Приведем еще один пример, на этот раз с триграммами «Настойчивость» и «Умственное восприятие», сочетание которых интерпретируется как солнце, поднимающееся над землей, т. е. символ быстрого прогресса, и поэтому носит название «Прогресс» (рис. 76).

Рис. 76. Пример составной гексаграммы: «Прогресс»

В «И цзин» триграммы и гексаграммы представляют те символические узоры Дао, которые порождены динамическим чередованием инь и ян в разных ситуациях — как в космосе, так и в жизни людей. Эти ситуации рассматриваются не как статичные, а как подверженные бесконечному течению и изменению. Все вещи в этом мире подвержены переменам. То же относится и к символическим изображениям — триграммам и гексаграммам. Они постоянно преобразовываются: одна фигура перетекает в другую, сплошные линии разламываются и разрываются пополам, а два фрагмента разорванной линии стремятся сблизиться и срастись друг с другом по направлению внутрь.

«И цзин» с ее учением о динамических моделях, порождаемых изменениями и преобразованиями, — самая близкая параллель между восточным мышлением и теорией S-матрицы. Обе эти системы взглядов уделяют первоочередное внимание процессам, а не объектам. В теории S-матрицы в качестве процессов выступают взаимодействия частиц, лежащие в основе всех явлений мира адронов. В «И цзин» процессы носят название «перемен» и рассматриваются как понятие, необходимое для объяснения всех явлений природы. Утверждается, что именно перемены позволили святым мудрецам проникнуть во все глубины и понять суть вещей[243].

Перемены — не фундаментальный закон, которому должны подчиняться все явления физического мира, а скорее, как определял их Гельмут Вильгельм[244], — «внутренняя тенденция, согласно которой всякое развитие происходит естественно и произвольно»[245]. То же можно сказать и о «переменах», свойственных миру частиц. Это тоже воплощение внутренне присущих частицам тенденций, которые в теории S-матрицы называются вероятностями реакций.

Изменения в мире адронов рождают структуры и симметричные паттерны, которые могут быть изображены в виде каналов реакций. Ни эти структуры, ни их симметрию в физике не считают фундаментальным свойством адронов, воспринимая как логическое следствие динамической природы частиц, т. е. их склонности к изменениям.

В «И цзин» изменения тоже рождают особые структуры — триграммы и гексаграммы. Как и каналы частиц, это символические изображения возможных направлений перемен. Как каналы реакции наполнены потоком энергии, так и между линиями, из которых состоят гексаграммы, струится поток «перемен».

Тьма сущностей берет [отсюда] начало, Поэтому [они] объединены Небом. Движет облака, вызывает дождь, Распределяет по родам сущности, вливает формы, В великой ясности конца и начала[246].

По мнению китайцев, все вещи и явления возникают благодаря переменам и представлены различными сочетаниями линий внутри триграмм и гeкcaгpaмм. Предметы физического мира рассматриваются не как статичные, независимые объекты, а как сменяющие друг друга этапы единого космического процесса, которым и является Дао.

Дао знака Цянь в изменениях-преображениях, Категоризирует и направляет природу, син, и судьбу, мин. Сохраняет великую гармонию, Поэтому «в выдержке удача»[247].

Как и в мире частиц, структуры, рожденные переменами, могут быть объединены в симметричные паттерны, например восьмиугольник из восьми триграмм, где противоположные триграммы характеризуются взаимозаменяемым расположением черт инь и ян. Этот паттерн напоминает мезонный октет (см. предыдущую главу), в котором противоположные позиции занимают частицы и соответствующие им античастицы.

Рис. 77. Паттерн для структуры, рожденной переменами

Но нам интереснее всего не это относительно случайное совпадение, а то, что и современная физика, и древняя китайская философия утверждают: изменения и преобразования — первичное свойство природы, а структуры и симметрии, рожденные переменами, — вторичны. Как Рихард Вильгельм поясняет в своем введении к переводу «И цзин», эта идея является основной в «Книге Перемен». По его словам, китайцы считали, что восемь триграмм постоянно видоизменяются, преобразуются друг в друга. Это фундаментальная концепция «Книги Перемен». Восемь триграмм — символы, олицетворяющие переходящие состояния; образы, которые постоянно подвергаются изменениям. Главное внимание уделяется не вещам в текущем состоянии (что типично для Запада), а движениям вещей в изменении. Поэтому восемь триграмм — не изображения вещей как таковых, а изображения их тенденций в движении[248].

Современная физика выработала аналогичный подход к «вещам» субатомного мира: она рассматривает частицы как преходящие образы непрекращающегося космического процесса, перенося акцент на движение, перемены и преобразования.

Глава 18. Взаимопроникновение

До сих пор изучение мировоззрения современной физики неоднократно показывало, что идея об элементарных «строительных кирпичиках» материи уже не может считаться разумной. Раньше эти представления успешно описывали физический мир в категориях атомов. Последние представлялись как небольшие ядра, окруженные электронами. Наконец, ядро состояло из «строительных кирпичиков»: протонов и нейтронов. Атомы, ядра и адроны тогда поочередно рассматривались как элементарные частицы. Но ни одна из них не оправдала надежд. Все они обнаруживали признаки наличия внутренней структуры, и физикам оставалось надеяться на то, что следующее поколение составляющих их частей окажется конечным компонентом материи.

Однако теории атомной и субатомной физики показывают снижающуюся вероятность существования элементарных частиц. Они выявили принципиальную взаимосвязанность разных аспектов существования материи, показав, что энергия движения может трансформироваться в массу, и предположив, что частицы — скорее процессы, чем объекты. Все эти открытия обусловили необходимость отказа от старой, механистической концепции элементарных строительных кирпичиков, но некоторые физики не готовы сделать это до сих пор. Многовековая традиция объяснять строение сложных структур путем разделения их на более мелкие составляющие настолько укоренилась в западном мышлении, что поиск базовых составляющих материи продолжается до сих пор.

В физике частиц есть и иное направление, исходящее из посылки, что строение мироздания не может сводиться к фундаментальным сущностям — таким как элементарные частицы или поля. По мнению его представителей, природу следует воспринимать во всех ее взаимосвязях, когда ее составные части согласованны друг с другом и с собой. Эта идея возникла в русле теории S-матрицы, а в дальнейшем легла в основу гипотезы бутстрапа. Ее крестный отец и главный проповедник, Джеффри Чу, использовал ее для построения единой натурфилософской системы бутстрапа, а также (в соавторстве с другими физиками) чтобы сформулировать частную теорию частиц на языке S-матрицы. Чу посвятил описанию гипотезы несколько статей[249], и ниже приведено краткое изложение их сути.

