И Степан Петрович опустил дуло, выстрелил бичу по ногам. Длинный сноп огня на мгновение выскочил из дула. Потому что стрелял Степан Петрович допотопным черным порохом, из старых запасов, а громыхнуло так, как может громыхнуть в узкой лощинке, да еще в промытом воздухе, после дождя. Ударом картечи бича развернуло, отбросило от тропинки. На какое-то мгновение он припал на раненые ноги, почти сел, но тут же вскочил и пошел на Степана Петровича. При этом бич не издал ни звука, и походка его ни капельки не изменилась.
— Стой! — на этот раз орали оба.
Бич шагал, как будто заведенный.
И тогда Степан Петрович выстрелил из второго ствола, с расстояния меньше трех метров. Громыхнуло чуть менее страшно, потому что во втором-то стволе была пуля. Центрированная пуля весом 9 граммов, на крупного зверя, и сразу за выстрелом раздался странный скрипящий звук, который невозможно описать, — звук пули, разносящей череп. Бич полетел на землю, трепыхаясь, как тряпичная кукла, и дальше всего у него была закинута голова, потому что пуля ударила над переносицей и снесла все, что находится выше.
Эхо замирало за стволами, а тучи вроде чуть-чуть разошлись, и даже стало чуть-чуть светлее.
— Лихо вы его! — бросил дядя Костя, сунул револьвер в кобуру… И тут же выхватил обратно, руки бича шарили по траве, ноги мерно двигались, как будто он куда-то шел.
— Кто кого лихо!
Голос у Степана Петровича стал вдруг низким и хриплым, совсем не такой, как обычно. А бич продолжал странно двигаться — бесцельно, непонятно, неприятно.
Дядя Костя подходил к лежачему, и надо было видеть, как он шел: классическая поза, сторожкость в каждом движении, наготове оружие… Ноги бича стали дергаться как-то еще более странно, вроде в стороны, да еще стали мелко вздрагивать. Дядя Костя подошел вплотную, взглянул…
— Степан Петрович, подойди…
Голос у дяди Кости тоже изменился и стал странным.
Дяди, конечно, не знали, что все это время дети стояли, а когда пошла стрельба — присели в траву за кустами, метрах в двадцати — двадцати-пяти от того места, где упал бич. Они все видели и, естественно, очень хорошо слышали все разговоры убийц.
— Никто все равно не поверит… — сипло сказал Степан Петрович. — Хоть это предъяви, а не поверят.
И он вяло ткнул рукой в лежащее на земле тело.
— А как я обо всем начальству доложу? — Голос дяди Кости стал даже не странный, а жалобный. — Всегда думал, что так не бывает…
— А я и сейчас думаю, что так не бывает; себе не верю, Константин, глазам своим…
— Верь не верь…
— То-то и оно. Вот те и бич!
— Слушай, а куры ему зачем?
— Непонятно…
— Тут все непонятно. А смеяться над нами будут…
— Будут. Тут к бабке не надо ходить… Даже когда поверят.
Степан Петрович закурил; получилось у него с третьего раза, и он даже весело хмыкнул, глядя на трясущиеся руки.
— Что, после медведя не бывало? — усмехнулся дядя Костя.
— Не бывало… А вот знаешь, Константин, я когда молодой был, у нас в колхозе было как-то: овинный ходил. Хочешь верь, хочешь нет, а вот ходил, одного даже за руку схватил. Видно было, что когти, и знали все, что подрать больше некому, а думаешь, поверили ему?
Дядя Костя молча помотал головой.
— То-то…
Взрослые еще помолчали несколько секунд, и даже дети видели — они и хотят что-то сказать, и боятся.
— В общем так, — заговорил дядя Костя, набрав воздуха полный рот, словно собирался прыгать в воду. — Я так думаю: этой штуки вообще быть не должно… Ни к чему, да и знаешь, Петрович, ведь засмеют… Всю жизнь так и проходим: «Это которые покойника второй раз застрелили!», «А расскажи, Петрович, как ты с зомби воевал!».
Эти слова, как бы сказанные кем-то, дядя Костя смешно выделил голосом, а Степан Петрович энергично кивал.
— В воду его… — прохрипел Степан Петрович наконец.
— Если не всплывет…
— Камнями!
— Да ты дослушай! Вон на берегу сарай для лодок, и там я днем видел топор… Уловил?
— Ага! Тогда давай… это… отнесем?
— Так прямо, руками?!
Дядя Костя содрогнулся от брезгливости.
— Ишь, затрепетал! — добродушно усмехнулся Степан Петрович. — Давай схожу, мешков принесу, если боишься голыми руками.
— Не боюсь, а вот… сам видишь.
