– Вот такие дела, – сказал Мазур, пытаясь быть спокойным. – Нужно из всего этого как-то выпутываться...

– Это точно.

– Не разыгрывай ты Федю Сухова, очень тебя прошу...

– Я просто думаю, – мягко сказал Михась. – Ситуация, в самом деле, не то чтобы безнадежная, но весьма пакостная... Самое скверное, это не н а ш и клиенты, отнюдь не н а ш и, мы с ними не работали, у нас на них особой информации нет, не говоря уж о навыке...

– С м е ж н и к и, – сказал Мазур.

– Ну естественно, смежники... Их и придется тревожить. Вот тут начинаются загвоздочки... Никак нельзя дать делу официальный ход, правильно? То есть, ты никак не можешь явиться в какой-нибудь наш доблестный правоохренительный орган и настрочить заявление по всей форме... Гвоздь этот твой, конечно, сволочь, но просчитал он все грамотно. Поди найди тот ножичек, то бишь девушку... Что отсюда проистекает? Операцию на первом этапе придется крутить насквозь неформально, работать на личных контактах – чтобы ни единой бумажки, чтобы м е х а н и з м не включать. Поскольку в механизме у твоих новых знакомых есть такие колесики, что и на них вертятся...

– Уж это точно, – убежденно сказал Мазур.

– Папе, конечно, ни в коем случае пока не сообщаем?

– Вот именно, – сказал Мазур. – Он, как любой папа на его месте, от беспокойства начнет т е л о д в и ж е н и я делать – что автоматически ведет на каком-то этапе к неизбежным утечкам, вообще к ненужному многолюдству посвященных... Многолюдство «больших звезд» все равно никому не поможет... Сам знаешь.

– Ага. Даже если дюжину маршалов подпряжешь – только напортишь. Потому что результат зависит не от маршала, а от толкового опера... И к тому же, к тому же... У этой истории есть еще один, сам по себе поганенький аспектик...

– Давай уж открытым текстом, – сказал Мазур. – Ты профессионал, или уже где? Это зовется не «аспектик», а «сука». Пользуясь лексиконом моих новых знакомых, у нас в Питере завелся некий ссученный субъект, который нашу поездочку заложил еще до старта... Или тебя такое предположение коробит?

– Ни хрена меня не коробит, адмирал, – задумчиво сказал Михась. – На ЦРУ работали иные «большие звезды», что уж там касаемо наших отечественных бандюков... Вот то-то. Еще и п р о т е ч к а, о которой неизвестно, кто она и где она. Лаврика бы нам в компанию, он при всей своей стервозности здорово навострился щелкать такие дела... Взвалил ты на меня задачку...

– Вывернись из кожи, кавторанг, – сказал Мазур, с неудовольствием ощутив, что голос на миг предательски дрогнул. – Мы же к а с т а...

– Вот спасибо, что напомнил, – фыркнул Михась. – А я уж было забыл. В общем, так. Я, само собой, немедленно разверну бешеную подлую деятельность, как выражался герой какого-то мультика. Подумаю, с кем лучше всего поговорить, как напрячь смежников, как не допустить новой утечки, и все такое прочее... Запиши-ка мне твой телефончик и пейджерок. На всякий случай. Вряд ли этот наш н е к т о настолько могущественный, чтобы организовать прослушивание з д е с ь. Хотя, конечно, нужно какие-нибудь нехитрые коды разработать, не отходя от кассы, точки рандеву продумать... Поехали?

– Конечно, – сказал Мазур. – Что нам тут дальше-то стоять...

Машина выехала на потрескавшийся асфальт. Ничего еще не было решено, но Мазур чувствовал себя гораздо бодрее. Он оставался во власти некоей м а ш и н ы – беспринципной и безжалостной, как любой машине и положено, но вот-вот должна была заработать д р у г а я, порой еще более беспринципная и безжалостная, поскольку принадлежала не частным лицам, а государству. Так уж на этом свете повелось, что любое государство в сто раз беспринципнее и безжалостнее в некоторых делах, чем любой его отдельно взятый подданный, как бы он ни был, подданный этот, кровав, жесток и безжалостен...

– Знаешь, что мне пришло в голову? – бледно усмехнулся Михась. – У тебя целых две недели впереди... Может, проще будет не ломать голову, как их обезвредить с минимальным вредом для заложницы, а попросту найти того, кто их тут шлепает? И плюхнуть информацию на стол под твердые гарантии, настрого предупредив, чтобы не вздумали вилять? Почему бы и нет?