Философия бутстрапа отвергла механистическое мировоззрение. Вселенная Ньютона состояла из сотворенных Богом базовых сущностей с фундаментальными свойствами и потому не нуждалась в дальнейшем объяснении и анализе. Эта посылка содержалась во всех естественно-научных теориях, пока гипотеза бутстрапа не заявила, что мир уже нельзя воспринимать как скопление сущностей, не подлежащих дальнейшему изучению. В рамках нового подхода Вселенная рассматривается как паутина взаимосвязанных событий. Ни одно из свойств того или иного ее участка не фундаментально; все они обусловлены свойствами остальных участков сети, общая структура которой определяется согласованностью всех взаимосвязей.

Философия бутстрапа — кульминация системы взглядов, которая в свое время легла в основу квантовой теории, постулировавшей всеобщую взаимосвязанность всех явлений. Позже она развивалась в рамках теории относительности, в терминах вероятностей реакций в теории S-матрицы. Мировосприятие современной физики еще ближе к восточной философии, и сейчас эти два направления вполне согласуются как в общих вопросах философского характера, так и в вопросах строения материи.

Гипотеза бутстрапа не только отрицает существование фундаментальных составляющих материи; она отказывается от представлений о фундаментальных сущностях — законов, уравнений и принципов, — а значит, и от идеи, которая столетиями была основополагающей в естествознании. Представления о фундаментальных законах природы исходили из веры в божественность их творца, которая была очень характерна для иудейско-христианской традиции. Вот что утверждал Фома Аквинский[250].

Существует некий Вечный Закон познания, а именно Причинность, существующая в божественном разуме и управляющая всей Вселенной[251].

Представления о вечном божественном законе серьезно повлияли на западную философию и науку. Декарт писал о «законах, которые Бог вложил в природу», а Ньютон считал высшей целью своей научной работы сбор доказательств существования «законов, предписанных природе Богом». На протяжении 300 лет после Ньютона исследователи видели свою конечную цель в выявлении и описании высших фундаментальных законов природы.

Для современной физики характерен иной подход. Ученые осознали, что все теории, описывающие явления природы, включая «законы», — продукт человеческого разума. Это концептуальная картина нашего мира, а не реальность. Она, как и все научные теории и постулированные в них «законы природы», ограниченна и приблизительна. Все природные явления взаимосвязанны, и для объяснения одного из них нужно понимать сущность всех остальных, что невозможно. Признание науки приблизительным методом познания мира и делает ее столь успешной. Если нас удовлетворяет ограниченное «понимание» природы, мы можем довольствоваться описанием небольшой группы явлений, не обращая внимания на те, которые сейчас не столь важны. Благодаря этому нам удается описать множество явлений в контексте нескольких из них, т. е. достичь понимания отдельных аспектов мироздания без необходимости постигать все. Такова принципиальная особенность научного метода: все модели и теории — только приближения к истинной природе вещей, но величина ошибки при этом слишком мала, чтобы принимать ее во внимание. Например, в физике частиц принято не обращать внимания на силы гравитационного взаимодействия между частицами: они на много порядков слабее, чем другие силы, участвующие в реакциях. Однако рано или поздно гравитационные взаимодействия тоже должны будут учитываться при создании более точных теорий частиц.

Физики занимаются созданием последовательностей частных и приблизительных теорий, каждая из которых точнее предыдущей. Но ни одна из них не может претендовать на роль истины в последней инстанции. Как и сами теории, все постулированные в них «законы природы» не абсолютны и будут со временем заменены более точными формулировками. Неокончательность теорий проявляется в использовании произвольных параметров, «фундаментальных констант»: величин, значения которых не выводятся из соответствующей теории, а «подставляются» в нее после того, как определяются эмпирически. Квантовая теория не может объяснить величину, которой выражается масса электрона, теория поля — величину его электрического заряда, а теория относительности — величину скорости света. В классическом понимании эти величины — фундаментальные константы мироздания, не нуждающиеся в объяснении. В современном же мировосприятии им отводится роль временных значений, отражающих ограниченность современных научных теорий. Согласно философии бутстрапа, со временем все они постепенно получат объяснение — по мере того как их точность и границы будут расширяться. Эту идеальную ситуацию можно только приблизить, но не достичь. В теории всегда будут оставаться необъясненные «фундаментальные» постоянные, а все ее «законы» не будут исходить из требований общей самосогласованности.

Даже идеальная теория будет содержать некоторое число необъяснимых свойств, причем не обязательно в форме численных констант. Пока теория остается научной, она будет требовать принятия без объяснений ряда понятий, составляющих ее научный язык. Развитие положений гипотезы бутстрапа может вывести нас за пределы науки.

В широком смысле идея бутстрапа, несмотря на всю свою красоту и полезность, не является научной… Наука, как мы ее себе представляем, требует использования своего языка, опирающегося на некий не требующий объяснения понятийный фундамент. Поэтому, с семантической точки зрения, попытка объяснения всех понятий вряд ли может быть признана «научной»[252].

Очевидно, последовательный «бутстрап-подход» к рассмотрению явлений природы, при котором все явления определяются как самосогласованные друг с другом, близок к восточному мировоззрению. Неделимая Вселенная, внутри которой все вещи и явления неразрывно связаны, вряд ли была бы возможна, если бы она не имела внутренней согласованности. Это требование, лежащее в основе гипотезы бутстрапа, и принцип единства и взаимосвязанности всего сущего, столь важный для восточных мистических учений, — только два разных аспекта одной идеи. Их связь особенно явно проявляется в даосизме. Даосские мудрецы считали, что все явления в мире — часть космического Пути, или Дао, а законы, которым подчиняется его течение, не заложены в природу божественным законодателем, а изначально присутствуют в ней. Обратимся к «Дао дэ цзин».

Человек следует [законам] земли. Земля следует [законам] неба. Небо следует [законам] Дао, а Дао следует самому себе[253].

Джозеф Нидэм в своем исследовании, посвященном истории китайской науки и цивилизации, подробно рассматривает то обстоятельство, что западные представления о фундаментальных законах природы, созданных божественным творцом, не имеют соответствия в китайской философии. «Согласно китайской философии и мировоззрению, — пишет ученый, — гармоническое сотрудничество всего сущего возникло не по указанию некой высшей инстанции за пределами бытия, а поскольку все они являются составными частями иерархии цельностей, лежащей в основе космического порядка, и все они подчиняются внутренним движущим силам своей природы»[254].

По Нидэму, в китайском языке даже нет слова, соответствующего традиционному западному понятию «закон природы». Ближе всего по смыслу подходит слово ли, значение которого философ-неоконфуцианец Чжу Си объясняет как бесчисленные «веноподобные узоры, существующие в Дао»[255]. Нидэм переводит ли как «принцип организации» и дает такое пояснение.

