. Если замутила душу ложь, то повинна в этом я сама ли? А потом пошло: погром врачей, смерть вождя, сомнения, загадки… Всё больней, печальней, горячей строки в ученической тетрадке. Сравниваю строчки и грехи времени послевоенной рубки. Вчитываюсь в грустные стихи девочки в каракулевой шубке. Там так мало детства у детей и так много горького в народе. Оттого в стихах с младых ногтей след печали, беспричинной вроде. Оттого способность: быть собой и не врать. И при любом раскладе просто так, а не чего-то ради — откликаться на любую боль.

От макушечки до пят…

От макушечки до пят я пока еще живая. Но желанья не кипят… Жить без жажды, не желая, жить без страсти, все терпя, не ломая даром копья, не страдая, не любя, — будто примеряю гроб я? Нет! Пробей, последний гром! К берегам моим остывшим пригони, прибей паром с тем, с которым в лад задышим. Прогреми — до слез из глаз, пусть потом за всё доспится, но сейчас в последний раз дай прекрасно ошибиться!

Я думала, что я любовь спасу…

«Не убивай любовь!..»

Из песни

Я думала, что я любовь спасу — к тому, кого всех преданней любила. Но, словно залетевшую осу, испуганно и холодно убила. Была я с ней сильна, была слаба, зависима, как девочка — от взрослых. Казалось: это — правда и судьба, а оказалось: без нее — так просто! Я подошла к пределу, к рубежу, когда у сердца больше сил не стало всё, чем давно живу я и дышу, день ото дня вымаливать устало. Кто объяснит: в чем — тайна, в чем — секрет, что ни в глазах, ни в мимолетной фразе ответного тепла и света нет, что счастья нет, что нет обратной связи? Как правоту свою перенесу, как пережить смогу, что разлюбила, что, может быть, — пчелу, а не осу в своем слепом отчаянье убила?! Переживу. Жить буду без любви. Как без любви? — в гармонии со всеми… …Вот только руки у меня в крови, отмоют этот грех вода и время.

Были в детстве счастливые сказки…

Были в детстве счастливые сказки, уносили они, как салазки, по снегам, по лугам и по снегу — и дарили отвагу и негу. Надоело мне верить политикам, надоело быть винтиком, нытиком, надоели бездарные встряски, возвращаюсь в забытые сказки! И иду я не в Кремль, а к соседу, непростую веду с ним беседу… И, решив, что ответ не отыщем, подаю неимущим и нищим. Все окрашено в добрую краску, все похоже на детскую сказку. Н никто запретить мне не в силах — поступать, словно в сказках красивых. Что в душе моей — то и наружу. Так живу, — без тоски и опаски, ибо знаю: и лажу, и стужу побеждают счастливые сказки.

САМОАНАЛИЗ

Я по прошлому сужу, что грядущее сокрыто… А сегодня я сижу у разбитого корыта. Кто же, кто его разбил? Как ни странно, как ни тошно, тот, кто вроде бы любил и во все вникал дотошно. Это трудно позабыть… А когда чужими стали, лучше всех он знал, как бить, как ломать, он знал в деталях. И друзья мои внесли тоже лепту неплохую: раскрошили, разнесли — и открыто, и втихую. Растащили закрома… И как будто подрядилась, и сама я, и сама над корытом потрудилась. Но не век же слезы лить: что сломалось — то сломалось. Без конца себя пилить — не поможешь и на малость! Лучше в муках и с трудом, но упрямо, неустанно помаленьку строить дом, где взамен корыта — ванна. И однажды, нежась в ней, незлобливо и открыто вспомнить в буднях новых дней про разбитое корыто… Не стараюсь, не спешу. Быть хочу сама собою. Может, все же и решу — как с разбитой быть судьбою. Все оплачу, всех прощу, потому что так любила, что по-прежнему грущу обо всем, что раньше было! Помолчу. Себя пойму. В конструктивном, трезвом духе покаянно перейму опыт пушкинской старухи. Я богата — и бедна, я отпета — и отмыта. Я спокойна. Я одна у разбитого корыта.

г. Москва