Я полюбила быт за то, что он наш общий быт, что у меня твое пальто на вешалке висит. За тесноту, за тарарам, где все же мы в тепле, за то, что кофе по утрам варю лишь я тебе. За то, что хлеб или цветы,— привыкла я с трудом!— приносишь вечером и ты, как птица в клюве, в дом. Пускай нас заедает быт, пускай сожрет нас, пусть,— тот, где в твоих ладонях спит мой очумелый пульс. Тот, где до нас нет дела всем, где нет особых вех, где по-московски ровно в сем. он будит нас для всех. [48]
«Слово\Word», № 50 за 2006 г. Стихи
«И вот я в зале бизнес-центра…
… И вот я в зале бизнес-центра. Все так богато и бесценно на фоне бедных россиян. Скорей всего — не помудрела, всех тайн глубинных не узрела, но с удовольствием смотрела кино из жизни марсиан. Молодая гладкая кобылка…
Молодая гладкая кобылка к нам из фитнес-клуба прибрела и вещала ласково и пылко про свои победные дела. Рада я ее победам тоже, и раздрая между нами нет… Только мы — по гривам и по коже — из конюшен разных и планет! Жизнь опять становится пустой…
Жизнь опять становится пустой. Утешаюсь тем же примитивом: «Мы не навсегда, мы — на постой…» — стало убеждающим мотивом. Жизнь на удивление пуста. А ведь всеми красками светилась! Это здесь. А где-то там — не та, будь на то, конечно, Божья милость. Там мы все расставим по местам, все ошибки прошлые итожа. Но понять бы: где же это — «там»? Может, здесь и там — одно и то же? Может быть, и эти мы — и те, и тогда, должно быть, все едино… В душной тесноте и в пустоте только быть собой необходимо. И, еще до Страшного Суда, вдруг открыть в согласии с судьбою: «Мы — не на постой, мы навсегда!» и заполнить пустоту собою. И поняла я в непривычной праздности…
… И поняла я в непривычной праздности, бесповоротно, зло, до слез из глаз: дни будут состоять из мелких радостей, ну а большие — больше не про нас. Как на войне — в обидной непригодности того, чья плоть бессильна и больна, не пристегнуть мне бесполезной гордости к размытому понятию: страна. А уж гордиться, хоть какой, зарплатою, обилием бутылок и ветчин и аккуратной на душе заплатою, приличной и смиренной, — нет причин. Смятенны чувства, но логична логика. Она поможет одолеть беду. И Шарика себе, а может, Бобика я по ее наводке заведу. И, что бы там под ухом ни трезвонили, забуду о призванье и судьбе. … Пока мне долг работника и воина жестоко не напомнит о себе. Америка. Десять дней, которые…
Мне б написать, пока не позабыла, в подробностях про эти десять дней. Не пишется. А столько, столько было! Но сами факты, видимо, сильней. (Вот так, когда один российский парень — дотоле, разве, с близкими знаком, — когда в полет отправился Гагарин, стихи об этом были пустяком.) …Начну с мостов. Шикарный несказанно, веселый, как живое существо, плыл над Нью-Йорком нежный Верразано, а рядом и вдали — того же сана — различные подобия его. Мосты, мосты! А если, в самом деле, пора забыть о поиске врага, поверив в то, что, наконец, сумели вы нас соединить, как берега?! Договоримся, город: мы — не судьи, скорей, любой — любим, а не судим. Под небом жизни мы — всего лишь люди. И все на бочке с порохом сидим. Мой теплый взгляд — не ложь и не усталость, хоть жизнь и утомительно текла. Но потому, что мне с лихвой досталось, тебе осталась толика тепла. Давай не по-английски, не по-русски — безмолвно позабудем о былом, хлебнем из океана без закуски и тихо обменяемся теплом. Оно пойдет на пользу в каждом стане, и мы с тобой делились им не зря. Настанет ночь, и холоднее станет: ведь все-таки вращается земля. Ты ночью — как молитва, как «Осанна!», благословенье, восхищенье, спор. …В пространстве растворится Верразано, и весь Нью-Йорк, и весь земной простор. 12.01.2006
Как завишу я от слов…
Как завишу я от слов, от кирпичиков звучащих, птиц, поющих в гулких чащах, — этих властных слов-основ. Слушаю, глаза закрыв, и смеются в каждой строчке слов горячих уголёчки, ладятся в цепочки рифм. Я листаю словари, я к словам любовь питаю, я молю их и пытаю — то извне, то изнутри. К разным разностям глухи, из неведомого мира, где душе диктует лира, появляются стихи. Из моих смятенных снов, из долин и далей звездных мне звучит, светло и грозно, тайный колокольчик слов… Попытка диагноза
Все пойму на выдохе и вдохе и пойду с другими заодно мимо жизни, около эпохи — ибо нам вмешаться не дано. Не умру от голода и жажды, что-нибудь и мне перепадет… И с эпохой разминусь однажды: я пройду — или она пройдет. «Дружба Народов», № 7 за 2008 г. Не устает душа любить
Стихи
Вступительная заметка Тамары ЖирмунскойХолодным и дождливым майским днем Москва прощалась с Риммой Казаковой… В Центральный дом литераторов пришли сотни людей. Цветы, цветы, венки, букеты.