В своем самом древнем значении оно обозначало внутреннюю структуру вещей, прожилки в яшме, мышечные волокна… Затем оно приобрело общепринятое словарное значение «принцип», сохранив отголоски старого значения «паттерн»… Составной частью его значения является понятие «закон», но закон в особом понимании, которому отдельные части цельностей должны подчиняться уже потому, что они существуют как части этих цельностей… Важнейшее свойство всех частей — то, что они должны точно занимать свое место в соединении с другими частями, составляя целостный организм[256].

Несложно понять, почему такое мировоззрение привело китайских философов к мысли, аналогичной той, которая в современной физике возникла совсем недавно: основа всех законов природы — самосогласованность. Эта идея четко изложена в следующем отрывке из сочинения Чэнь Шуня — близкого ученика Чжу Си, жившего на рубеже XII и XIII вв. н. э. Описание можно применить и к понятию всеобщей согласованности, использующемуся в философии бутстрапа.

Ли — естественный и неизбежный закон поступков и вещей… Выражение «естественный и неизбежный» означает, что (человеческие) поступки и (природные) объекты созданы именно для того, чтобы соответствовать каждый своему месту. Слово «закон» означает, что это соответствие осуществляется без малейшей избыточности и недостаточности… Древние, глубоко постигшие суть вещей и занимавшиеся поисками ли, стремились пролить свет на естественную неизбежность (человеческих) поступков и (природных) объектов, и это просто означает, что предметом их поисков были те конкретные места для всех вещей, которым последние наиболее соответствуют. И ничего больше[257].

Таким образом, согласно восточной философии, как и положениям современной физики, всё существующее в мире связано со всем остальным, и ни одна часть Вселенной не является более фундаментальной сущностью, чем другая. Свойства любой части определяются не общим законом, а свойствами остальных частей. Как физики, так и мистики признают вытекающую из этого невозможность дать исчерпывающее объяснение каждому явлению, но дальше делают разные выводы. Физики, как уже говорилось выше, довольствуются приблизительным пониманием природы. Восточных мистиков такое «относительное» знание не интересует, они стремятся к знанию «абсолютному», которое позволит постичь целостность жизни. Сознавая принципиальную взаимосвязанность отдельных частей Вселенной, они считают, что объяснение чего-либо в итоге сводится к описанию связей этого «чего-то» с остальным миром. Поскольку это невозможно, восточные мистики полагают, что ни одно отдельное явление не может быть объяснено. Это иллюстрирует, например, цитата из Ашвагхоши.

…Все дхармы с изначальных времен лишены свойств выразимости в словах, лишены свойств, делающих возможным их именование, лишены свойств, делающих возможным их осмысление, и в конечном итоге все они равностны, неизменны, лишены различий и неразрушаемы[258].

Поэтому восточные мудрецы, как правило, проявляют интерес не к объяснению вещей, а к непосредственному, интуитивному восприятию их единства. Так поступал Будда, отвечающий на все вопросы о смысле жизни, происхождении мира и сущности нирваны «благородным молчанием». Кажущиеся бессмысленными ответы дзенских наставников на просьбы объяснить что-либо служат той же цели: показать ученику, что каждая вещь представляет собой следствие всего остального мира; «объяснить» природу — значит просто показать ее единство, и по сути объяснять нечего[259]. Когда какой-то монах задал Тодзану, взвешивавшему лен, вопрос: «Что есть Будда?» — тот ответил: «Этот лен весит три фунта». Когда Дзёсю спросили о том, зачем Бодхидхарма приехал в Китай, наставник ответил: «В саду растет дуб»[260].

Одна из основных задач восточного мистицизма — освобождение человеческого разума от слов и объяснений. Как буддисты, так и даосы употребляют выражение «сеть слов», или «сеть понятий», распространяя понятие неразрывной вселенской паутины на человеческое мышление. Пока мы стремимся объяснять, мы связаны узами кармы и становимся заложниками своей сети понятий. Выйти за пределы слов и объяснений — значит разорвать узы кармы и обрести освобождение.

Мировоззрение восточных мистиков и философии бутстрапа в современной физике объединяет не только подчеркнутое внимание к взаимосвязанности и самосогласованности всех явлений, но и отрицание фундаментальных сущностей материи. В единой Вселенной, где все формы текучи и изменчивы, нет места для одной устойчивой фундаментальной сущности. Поэтому в восточной философии практически нет идей о «строительных кирпичиках», из которых состоит материя. Атомистические теории строения материи никогда не развивались в китайской философии. Они встречаются в нескольких индийских философских школах, но в целом считаются второстепенными. В индуизме понятие атома играет важную роль в системе джайнизма (которая не считается ортодоксальной, поскольку ее последователи не признают безоговорочный авторитет Вед). В буддийской философии атомистические теории появлялись в двух школах Хинаяны, но более влиятельная, махаянистская ветвь всегда рассматривала атомы как иллюзорное порождение авидьи (невежества). По словам Ашвагхоши, мы можем разделить плотную материю на атомы. Но атом также делим, и в итоге все формы материи, независимо от размеров, — просто тень деления, а не реальность, не самостоятельные сущности[261].

Основные школы восточной философии сходятся с философией бутстрапа в том, что Вселенная представляет собой взаимосвязанное целое и ни одна из ее частей не является более фундаментальной, чем другие; свойства одной части определяются свойствами всех остальных. Можно сказать, что каждая часть мироздания «содержит» все остальные, и восприятие всеобщей нераздельности мироздания — одна из самых характерных черт мистического восприятия мира. По словам Шри Ауробиндо, ничто по сути не может считаться конечным; всё — в каждом, и каждое — во всём[262].

Подобные представления ярче всего выражены в учении махаянистской школы Аватамсака, которое нередко признается вершиной буддийской философии. Основной источник ее учения — «Аватамсака-сутра». Считается, что ее текст был произнесен Буддой, когда он находился в состоянии глубокой медитации после Пробуждения. Эта большая сутра, до сих пор не переведенная полностью ни на один из европейских языков, подробно описывает мировосприятие, которое свойственно просветленному сознанию, когда незыблемые границы индивидуальности размываются и над нами перестает довлеть ощущение конечности мира[263]. Последняя часть сутры, Гандавьюха, содержит рассказ о молодом паломнике по имени Судхана и дает живое описание его мистического мировоззрения. Судхана видит во Вселенной совершенную сеть взаимоотношений, где все вещи и события взаимодействуют друг с другом так, что каждые из них содержат в себе все остальные. В отрывке из этой сутры, приведенном в пересказе Дайсэцу Судзуки, для передачи мистического опыта Судхана использован образ богато украшенной башни.