– Почему бы и нет? – механически повторил Мазур. – Тут ведь главное – не победить, а выручить девочку. По большому счету, черт с ними, пусть ими потом смежники занимаются... Могу заверить, что я не горю желанием...

Его мобильник вдруг мелодично закурлыкал, и Мазур, вздрогнув от неожиданности, подхватил его с колен.

– Адмирал, ты где гуляешь? – послышался голос Котовского. – Куда пропал?

– Да так, работаю помаленьку... – осторожно сказал Мазур.

– Отвлечься в данный момент можешь?

– Ну, вообще-то...

– Говори быстренько, куда за тобой тачку подогнать. – Котовский говорил быстро, без обычного зубоскальства.

– Ну, подумать надо... Туда, где расстались, а? Минут через... минут через двадцать.

– Быстрее можешь?

– Я, конечно, постараюсь, – сказал Мазур. – Но мне ж еще такси ловить, и я неблизко... Что там у тебя?

– У нас п я т ы й, – отчеканил лысый. – Ты понял? П я т ы й у нас. Хватай колеса и лети, я сам подъеду...

– Такие дела, – сказал Мазур в ответ на вопросительный взгляд Михася. – У них пятый жмурик, могу спорить, опять ни следов, ни улик...

Часть вторая

Дыхание загадочного востока

Глава первая

Гробокопатели

– А может, я бы ляльке помог кашку доварить? – с надеждой поинтересовался их шофер, широкоплечий парнишечка с кобурой под курткой.

– Сиди, – лениво сказал Котовский, вытянув ноги, насколько позволяли габариты джипа. – Кашевар нашелся, Хазанов из колинарного техникума... Вон, сейчас доцент выползет, без тебя поможет...

– Все равно без дела паримся...

– Сиди, озабоченный, – распорядился лысый уже пожестче. – Я кому сказал? Никакой дисциплины, перед столичным генералом неудобно... Степаныч, погоняй его от нечего делать строевым шагом повдоль и поперек поляны, а? Чтоб служба медом не казалась...

Шофер опасливо примолк. Мазур махнул рукой:

– Я в эти игрушки уже наигрался...

Все четыре дверцы могучего джипа были распахнуты, все стекла опущены. Они полулежали на откинутых сиденьях, время от времени брызгая вокруг себя какой-то аэрозольной отравой из большого красного баллончика – комары так и вились вокруг. Дело было вечером, делать было нечего... Ну, предположим, едва перевалило за полдень, но делать и в самом деле оказалось нечего – оставалось лишь ждать, когда «гробокопатели долбаные», по вескому определению Котовского, вернутся от стародавних могилок.

Тишина, солнышко и полнейшее отсутствие цивилизации – если не считать приметами таковой их черный «крузер» и полдюжины стареньких палаток, рядком выстроившихся уручейка. Со всех сторон живописно и первобытно зеленела тайга, возле сложенной из кирпичей печурки хлопотала загорелая девочка в шортиках и майке – это на нее заинтересованно таращился шофер, думая про себя нехитрые думы.

– Ты на меня не косись, чадушко, не косись, – проворчал Котовский. – Ну куда тебе к такой лялечке лезть? Она в институтах обучается, умные слова без ошибок пишет, а ты даже гондон на глобус не натянешь, потому что не знаешь, что оно такое – глобус. Охолонись.

– Тоже мне, – фыркнул шофер. – Думаешь, ученым блудень не по вкусу? Доцент вон за бока хватает...

– Так то доцент, – резонно заметил Котовский. – Он тут пахан, ему по понятиям положено. А ты – страдалец заезжий.

– Подумаешь. В Шантарске вон на «бляжьем проспекте» добрая половина таких вот, ученых... Точно знаю, сам снимал. Одна, с филфака, мне полезные вещи рассказала... Вот вы знаете, господин генерал, откуда пошло слово «минет»?

– А хрен его знает, – сказал Мазур. – Чукча не теоретик, чукча практик...

– Так вот, чтоб вы знали – от итальянцев. У итальянцев эта штука по-ихнему называлась «мьянетта», то бишь пиявка, я хорошо запомнил. Это только потом французы в «минет» перековеркали... Точно вам говорю.

– Видал, какие кадры, Степаныч? – растроганно спросил Котовский. – Вот тебе, умно выражаясь, бандюк новой формации, по-итальянски одно слово знает, и то похабное. Все лучше, чем ни хрена. Это мы, старики заслуженные, без всяких там итальянских языков у кума чалились... А ты по-итальянски знаешь?