«Узнав, для кого я покупаю четное количество роз, денег с меня не взяли, — рассказывала Надежда Железнова. — Продавщицы погоревали и разрешили: пусть будет подарок от нашего магазина. Мы очень любим ее стихи…»
Почему такая боль, когда уходит современница? Потому что вспыхивает в памяти ее девчоночье лицо на страницах «Юности». И под ним стихотворение «Капитолина качает сына» — одно из первых о послевоенной женской судьбе, повторяемой бесчисленное количество раз. Столько лет прошло, а строки из тех ранних стихов остались: «Поделись со мною счастьем,/Офицерская жена…»; «Мы молоды, у нас чулки со штопками…»; «Люби меня только,/Только люби!..» Римма рассказывала мне, что при переводе то ли на английский, то ли на французский иностранная «профи» встала в тупик перед словом «штопки». Пришлось объяснять, что это такое.
Стихи Риммы Казаковой — звонкие, правдивые, ненатужные, касались не только автора, но и меня, многих таких, как я. Голос сердца, голос времени, незаметно переходящего в вечность. Поэтессы-шестидесятницы… Все мы жаждали справедливости, социальной, человеческой, семейной. Максималистки в гражданском смысле частенько попадали впросак, когда речь шла о любви, о близости, о сложных человеческих отношениях. В лирике выплескивали свои недоумения, чисто женские разочарования. Римма была одной из самых бескомпромиссных.
«Что ж ты, поэтессочка, все время одна?» — жалела Римму хозяйка съемной комнаты на Дальнем Востоке. Потом была встреча с Ним. Как будто удачный брак. Рождение ребенка, опоэтизированное еще до срока: «Мой маленький, мне тесно,/И все трещит на мне./Я подхожу, как тесто,/Зажатое в квашне…» Это она, новоявленная мать, дерзко сказала в стихах о новорожденных: «Горячие, как поковки».
«Или дети, или книги» — кто это придумал? А нельзя ли угнаться за двумя зайцами?! Егорка рос с нянькой, преданной Ульяной. А Римма писала взахлеб, выпускала книгу за книгой, ездила, летала. Сначала родные города и веси. Потом зарубежные «литературные десанты».
Как-то раз в другой части света знаменитый классик, взглянув на ее грустное лицо (недавно развелась!), предложил… любовь на несколько дней.
«Я так не могу, Михал Михалыч (назовем его этим именем)!» — сказала она.
Он не удивился. Подвел черту: «Жаль! Нам могло бы быть хорошо…»
Нет, не мстил ей потом, благородный рыцарь. Наоборот: публично похвалил за высокую мораль. Настоящим же рыцарем была — сама Римма. Какой бы «руководящий пост» в Союзе писателей ни занимала, старалась творить добро. Бескорыстно. Безвозмездно. Узнав, что я по непонятной причине «невыездная», пошла по начальству. Доказывала. Опровергала ложь. И добилась своего. В середине 70-х меня впервые пустили за границу.
Вокруг нее бурлила молодежь: поэты, поэтессы. Несколько лет вела в ЦДЛ «Клуб одного стихотворения», в высшей степени демократичный. Каждый мог прийти «с улицы», прочитать свои вирши. К пишущим девушкам и дамам, которых появилось непредусмотренно большое число, относилась по-матерински строго, но справедливо. К ней прислушивались. С ней считались.