Башня широка и просторна, словно само небо. Пол в ней вымощен (бесчисленными) драгоценными камнями всех видов, а внутри Башни находится (великое множество) дворцов, портиков, окон, лестниц, оград и переходов, которые все до одного изготовлены из драгоценных камней семи разновидностей…

Внутри этой Башни, обширной и изысканно украшенной, расположены сотни тысяч… башен, каждая из которых украшена столь же искусно, как и главная Башня, и так же обширна, как небо. Все эти башни, которым нет числа, не стоят на пути друг друга: самостоятельное существование каждой гармонирует с существованием других; ничто не мешает одной башне сливаться с другими — попарно и всем одновременно; здесь мы имеем дело с состоянием полного переплетения и в то же время полной упорядоченности. Молодой паломник Судхана видит себя во всех башнях, а также в каждой из них по отдельности; причем все башни содержатся в одной, и каждая вмещает в себя все остальные[264].

Несомненно, под Башней в этом отрывке подразумевается Вселенная. Полное слияние ее составляющих известно в буддизме Махаяны под названием «взаимопроникновение». Аватамсака не оставляет никаких сомнений в том, что такое взаимопроникновение в высшей степени динамично и имеет место не только в пространстве, но и во времени. Как говорилось выше, для пространства и времени тоже характерно взаимопроникновение.

Ощущение взаимопроникновения в состоянии просветления может рассматриваться как мистический образ абсолютной «бутстрап-реальности», где все явления во Вселенной гармонично связаны друг с другом. Такое состояние сознания уводит нас за пределы интеллектуального мышления, где причинность уже не необходима и ее место занимает непосредственное восприятие взаимозависимости всех вещей и событий. Буддийская концепция взаимопроникновения выходит далеко за пределы любой теории бутстрапа. Но современная физика располагает рядом моделей субатомных частиц, которые построены на гипотезе бутстрапа и обнаруживают поразительное сходство с положениями буддизма Махаяны.

Когда идея бутстрапа формулируется в научном контексте, она оказывается ограниченной и приблизительной. И основная причина в том, что здесь рассматриваются только сильные взаимодействия. Поскольку силы, участвующие в них, в сотни раз превышают силы электромагнитных взаимодействий и на много порядков — силы слабых и гравитационных взаимодействий, мы миримся с этой приблизительностью и она нам не мешает. Научный бутстрап имеет дело только с сильно взаимодействующими частицами, или адронами, поэтому его часто называют «адронным бутстрапом». Эта модель, сформулированная в рамках теории S-матрицы, ставит основной целью рассмотрение всех свойств адронов и их взаимодействий как проявлений требований всеобщей согласованности. Единственные «фундаментальные законы», допускаемые в этой модели, — перечисленные в предыдущей главе общие принципы построения S-матрицы, которые полностью обусловлены нашими методами наблюдения, а значит, представляют собой обязательный контекст всех научных методов. Другие свойства S-матрицы могут быть временно постулированы в качестве «фундаментальных принципов», но в итоговом варианте полной теории они должны будут превратиться в следствия принципа всеобщей согласованности. К числу таких постулатов может относиться, в частности, утверждение о том, что все адроны образуют последовательности, которые могут быть описаны при помощи формализма Редже.

Исходя из теории S-матрицы, гипотеза бутстрапа предполагает, что полная S-матрица — и все свойства адронов — определяется только общими принципами: ведь существует только одна S-матрица, соответствующая всем этим трем принципам. Это предположение подтверждается тем, что физикам никогда не удавалось построить математическую модель, которая одновременно удовлетворяла бы требованиям всех трех принципов. Если принять точку зрения гипотезы бутстрапа, исходящей из того, что согласованная S-матрица должна учитывать все свойства и взаимодействия адронов, причина неудачи физиков в построении частичной S-матрицы становится понятной.

Взаимодействия субатомных частиц настолько сложны, что сейчас невозможно сказать, насколько высока вероятность создания полностью самосогласованной S-матрицы. Но мы можем предвидеть появление частных успешных моделей меньшего масштаба. Каждая из них будет посвящена отдельному разделу физики частиц, что сделает неизбежным использование некоторых необъясняемых параметров, отражающих ограниченность этих моделей. Но эти параметры могут получить объяснение в новых моделях. Постепенно всё больше явлений может получать полное описание при помощи целой мозаики «подходящих» друг другу моделей со всё меньшим числом необъясненных параметров. Получается, слово «бутстрап» относится не к отдельной модели, а ко всей совокупности взаимозависимых моделей, ни одна из которых не имеет более фундаментального значения, чем остальные. По словам Чу: «Физик, способный принимать во внимание несколько различных успешных частных моделей, не отдавая предпочтения ни одной из них, автоматически становится носителем бутстрап-философии — бутстраппером»[265].

Несколько таких частных моделей уже сформулированы. Они доказывают, что программа бутстрапа будет вскоре выполнена. В области адронов главной проблемой теории S-матрицы и гипотезы бутстрапа всегда было объяснение строения кварков. Не так давно бутстрап не позволял объяснить поразительные закономерности в этой области, что было основной причиной недоверия ученых к нему. Большинство физиков предпочитали использовать кварковую модель, которая обеспечивала если не последовательное объяснение, то по крайней мере достоверное описание этих закономерностей. Но в конце 1970-х ситуация резко изменилась. Несколько важных достижений теории S-матрицы привели к заметному прогрессу, позволив прийти к тем же выводам, которые составляют основное содержание кварковой модели, но без необходимости постулировать существование физических кварков (см. послесловие). Среди сторонников теории S-матрицы эти открытия встретили горячую поддержку и взрыв энтузиазма, и сообществу физиков придется кардинально изменить свое отношение к теории бутстрапа.

Взгляд на адроны, характерный для теории бутстрапа, часто описывают двусмысленной фразой: «Каждая частица содержит в себе все остальные». Но отсюда не следует, что каждый адрон действительно содержит все остальные подобные частицы — в классическом, статическом смысле. Адроны скорее «включают», или «затрагивают» друг друга в динамическом, вероятностном понимании, характерном для теории S-матрицы: каждый адрон является потенциальным «связанным состоянием» всевозможных частиц, в результате взаимодействия которых он может образоваться. В этом смысле все адроны — структуры, состоящие из адронов, причем ни один из них не может быть признан более элементарным, чем остальные. Силы притяжения, благодаря которым образуются такие структуры, проявляются в форме обменов частицами, причем частицы, принимающие участие в таких процессах, тоже оказываются адронами. Каждый адрон может выступать в трех разных амплуа: быть составной структурой; входить в состав другого адрона и участвовать в обмене между компонентами структуры, т. е. выступать в качестве силы, связывающей такую структуру. Ключевое понятие в этом описании — «кроссинг». Целостность каждого адрона обеспечивается за счет обмена сил, связанных с его обменами с другими адронами через кросс-канал, причем каждый из последних, в свою очередь, сохраняет целостность благодаря силам, частично порожденным первым, исходным адроном. Каждая частица принимает самое активное участие в создании других, «каждая частица помогает порождать другие частицы, которые, в свою очередь, порождают ее»[266]. Так порождает себя целая группа адронов; она «стягивает» воедино себя (английское слово bootstrap физики часто трактуют как «шнуровка», т. е. стягивание). Таким образом, основное положение теории бутстрапа сводится к тому, что его сложный механизм самодетерминирован, может функционировать только одним определенным образом и никак иначе. И есть лишь один самосогласованный набор адронов: тот, что существует в природе.