– Необходимый минимум, – подумав, ответил Мазур. – Порасспросить насчет того, где командир, штаб или боеголовки, руки вверх скомандовать...

– А как – руки вверх?

– Мани ин альто, – сказал Мазур.

– Ничего, красиво, – подумав, заключил Котовский. – Это тебе не «грабки в гору» или там «конвой стреляет без предупреждения, ети вашу мать»... А насчет иероглифов как?

– Я же объяснял уже, – сказал Мазур.

– Да помню, помню... – он насупился. – Жмурику, конечно, все равно, но не хотел бы, чтоб над моей тыквой посмертно так издевались...

Он говорил о Номере Пятом – в случае с коим, как Мазур и предсказывал заранее, не отыскалось ни следов, ни улик, ни даже бдительной классической бабушки, которая, маясь бездельем, углядела бы в щелку покидающего место преступления варнака...

Номер Пятый, опять-таки не классический бандюк старой формации, а вполне респектабельный, весьма небесполезный менеджер из л е г а л ь н о й империи Гвоздя, отправился на тот свет неожиданно и молниеносно. События, насколько их удавалось с ходу реконструировать, выглядели незатейливо: кто-то (то ли один, то ли несколько) постучался в квартирку на окраине, каковую Номер Пятый снимал для юной симпатии. Ему сдуру открыли – кто именно, симпатия или Пятый, установить не представляется возможным. Два выстрела в сердце из бесшумного пистолета – по одному на человека. Пистолет, по установившейся традиции, брошен в квартире. Тать, сделав свое поганое дело, по той же традиции растворился в полной безвестности, не привлекши ничьего внимания.

Но перед тем, как исчезнуть, неизвестным и ненайденным в квартире лезвием аккуратненько отделил обоим головы и примостил их на столе, выведя на лбу у каждой кровушкой некий загадочный иероглиф, один и тот же у обоих. Зрелище не из приятных, как легко догадаться.

Об этом иероглифе речь сейчас и шла. Мазур вчера объяснил Гвоздю, что никакой это, собственно, не след – поскольку иероглиф без каких-либо конкретных привязок так и остается «вещью в себе». По-японски он может означать одно, по-китайски – другое, по-корейски, соответственно, третье, быть может, абсолютно противоположное...

– Может, Папа с какой-нибудь якудзой поссорился? – негромко спросил Мазур.

– Не похоже, – серьезно ответил Котовский. – Нет у нас в Шантарске никакой якудзы. Китайцы, что правда, просачиваются, и уже есть с ними мелкие трения, но не похоже что-то... Кто-то вполне мог сработать под азиатов, делов-то – в первом попавшемся словаре выбрал любую закорючку да изобразил без помех... Логично?

– Логично, – сказал Мазур.

– Китаезов-то мы размотаем по кустам... Тоже мне, конкуренты!

Мазур благоразумно промолчал – не стоило делиться своими соображениями на этот счет, а также некоторыми воспоминаниями, делами давно минувших лет. Лысый все равно бы не поверил, сколь серьезным противником может быть китаеза, и даже китаезочка... Он мимолетно вспомнил Мэй Лань, сучку очаровательную – ну что ж, прошло столько лет, что любые воспоминания были чистейшей ностальгией, и не более того... а впрочем, у него и тогда не было ни особой злости, ни ненависти. При чем тут злость и ненависть, если и ты, и тот, кто всерьез собрался тебя прикончить, прилежно выполняете свой долг? Совершенно ни при чем...

– Слушай, Котовский, – сказал Мазур. – Я тут подметил интересную особенность... У твоей «Волги» номер – «двести шесть», и на у с а д ь б е еще несколько машин с такими же цифирками, и у Папиной супруги те же «двести шесть», и даже у этого «крузера», хоть он и не шантарский, а вашего здешнего, как бы это сказать, представительства... Совпадение или как?

Скучавший шофер от души хохотнул.

– Да никакого совпадения, – сказал Котовский. – Это у Папы такое чувство юмора. Нужен был какой-то отличительный знак на тачки, вот Папа и придумал. Первая ходка у него была как раз по двести шестой, «хулиганка». Не без юмора, согласись. Сейчас, в новом кодексе, статья номер поменяла – но не помню, под каким она нынче значится, потому что мы люди серьезные и заматеревшие, в наши годы и в нашем положении «хулиганку» на себя вешать как-то и стыдно даже. Это вот этот пусть изучает... – Он кивнул на шофера. – А то ни одной ходки, стыд и срам...