Дочь русского офицера, не забывала и материнской ветки своей родословной. «Дед похоронен на еврейском кладбище…» — так начинается одно из ее стихотворений. В то время, когда оно было написано, сказать так — значило совершить поступок…
Могила Риммы Казаковой — на Ваганьковском, недалеко от могил Игоря Талькова, Михаила Танича, Булата Окуджавы. Поэты и поэтесса. Кто-то сравнил смерть от тромба со смертью от пули. Миг — и человека нет. Но от поэта остаются стихи, состоящие из летучего вещества. Некоторые из них становятся народными песнями.
Тамара ЖИРМУНСКАЯ
Мы молоды. У нас чулки со штопками…
Мы молоды. У нас чулки со штопками. Нам трудно. Это молодость виной. Но плещет за дешевенькими шторками бесплатный воздух, пахнущий весной. У нас уже — не куклы и не мячики, а как когда-то грезилось давно, нас в темных парках угощают мальчики качелями, и квасом, и кино. Прощаются на ситцевые платьица и стоптанные наши каблучки. Мы молоды. Никто из нас не плачется. Хохочем, белозубы и бойки. Как пахнут ночи! Мокрым камнем, пристанью, пыльцой цветочной, мятою, песком… Мы молоды. Мы смотрим строго, пристально. Мы любим спорить и ходить пешком… Ах, не покинь нас, ясное, весеннее, когда другое, взрослое, везение нас по другим дорогам поведет. Пускай мы будем гордыми, как в девушках, и не изменим первым «да» и «нет». И пусть луны сияющая денежка останется дороже всех монет. Жизнь — наковальня. Поднимайте молоты! На молодости — главные дела. Мы молоды. Мы будем вечно молодо смотреться в реки, в книги, в зеркала… 1960
Все вырастает, что посеяно…
Все вырастает, что посеяно: и каждый всход, и жизнь моя. Весенний глянец крымской зелени напомнил мне, откуда я. И если вдуматься внимательно, — пусть жизнь трудна, и мир жесток, — но я еще в утробе матери была тот глянцевый листок. Как в срок из плотной почки выпихнула вечно слепящие листки, я родилась, из мамки выпорхнула и выставила кулачки. И вот поныне в зоне риска я и в этой стойке боевой. И — веточка над головой, колюче-ласковая, крымская. Я похожа на землю…
Я похожа на землю, что была в запустенье веками. Небеса очень туго, очень трудно ко мне привыкали. Меня ливнями било. Меня солнцем насквозь прожигало. Время тяжестью всей, словно войско, по мне прошагало. Но за то, что я в небо тянулась упрямо и верно, полюбили меня и дожди и бродячие ветры. Полюбили меня на моем пустыре небогатом. И пустили меня по дорогам своим непокатым. Я иду и не гнусь, надо мной мое прежнее небо! Я пою и смеюсь, где иные беспомощно немы. Я иду и не гнусь — подо мной мои прежние травы! Ничего не боюсь. Мне на это подарено право. Я своя у березок, у стогов и насмешливых речек. Все обиды мои подорожники пыльные лечат. Мне не надо просить ни ночлега, ни хлеба, ни света — я своя у своих перелесков, затонов и веток. А случится беда — я шагну, назову свое имя… Я своя у своих. Меня каждое дерево примет. 1960
Годы, годы!…
Годы, годы! Вы прошли? Ну а может, вы настали? Неужели соловьи оттомили, отсвистали? Отблистало столько дней, но во всем, что мне осталось, все счастливей, все больней я люблю любую малость. Мне что — холод, что — жара, что — гулянка, что — работа… Помирать уже пора, а рожать детей охота! Ах, не ставьте мне в вину грех прекрасного разлада! Повернуло на весну! Ну а может, так и надо?.. 1987
Заря аэропортная…
Заря аэропортная, все снова впереди Любимый, я работаю. Любимый, подожди! Ну вот сидела б рядышком… Да я и так с тобой А жизнь — она как ядрышко под крепкой скорлупой. Иду с усмешкой бодрою, а мир продрог, промок Работаю, работаю, держусь, как поплавок. Вскипают полдни потные, слетает ночь к нулю… Работаю, работаю! Люблю тебя, люблю. И в дивный час свидания не речь — одни слога, не станет явным тайное — понятнее слегка, Разлука беззаботная. Просторы — кораблю! Люблю тебя. Работаю. Работаю. Люблю! 1991