В адронном бутстрапе все частицы динамично состоят друг из друга, и отношения между ними характеризуются самосогласованностью. Это позволяет утверждать, что адроны «содержат» друг друга. В махаянистском буддизме очень схожее понятие используется по отношению ко всей Вселенной. Космическая сеть пронизывающих друг друга вещей и событий изображается в «Аватамсака-сутре» в рамках ее сравнения с сетью Индры — огромной сетью из драгоценных камней, нависающей над дворцом бога Индры. Обратимся к тексту сэра Чарльза Элиота.

В небесах Индры, говорят, есть жемчужная сеть, и жемчужины эти расположены таким образом, что, посмотрев на одну из них, узришь в отражении на ее поверхности все остальные. Точно так же любой предмет в этом мире не просто является самим собой, но и оказывается связанным с любым другим предметом и воистину является всем остальным миром. Во всякой пылинке — бесчисленное множество Будд[267].

Сходство этого образа с адронным бутстрапом поразительно. Метафора сети Индры должна быть признана первой бутстрап-моделью, разработанной восточными мудрецами примерно за 2500 лет до возникновения физики частиц. Буддисты настаивают, что взаимопроникновение не может быть осознано при помощи разума и должно переживаться просветленным сознанием в состоянии медитации. Дайсэцу Судзуки утверждает, что Будда (в Гандавьюхе) уже не человек, живущий в мире, который воспринимается в категориях пространства и времени. Его восприятие не подчиняется законам здравого смысла и логики. Будда из Гандавьюхи живет в особом духовном мире, имеющем свои законы[268].

Ситуация в современной физике практически совпадает с описанной выше. Представление о том, что всякая частица содержит в себе все остальные, непостижимо с точки зрения обычного пространства и времени. Оно описывает реальность, которая, подобно действительности Будды, имеет свои законы. В случае адронного бутстрапа это законы теории относительности и квантовой теории, и их суть в том, что силы, удерживающие частицы друг возле друга, сами по себе являются частицами, участвующими в обменах через кросс-каналы. Это положение может быть сформулировано математически, но визуализировать его крайне сложно. Оно представляет собой особую релятивистскую составляющую бутстрапа, а поскольку непосредственное восприятие четырехмерного мира пространства-времени нам недоступно, мы с трудом можем представить себе, что каждая отдельная частица содержит все остальные и одновременно оказывается частью каждой из них. Как ни странно, Махаяна по этому вопросу придерживается точно такого же мнения. По словам Дайсэцу Судзуки, когда нечто противопоставляется всему остальному, оно воспринимается как нечто пронизывающее всё остальное и в то же время содержащее в себе все его части[269].

Представления о том, что каждая частица содержит в себе все остальные, появились не только в восточной, но и в западной мистической философии. Они скрыто присутствуют, в частности, в следующих знаменитых строках английского поэта Уильяма Блейка[270].

В одном мгновенье видеть вечность, Огромный мир — в зерне песка, В единой горсти — бесконечность И небо — в чашечке цветка[271].

В последнем случае мистический подход к восприятию мира приводит к возникновению образа, построенного вполне в духе бутстрапа: если поэт видит целый мир в крупице песка, то современный физик видит его в адроне.

Схожий образ появился и в философии Лейбница, считавшего, что мир состоит из фундаментальных субстанций, которые он называл «монадами» и каждая из которых должна отражать в себе весь мир. Это привело ученого к такому взгляду на материю, который имеет немало общего с учением буддизма Махаяны и адронным бутстрапом[272]. В своей «Монадологии» Лейбниц пишет следующее.

Каждая частица материи должна пониматься как сад, наполненный растениями, или как пруд, полный рыбы. Однако каждая ветвь растения, каждый член тела животного, каждая капля его жидкостей тоже представляет собой точно такой же сад и точно такой же пpyд[273].

Интересно, что сходство этих строк с отрывком из «Аватамсака-сутры», приведенным выше, объясняется прямым влиянием идей буддизма на Лейбница. Джозеф Нидэм утверждал[274], что Лейбниц был хорошо знаком с китайской философией и культурой благодаря переводам, которые он получал от монахов-иезуитов, и мог вдохновляться идеями неоконфуцианства, представленными в сочинениях Чжу Си, с которыми ему удалось ознакомиться. Один из источников учения неоконфуцианства — буддизм Махаяны, особенно школы Аватамсака (кит. Хуаянь). Нидэм, в частности, упоминает в связи с монадами Лейбница притчу о жемчужной сети Индры.

Более тщательное сопоставление представлений Лейбница об «отношениях отражения» между монадами с понятием взаимопроникновения в Махаяне обнаруживает, что эти два понятия сильно отличаются друг от друга, а буддийское понимание материи гораздо ближе по духу к современной физике, чем теория Лейбница. Видимо, основное различие между «Монадологией» и буддийской философией состоит в том, что монады Лейбница — фундаментальные субстанции, рассматривающиеся как окончательные составляющие материи. Лейбниц начинает «Монадологию» так: «Монады, о которых мы будем сейчас говорить, есть не что иное, как простейшие субстанции, входящие в состав сложных объектов; простые, что означает: не имеющие частей… Все эти монады представляют собой истинные атомы природы и, в некотором смысле, элементы всех вещей»[275]. Такой «фундаменталистский» подход противоречит философии бутстрапа и учению Махаяны, которые отрицают существование фундаментальных сущностей или субстанций. Образ мышления Лейбница накладывает отпечаток и на его взгляды на природу сил, воспринимаемых им в качестве законов, заложенных в природу «божественным указанием», и коренным образом отличающихся от самой материи. «Силы и активность, — пишет Лейбниц, — не могут быть только состояниями такой пассивной вещи, как материя»[276]. Это положение тоже противоречит современной физике и восточному мистицизму.