– На хрен мне эти университеты... – пробурчал шофер.

– Я и говорю, – печально сказал Котовский. – Новая формация пошла, не знает, с какого конца редьку есть... Старшее поколение свой авторитет в ы г р ы з л о, а эти хотят все на блюдечке, и без единой ходки...

– А что, босс, есть причины на меня жаловаться? – хмыкнул шофер. – Вроде бы поводов не давал...

– От оно, – печально поведал лысый. – Слыхал, Степаныч? Я для него, изволишь видеть, «босс»... Нахватались... Смотри, при Папе не вякни, у него закалка старая, он этих «боссов» и «окэев» на дух не переносит... Мало ли что в кино кажут... Опаньки! Доцент выплыл, как лебедь белая на стремнину?! Писать пойдет или опять начнет ляльку за бока хватать? Спорнем от скуки на сотню баксов?

– Идет, – оживился шофер. – Ляльку хватать будет.

– Шиш, – отрезал Котовский. – Сначала – писать, помяни мое слово... Степаныч, разбей!

– Давай...

Крайняя палатка колыхалась при полном безветрии, словно под порывом шквала – это ее обитатель с превеликим трудом искал выход наружу. Какое-то время казалось даже, что он обрушит на себя выцветший брезентовый чум к чертовой матери. Но нет, ухитрился благополучно выползти на белый свет и даже встать на ноженьки...

– Ах ты, хороший мой, – ласково прокомментировал Котовский. – Эк тебя мотает, соколика... Колышет сегодня здорово, что правда, то правда...

«Доцент», низенький мужичишка с растрепанной бородой и огромным пузом, нависавшим над пестрыми широченными трусами, в конце концов установил себя на расставленных ногах, почесал обеими руками необъятное чрево, звучно икнул и по причудливой траектории побрел в тайгу, где, не теряя времени, примостился за ближайшим могучим кедром.

– Гони сто баксов, горюшко, – весело распорядился Котовский. – Эх ты, знаток человеческой природы... После пары ковшей браги любой озабоченный не к девке полезет, а водичку сначала сольет...

Шофер с убитым видом протянул ему денежку. Бородатый уже возвращался из-за кедра, временами сбиваясь с направления, но все же стойко держа курс на дымящую печурку.

Собственно говоря, это был не доцент, а целый профессор со звучной фамилией Буряковский, самый здесь главный, из-за которого они и маялись самым пошлым бездельем...

Как выяснилось по прибытии, свои обязанности здешнего главнокомандующего профессор исполнял весьма даже своеобразно: он завел в своей командирской палатке двадцатилитровый бидон браги, каковую и истреблял, не особенно оглядываясь на время суток, а руководствуясь лишь стремлением не дать себе засохнуть – в полном соответствии с телевизионными поучениями. Легко догадаться, что эти их археологические раскопки проходили как бы сами по себе, без всякого участия отца-командира. А потому он понятия не имел, на каком из трех участков сейчас находятся подчиненные ему гробокопатели. Поскольку участков имелось три, и разбросаны они были на паре сотен квадратных километров, самим разыскивать дочку Гвоздя не имело никакого смысла – попусту спалили бы горючее, колеся по неведомым стежкам...

Приходилось маяться бездельем и ждать, когда археологи вернутся к ужину. И надеяться, что бородатый профессор на сей раз оставит их в покое и общаться не полезет. Поначалу, когда они только появились, Буряковский, обрадовавшись новым лицам, сначала усердно пытался напоить их брагой, а потом битых полчаса повествовал о своей развесистой генеалогии, уходившей корнями в славные времена крестоносцев. По его версии, он происходил прямиком от доблестного польского рыцаря, кидавшегося в сечу на крестоносцев, как буря – за что славного пана и прозвали Бурей, а его последующие предки в ту пору, когда дворянство стало обзаводиться, кроме гербов, еще и фамилиями, начали писаться Буряковскими.

Мазур, предки коего обитали некогда в тех же самых местах, о которых столь живописно повествовал пьяный профессор, пришел к своей версии, которую благоразумно держал при себе. Поскольку «буря» по-польски «бужа», то все вышеизложенное, окажись оно правдой, привело бы к тому, что потомки доблестного рыцаря писались бы Бужаковскими. Зато «буряк», как известно – «свекла», а посему логично будет предположить, что почтенная фамилия профессора имела в основе этот самый овощ. Отсюда вытекало, что далекие его предки к шляхетству имели весьма отдаленное отношение и, скорее всего, пробавлялись выращиванием означенной огородной культуры...