Нет личной жизни…
Нет личной жизни, от прочих отличной, личной, первичной… Ах, аналитики — все о политике! Нет жизни личной. Сердце не тянет, Быть уже хочет просто копилкой. И не заглянет кто-то с цветочком или с бутылкой. Нет личной жизни! Больше не светит в мощном и малом. Нет личной жизни. А у соседей — прямо навалом! Я их, должно быть, возненавижу, Озноб по коже! Я поцелуи сквозь стены слышу. Но всхлипы — тоже… Стала ученей и защищенней в мире фальшивом. Может, и черт с ней, пустой, никчемной личной жизнью?! Но все клокочет, закатам пророчит, чем стать могли бы. Ведь поцелуи все-таки громче звучат, чем всхлипы! Нет личной жизни. Вкус потеряла к цели движенья. Нет личной жизни! Смотрю сериалы… Жду продолженья. Мать меня зовет под утро…
Мать меня зовет под утро: «Мама!» Я не мама, я ей только дочь. Я ничем ей не могу помочь. Это время счет ведет упрямо. Это жизнь уходит в небеса, ставится единственная точка… А когда она на полчаса вдруг в себя придет — прошепчет: «Дочка…» Вечность обнимает нас в покое, что-то обещает мне и ей и качает твердою рукою колыбельку матери моей… 1991
Письмо сыну, проходящему срочную службу в армии
Все, любимый мой сынок, — так как в это сердце верит. Что для тех — венец, венок, для других — всего лишь веник. Ты, коль взять все толком в толк, — воду в ступе что толочь нам? — выполняешь честный долг, а иной — в долгу бессрочном. Ты в мундир солдатский вжат, я своей вселенной сжата… У тебя есть свой сержант! У меня вот нет сержанта. У тебя — не голубок, ну а все-таки — начальство. У меня — один лишь Бог, И снисходит он не часто… Надо только понимать, чем мы счастливы на свете, У тебя есть все же мать! У меня — одни лишь дети. Но, как выигранный бой, — нашей общею судьбою: у тебя есть мы с тобой, у меня есть мы с тобою! Любить Россию нелегко…
Любить Россию нелегко, она в ухабах и траншеях и в запахах боев — прошедших и тех, что так недалеко… Но хоть воздастся, может быть, любовью за любовь едва ли, безмерная, как эти дали, не устает душа любить. Страна, как истина, одна — она не станет посторонней, и радостней, и проторенней тебе дорога не нужна. И затеряться страха нет, как незаметная песчинка, в глубинке города, починка, села, разъезда, верст и лет. Отчизны мед и молоко любую горечь пересилят. И сладостно любить Россию! Хотя любить и нелегко. Линия жизни, бороздка…
Линия жизни, бороздка намертво вбита в ладонь. Как я устала бороться! Боже, откуда берется этот задор молодой?! Высохли Божьи чернила, и не стереть нипочем то, что судьба начертила, что лишь смиренно прочтем. Радостно, странно, ужасно верить, по бритве скользя! Как я устала сражаться! А не сражаться нельзя. «Слово\Word», № 58 за 2008 г. Стихи
Жизнь опять становится пустой…
Жизнь опять становится пустой. Утешаюсь тем же примитивом: «Мы не навсегда, мы — на постой…» — стало убеждающим мотивом. Жизнь на удивление пуста. А ведь всеми красками светилась! Это здесь. А где-то там — не та, будь на то, конечно, Божья милость. Там мы все расставим по местам, все ошибки прошлые итожа. Но понять бы: где же это — «там»? Может, здесь и там — одно и то же? Может быть, и эти мы — и те, и тогда, должно быть, все едино… В душной тесноте и в пустоте только быть собой необходимо. И, еще до Страшного Суда, вдруг открыть в согласии с судьбою: «Мы — не на постой, мы навсегда!» и заполнить пустоту собою. И поняла я в непривычной праздности…
… И поняла я в непривычной праздности, бесповоротно, зло, до слез из глаз: дни будут состоять из мелких радостей, ну а большие — больше не про нас.