Основное отличие монад от адронного бутстрапа заключается в том, что они не способны взаимодействовать друг с другом: у них «нет окон», как говорит Лейбниц, и поэтому они зеркально отражают друг друга. А в адронном бутстрапе, как и в Махаяне, основной акцент делается на взаимодействие или «взаимопроникновение» всех частиц. Принципы мировоззрения как бутстрапа, так и Махаяны предполагают, что все объекты должны рассматриваться только в «пространственно-временных» категориях, т. е. в качестве событий, взаимопроникновение которых может быть осознано, только если мы признаем, что пространство и время тоже проникают друг в друга.

Бутстрап-теория адронов далека от завершения, и сложности, связанные с ее формулировкой, значительны. Но физики применяют понятие самосогласованности не только для описания сильно взаимодействующих частиц. Такое развитие теории должно повлечь выход за пределы нынешнего контекста S-матрицы, которая и была сформулирована специально для рассмотрения сильных взаимодействий. Необходим более общий, универсальный подход, в рамках которого некоторые понятия, сегодня принимаемые без объяснений, должны будут подвергнуться обработке бутстрапом, или стать «пришнурованными» друг к другу, т. е. производными от всеобщего принципа самосогласованности. Согласно Джеффри Чу, этот процесс переосмысления может затронуть и наши представления о макроскопическом пространстве-времени, а может, даже человеческом сознании.

Доведенная до своего логического завершения, гипотеза бутстрапа предусматривает, что сознание, наряду с остальными аспектами природы, станет необходимой частью универсальной самосогласованности целого[277].

Этот подход также гармонирует со взглядами восточных мистиков, которые всегда рассматривали сознание как неотъемлемую часть Вселенной. По восточным представлениям, люди, как и остальные формы жизни, — части неделимого органического целого. Наличие у них интеллекта подразумевает, что целое тоже обладает интеллектом. Человеческие существа — живые свидетельства космического интеллекта. Через них Вселенная постоянно подтверждает способность рождать формы, с помощью которых она осознаёт себя.

В современной физике вопрос о роли сознания возник в связи с наблюдением атомных явлений. Квантовая теория показала, что они могут восприниматься только как звенья в цепи процессов, конец которой находится внутри сознания наблюдателя. Юджин Вигнер заявляет: «Невозможно последовательно сформулировать законы (квантовой теории), не принимая в расчет сознание»[278]. Практическая формулировка квантовой теории, используемая учеными в их работе, не содержит прямых указаний на роль сознания. Но Вигнер и некоторые другие физики утверждают, что со временем в теории, описывающие строение материи, придется ввести открытое описание функции человеческого сознания.

Такое развитие событий открыло бы широкие перспективы для непосредственного взаимообогащения между восточным мистицизмом и современной физикой. Отправной точкой для любой восточной мистической традиции становится постижение природы собственного сознания и его связей с остальным миром. На протяжении столетий восточные мистики изучали свойства разных состояний сознания, и выводы, к которым они пришли, часто заметно отличаются от западных представлений. Если физики действительно хотят включить природу человеческого сознания в орбиту своих исследований, то знакомство с достижениями восточной философии могло бы обеспечить их новыми воодушевляющими гипотезами.

Расширение сферы применения идей адронного бутстрапа, предусматривающее возможность «пришнуровать» друг к другу пространственно-временной континуум и человеческое сознание, открывает беспрецедентные перспективы для развития человеческого познания, которое может выйти за принятые рамки научного мировосприятия.

Такой шаг в будущем окажет на развитие науки гораздо более сильное воздействие, чем все концепции, входящие в адронный бутстрап; нам придется иметь дело с трудной для понимания концепцией наблюдения и, возможно, с понятием сознания. Наши теперешние трудности с адронным бутстрапом могут стать лишь предвестниками совершенно новой формы интеллектуальной деятельности человека, которая не только окажется за пределами физики, но утратит вообще все признаки «научности»[279].

Куда же ведет нас идея бутстрапа? Точно этого не знает никто, но раздумья о ее судьбе очень захватывающи. Мы можем представить себе сеть будущих теорий, охватывающих всё большее число явлений природы со всё возрастающей точностью, которая будет содержать всё меньше необъясненных понятий и становиться всё более цельной за счет согласованного внутреннего взаимодействия ее частей. Однажды будет достигнута точка, где необъясненным элементом этой сети теорий окажется сам научный контекст. Далее теория не будет более способна выразить результаты словами или рациональными понятиями и, таким образом, выйдет за пределы науки. Вместо бутстрапной теории природы она превратится в бутстрапное видение природы, выходящее за пределы границ мысли и языка и ведущее из науки в мир ачинтьи, мир, недоступный мысли. Знание, содержащееся в таком видении, будет полным, но его невозможно будет выразить словами. Оно станет тем знанием, которое подразумевал Лао-цзы более 2000 лет назад.

Тот, кто знает, не говорит. Тот, кто говорит, не знает[280].

Эпилог

Восточные религиозно-философские системы ставят основной целью достижение непреходящего мистического знания о мире, лежащего за пределами сознания и не поддающегося словесному выражению. Отношение такого типа знания к современной физике — один из его многих аспектов, который, как и все остальные, не может быть адекватно описан словами и доступен только для непосредственного интуитивного восприятия. Я стремился не столько продемонстрировать свой подход к этим проблемам, сколько дать читателю возможность самим испытать мой опыт, который остается для меня постоянным источником энергии и вдохновения. Я считаю, что основные теории и модели современной физики помогают нам воспринимать мир как внутренне согласованный и гармонирующий с представлениями восточных мистиков.

Тем, кому знакомо это ощущение гармонии, не нужно доказывать возможность параллелей между мировоззрениями физиков и мистиков. Интереснее не то, существуют ли эти параллели, а то, почему они существуют и какие выводы следуют из этого.

Люди использовали много путей постижения таинства жизни. Это не только методы физиков и мистиков, но и многие другие: пути поэтов, детей, клоунов, шаманов и т. д. Благодаря этому созданы разные картины мира, как вербальные, так и невербальные, уделяющие преимущественное внимание определенным аспектам мироздания. Все эти пути имеют свое значение и свою ценность в рамках контекста, в котором они были созданы. Но это только описания, или модели действительности, потому они отчасти ограничены. Ни одна из них не дает полную картину окружающего мира.

Механистическое мировоззрение классической физики полезно при описания явлений повседневной жизни. Поэтому оно столь успешно в технике. Но для описания физических явлений субатомного мира оно уже не годится. Механистическому взгляду на мир во всем противоположно мировоззрение мистиков, важнейшая особенность которого может быть выражена словом «органическое»: оно рассматривает все события во Вселенной как неотделимые части неразрывного гармонического целого. Мистическое мировоззрение опирается на медитативные состояния сознания. Описывая мироздание, мистики используют понятия, рожденные в рамках опыта необычных медитативных переживаний, которые в целом не подходят для научного описания макроскопических явлений. Органическое мировосприятие не может помочь ни в создании механизмов, ни в решении технических проблем нашего перенаселенного мира.