Буряковский тем временем подобрался к смазливенькой поварихе, облапил ее по-медвежьи и принялся вольничать короткими ручонками так, что шофер завистливо застонал. Бедная студентка слабо отбивалась, пищала и ойкала – но когда распаленный профессор недвусмысленно попытался совлечь с нее шортики, начала сопротивляться по-настоящему, так что оба едва не рухнули на горячую плиту.

– Лизонька! Лизетта! – ухал профессор, распаленно колыша брюхом. – Откуда такая холодность, мон шер ами? Помнится, этой ночью вы, прелестница, были не в пример благосклоннее... Ну пойдем в вигвам, чаровница, а то хрен вы у меня сессию сдадите!

– Михал Андреич, люди смотрят! – в отчаянии воззвала жертва сексуальных домогательств на рабочем месте.

– Люди перебьются! – звучно возгласил Буряковский. – Никакие это не люди, а новые русские, судя по внешним факторам, а посему всяк истинный интеллигент обязан их игнорировать, как величину бесконечно малую, согласно энергоинформационности Вселенной... Лизетта, утеха очей моих! Ну пойдем ненадолго в вигвам!

– Может, ему в пятак заехать? – предложил шофер. – Определенно нас парафинит погаными словечками... Ни черта не понимаю, но нюхом чую, что парафинит... Пусть за базар ответит, пузо!

– Сиди, – приказал лысый, которого происходящее только развлекало. – Это он на своем наречии ботает, и не более того... Что, еще на соточку поспорим? Уманит он куклу в палатку на порево, или она отвертится?

– А вот хрен он ее уманит! – убежденно сказал шофер. – Разбейте, Кирилл Степаныч!

– Уманит, – возразил Котовский, стискивая его ладонь. – Куда она, бедолажная, денется, если ей еще кучу сессий сдавать? Проще уж ножки раздвинуть... Опа! Повлек, повлек, пузан хренов!

В самом деле, Буряковскому удалось-таки протащить свою жертву метра три, в сторону палатки. Однако она, решив, видимо, соблюдать в присутствии чужих визитеров минимум светских приличий, в конце концов вырвалась, громким злым шепотом сообщила:

– Да потерпите вы до ночи, Михал Андреич, в самом деле!

И припустила в тайгу, наверное, чтобы отсидеться там среди чащобы, пока профессор охолонет – только ноженьки загорелые замелькали. Оставшись в одиночестве и понимая, должно быть, что в его нынешнем состоянии догнать и пленить девчонку – предприятие безнадежное, Буряковский выругался громко и совершенно неинтеллигентно, шумно высморкался наземь и, подвернув трусы, направился к джипу.

– Соточку позвольте, – вежливо попросил шофер.

– На тебе назад твою соточку, – сокрушенно сказал Котовский. – Ладно, остались при своих... – Он спрыгнул на землю, размял ноги и с несказанной вежливостью осведомился: – Как проходят ученые занятия, господин профессор? Переворота в науке не ожидается?

– Какой тут переворот... – пробормотал Буряковский, громко икая и пошатываясь. – С подобными к-кадрами переворота в науке произвести невозможно. Никакой дисциплины. Каждая сопля позволяет себе вульгарно манкировать своими обязанностями и в грош не ставит авторитет научного руководителя... Лизетт! – громогласно воззвал он в сторону тайги, приложив ладони ко рту рупором.

Тайга безмолвствовала, как народ в известной трагедии.

– Вот видите, – грустно промолвил профессор, распространяя аромат доброй браги. – Какой тут переворот в науке...

– Ненаучные методы вы применяете, профессор, уж простите на худом слове, – ласково сказал Котовский. – Мы – люди темные, гимназий не кончали, однако совет всегда готовы высказать... Вы не пробовали объект ваших вожделений к дереву за ногу привязывать?

– Н-нет... – покачнулся Буряковский озадаченно.

– А вы попробуйте, профессор, попробуйте, – с непроницаемым лицом посоветовал Котовский. – Одним концом – к дереву, другим – за ногу, оченно способствует...

– А ведь правда! – просветленно гаркнул профессор. – Коллега, вы подали прекрасную идею! Данный эксперимент ограничивает способность объекта к неконтролируемому перемещению до минимума, сводя таковое до нулевой экспоненты...