Но в повседневной жизни оба этих подхода самоценны и полезны. Один — в области науки и техники, другой — в достижении наполненной и сбалансированной духовной жизни. Но стоит нам выйти за пределы повседневного окружения, как все механистические концепции становятся неприменимыми, и нам приходится заменять их органическими идеями, очень близкими по духу и содержанию к мистическим учениям Востока. Таков опыт современного этапа развития физики, который я исследую в этой книге. В XX в. обнаружилось, что концепции органического мировосприятия, представляющие небольшую ценность для науки и техники в мире человеческих измерений, чрезвычайно полезны на атомном и субатомном уровнях. Такие взгляды представляются более фундаментальными, чем механистические законы классической физики, и могут быть выведены из законов квантовой теории, но не наоборот. Возможно, отчасти и поэтому мы усматриваем сходство в мировоззрении современной физики и восточного мистицизма. И то и другое — порождения глубокого проникновения в суть вещей: в глубины материи в физике и в глубины сознания в мистицизме, — при котором под обманчивой механистической видимостью повседневной жизни проступают черты принципиально иной действительности.

Параллели между концепциями физиков и мистиков становятся еще более очевидными, когда мы вспоминаем о других чертах, роднящих эти две области человеческого знания, несмотря на разницу в подходах. Их методы познания одинаково эмпиричны. Физики получают знания в рамках экспериментов, мистики — при помощи медитаций. И то и другое представляет собой наблюдение, и в обоих случаях оно признается единственным источником знания. Конечно, объекты различны. Взгляд мистика обращен внутрь его самого, он исследует разные уровни сознания, одним из которых является его тело как физическое воплощение разума. Многие восточные традиции уделяют большое внимание овладению определенными телесными ощущениями, видя в них ключ к мистическому восприятию мира. Когда мы здоровы, мы не ощущаем раздельности разных частей тела и воспринимаем его как единое целое; такое осознание рождает ощущение благополучия и счастья. А мистик осознает космос в целом, воспринимая его как продление своей телесной оболочки.

Просветленный Будда (Самьяксамбудда)… в ком все духовные и физические способности доведены до Совершенства, до зрелости, до состояния совершенной гармонии, чье сознание объемлет бесконечность Вселенной. Его нельзя больше отождествлять с рамками его индивидуальной личности, его индивидуальным характером и существованием; о нем по праву говорят, что «нет ничего, чем можно было бы его измерить, нет слов, чтобы описать его»[281].

В отличие от мистика, физик начинает исследование фундаментальной природы вещей с изучения материального мира. Проникая во всё более глубокие слои материи, он убеждается в принципиальном единстве всех вещей и событий. Ученый узнает, что он сам, вместе со своим сознанием, тоже неотъемлемая часть этого единства. И физик, и мистик приходят к одному выводу. Правда, один исходит из явлений внутреннего мира, другой — из явлений мира внешнего. Близость этих двух подходов подтверждается известной индуистской мудростью, которая утверждает, что Брахман, т. е. внешняя реальность, тождественен Атману, т. е. реальности внутренней.

Еще одно сходство между мышлением физика и мистика состоит в том, что они ведут свои наблюдения в мире, недоступном обычному человеческому восприятию. В современной физике это мир атомов и субатомных частиц, в мистицизме — измененные состояния сознания, которые выходят за пределы чувственных ощущений. Мистики часто упоминают о своем восприятии более высоких измерений, при котором впечатления, поступающие из разных центров сознания, сливаются в одно целое. Нечто подобное существует и в современной физике, где язык математических формул, описывающих «пространственно-временную» четырехмерную реальность, объединяет понятия и факты, которые в обычном, трехмерном мире традиционно относятся к различным областям. В обеих областях такая многомерная картина выходит за пределы чувственного восприятия и поэтому не может быть описана обычным языком.

Как мы убедились, пути познания и современного физика, и восточного мистика, которые на первый взгляд представляются не связанными, на деле обнаруживают немало общего. Неудивительно, что в их описаниях мироздания есть удивительные параллели. Как только мы признаем их существование, сразу встает вопрос о том, что это значит. Можно ли утверждать, что современная наука со всеми сложными приборами всего лишь вновь открывает те истины, которые восточным мыслителям известны уже тысячи лет? Должны ли ученые отказаться от научного метода и приступить к занятиям медитацией? Или наука и мистицизм могут оказать друг на друга какое-то влияние, может быть даже в рамках синтеза?

Думаю, на все эти вопросы нужно ответить отрицательно. Наука и мистицизм остаются для меня двумя взаимодополняющими сторонами человеческого разума: рациональной и интуитивной. Современный физик воспринимает мир путем крайней специализации рационального мышления, а мистик — крайней специализации мышления интуитивного. Эти два подхода отличаются друг от друга принципиально, что предопределяет разницу в их взглядах на физический мир. Но для них характерна комплементарность, или дополнительность. Один подход не может быть заменен другим, ни один из них не может быть сведен к другому, но оба они необходимы для более полного понимания мироустройства. Перефразируя древнее китайское изречение, можно сказать, что мистики понимают корни Дао, но не его ветви, а ученые понимают ветви Дао, но не его корни. Наука не нуждается в мистицизме, а мистицизм не нуждается в науке. Людям необходимо и то и другое. Мистическое восприятие позволяет глубоко понять суть вещей, наука необходима в современной жизни. Таким образом, лучшим для нас был бы не их синтез, а динамическое взаимодействие между мистической интуицией и научным анализом.

Пока мы не достигли этой стадии. Сейчас в наших ценностных ориентирах преобладает ян — рациональные, мужественные и агрессивные настроения. Типичный пример ориентации на ян — сами ученые. Хотя на основе теорий физики возникает мировосприятие, которое во многом похоже на мистическое, немногие ученые обращают на это внимание. В мистицизме познание не может быть отделено от образа жизни, в котором оно воплощается. Стать обладателем мистического знания — значит преобразиться. Можно даже говорить, что познание и есть преображение. Научное знание зачастую остается абстрактным и теоретическим. Поэтому большинство современных физиков не делают очевидных выводов, которые вытекают из их теорий и затрагивают философию, культуру и духовную жизнь человечества. Многие остаются сторонниками общественного устройства, основанного на механистическом, фрагментарном мировоззрении, не признавая, что наука требует нового подхода к рассмотрению явлений, основанного на осознании всеобъемлющего единства Вселенной, включая не только явления природы, но и человека. Я уверен, что мировоззрение, складывающееся на основе теорий современной физики, несовместимо с нынешним устройством общества, лишенного той гармоничной взаимосвязанности, которая характерна для природы. Для перехода к динамическому равновесию нужно изменить социально-экономическое устройство общества и произвести культурную революцию. От этого может зависеть выживание нашей цивилизации. Оно зависит от того, сможем ли мы усвоить некоторые принципы восточного мистицизма, воплощенные в понятии инь, научиться воспринимать мир в его целостности и жить с ним в гармонии.

Еще раз к вопросу о новой физике: послесловие ко второму изданию

Со времени первой публикации «Дао физики» в различных областях субатомной физики был достигнут существенный прогресс. Новые открытия не только не опровергли ни одной из выявленных параллелей с восточным мистицизмом, но и укрепили их. Хочу перечислить некоторые наиболее важные достижения в области атомной и субатомной физики до лета 1982 г.

Одна из самых очевидных параллелей с восточным мистицизмом — осознание взаимосвязанности составных частей материи с фундаментальными явлениями, в которых они участвуют, и необходимости рассматривать их не как отдельные сущности, а как неотъемлемые части единого целого. Важность понимания основополагающей «квантовой взаимосвязанности», о которой я подробно рассказывал в главе 10, неоднократно отмечалась Нильсом Бором и Вернером Гейзенбергом в квантовой теории. Но к концу 1970-х это понятие снова привлекло к себе повышенное внимание ученых, осознавших, что взаимосвязанность явлений Вселенной оказалась гораздо теснее, чем предполагалось ранее. Концепция взаимосвязанности не только усиливает сходство взглядов мистиков и физиков, но и позволяет провести интригующие параллели между субатомной физикой, психологией Юнга и даже, возможно, парапсихологией. Эта концепция по-новому оценивает фундаментальную роль вероятностей в квантовой физике.

В классической физике понятие вероятности используется, когда неизвестны детали процесса или реакции. Так, играя в кости, мы могли бы предсказать результат броска, если бы имели информацию обо всех механических условиях, в которых он совершается: материал, из которого изготовлена кость, характер поверхности, на которую она падает, и т. д. Все эти показатели называются локальными переменными: они принадлежат предметам, участвующим в процессе. В субатомной физике локальные переменные представляют собой связи между пространственно удаленными друг от друга событиями, реализующиеся посредством сигналов — частиц или их последовательностей, — которые подчиняются законам пространственного удаления. Например, ни один сигнал не может быть передан быстрее скорости света. Но в 1970-е было обнаружено, что за пределами локальных связей существуют другие, нелокальные, которые устанавливаются мгновенно и не могут быть предсказаны, во всяком случае с помощью точного языка математики.

Некоторые физики рассматривают нелокальные связи как суть квантовой действительности. В квантовой теории не всегда точно указывается причина того или иного явления. Например, переход электрона с одной атомной орбиты на другую или распад субатомной частицы могут происходить спонтанно, без определенной причины. Не всегда мы способны заранее предсказать, когда и как произойдет такое событие; мы способны только оценить его вероятность. Это не значит, что атомные явления протекают произвольно; это значит только то, что они не вызваны локальными причинами. Поведение любой части целого определяется ее нелокальными связями с последним, а поскольку о них мы не имеем точного представления, приходится заменять узкие классические понятия причины и следствия более широкой концепцией статистической причинности. Законы атомной физики имеют природу статистических закономерностей, согласно которым вероятность отдельных атомных явлений определяется общей динамикой системы. В классической физике свойства и поведение целого определяются свойствами и поведением его частей, в физике квантовой всё наоборот: поведение частей определяется целым.

Вероятности используются в классической и квантовой физике практически из одинаковых соображений. В обоих случаях мы имеем дело со «скрытыми» переменными, которые нам неизвестны, и неведение мешает нам делать четкие предсказания. Но между двумя этими областями физики есть и существенная разница. Если в классической физике скрытые параметры являются локальными механизмами, то в квантовой физике они нелокальны. Это мгновенные связи со Вселенной как единым целым. В повседневной, макроскопической действительности нелокальные связи играют незначительную роль. Мы можем говорить о самостоятельных объектах и формулировать законы, описывающие их поведение в понятиях определенностей. Но при переходе в мир более малых измерений нелокальные связи становятся сильнее, определенности уступают место вероятностям, и отделить часть Вселенной от целого становится всё труднее.

Сам Эйнштейн не мог признать существование нелокальных связей и вытекающее из этого факта фундаментальное значение вероятности. Именно этой проблеме был посвящен его вошедший в историю науки спор с Бором в 1920-е, когда Эйнштейн не согласился с тем, как Бор интерпретирует квантовую теорию, при помощи знаменитого афоризма: «Бог не играет в кости»[282]. В результате Эйнштейну пришлось признать, что квантовая теория в трактовке Бора и Гейзенберга последовательна и научна, но он остался убежден в том, что рано или поздно науке удастся найти детерминистское описание всех доселе необъяснимых явлений с помощью локальных скрытых параметров.

Суть различия во взглядах Бора и Эйнштейна состояла в непоколебимой вере последнего во внешнюю реальность, состоящую из независимых, пространственно удаленных друг от друга элементов. Пытаясь доказать непоследовательность интерпретации Бором квантовой теории, Эйнштейн поставил мысленный эксперимент, который получил известность под названием эксперимента Эйнштейна — Подольского — Розена (ЭПР)[283]. 30 лет спустя Джон Белл[284] построил теорему, опирающуюся на этот эксперимент, которая доказывает, что существование локальных скрытых параметров не согласуется с вероятностными предсказаниями квантовой теории[285]. Теорема Белла нанесла сокрушительное поражение Эйнштейну, доказав, что понимание реальности как структуры, которая состоит из отдельных частей, соединенных локальными связями, несовместимо с идеями квантовой теории.

Эксперимент ЭПР неоднократно становился предметом дискуссий и анализа в связи с проблемами интерпретации квантовой теории: это отличный пример, демонстрирующий различия между понятиями классической и квантовой физики[286]. Нам достаточно ограничиться упрощенной версией этого эксперимента, в которой участвуют два вращающихся электрона и которая основана на рассуждениях Дэвида Бома[287]. Чтобы уловить смысл ситуации, необходимо познакомиться с некоторыми свойствами электронного спина, или вращения электрона. Уподобление крутящемуся теннисному мячу не вполне подходит для описания субатомной частицы. Спин частицы представляет собой ее вращение вокруг своей оси, но, как всегда бывает в субатомной физике, это классическое понятие ограничено. В случае с электроном множество характеристик спина сводится к двум значениям: количество вращения остается постоянным, но относительно оси электрон может вращаться в двух направлениях — по часовой стрелке и против нее (или, как говорят физики, «вверх» и «вниз»).