Степан Петрович пожал плечами, пошел к знакомому ребятам сараю, скоро принес топор и несколько мешков. Пока его не было, дядя Костя отошел от того, что лежало. А инициатива, как видно, переходила к Степану Петровичу, и именно он взял топор.
Лезвие шло в то, лежащее, даже не как в полено, а скорее как в гнилой пень: легко шло, и почти не было звука. Топор опустился несколько раз, и Степан Петрович стал кидать в мешок какие-то бьющиеся, извивающиеся куски серо-коричневого цвета. Дядя Костя глянул, и схватился за живот руками.
— Не здесь! Давай в воду трави!
Дядя Костя согласно кивнул, побежал на берег Енисея. Туда же направился и Степан Петрович с шевелящимся мешком на спине.
Уж кто-кто, а дети превосходно знали, сколько нужно времени пройти по этой тропинке на берег и обратно. И не были бы они дети предприимчивой Дарьи, если бы не сбегали к останкам. Лежало там, правда, немного: какие-то страшно сухие ошметки, происхождение которых дети и не пытались угадать, что-то вроде шланга, но тоже сухого, сморщенного; обрывки такого же цвета ткани, изрубленной и смятой топором, — значит, разрубаемый был все-таки одет.
Но самое сильное впечатление оказала на детей ступня ноги. Одна нога лежала почти не порубленной, а вот другую Степан Петрович аккуратно разрубил в трех местах, и каждая часть сама по себе судорожно сокращалась, дергалась, как будто пыталась ползти. И непонятно, что было страшнее — пальцы ноги, которые как будто пытаются пощекотать ступню, или перерубленная сухая мышца, которая ритмично сокращается, дрожит на сухожилии и все никак не остановится.
Это зрелище преследовало детей еще много лет спустя и приходило к ним во снах, трудно сказать, к кому чаще.
Ни крови, ни любой другой жидкости, без которой не обходится разделка трупа, не было на траве. Все было страшно сухое, неживое, и в то же время это, безусловно, были части человеческого тела. Легко было понять, что части тела того самого бича.
Вернулись дяди, прошли в двух шагах от места, где, затаившись, сидели дети. У дяди Кости глаза красные, но в этот раз взвалили мешки уже двое.
— Легкий какой…
— Может, он уже тыщу лет лежал, за столько времени высохнешь тут, — философски заметил Степан Петрович.
Дети были умные и хитрые, и они снова пропустили дядей мимо себя. Дяди прошли без топора и мешков и говорили между собой про то, как скажут в садоводстве: что вот, стреляли в бича, потом еще долго гнались, а он снова непонятно как ушел.
Дети выждали несколько минут и побежали домой, сделав крюк. Было уже совсем темно, а садоводство с энтузиазмом слушало дядю Костю со Степаном Петровичем, и никто не заметил, куда пропали и как вернулись домой дети.
С тех пор Миша и Катя очень выросли. Мише теперь четырнадцать лет, а Кате так вообще шестнадцать; она кончает школу и собирается в торговый техникум. Происшедшее с ними дети, конечно же, никак не забыли, и непонятные обстоятельства дела сильно раздражают их… особенно Катю. Ведь Катя — серьезная девушка, мамина помощница и совсем не дурочка, верящая в привидения. Катя и рассказала мне эту часть истории, когда мы познакомились у ее дачных знакомых, и я на ее глазах стал расспрашивать людей — не сталкивались ли они с какими-то необычными ситуациями? Всплыл вопрос, зачем мне это надо. Ах, для книжки! И одни стали плеваться, а другие вспоминали разные любопытные случаи.
Вот Катя и воспользовалась случаем, чтобы получить подтверждение из уст солидного дяденьки, профессора, что ее приключение вполне можно объяснить совершенно материалистически, и никак не могли они с Мишей видеть покойника, мумию, да еще покойника, который бы самостоятельно ходил и носил Горшкам еду и конфеты. Было очень заметно, что ей страшновато жить на свете, где возможны такие вещи, но утешить ее я оказался не в силах.
Да! Ее мама Даша до сих пор одна, хотя и сделала еще одну ступеньку в карьере — теперь она самостоятельно покупает в Польше и привозит в Красноярск шубы.
Дело в том, что кое-что о мумифицированных трупах в этом районе я уже слышал довольно давно…
В 1937 году лесничий Караульного лесничества, уже знакомый нам Горчаковский, шел из Красноярска в свое лесничество.
Эта местность была несравненно более дикой, чем теперь, и отдельные дачи стояли далеко друг от друга. Иметь здесь дачу было сложно еще и потому, что общественный транспорт сюда не ходил, нужно было иметь право распоряжаться ведомственным. Некоторые жители города могли себе это позволить, например, начальник местного НКВД некий Потапов. Дача Потапова и сегодня хорошо видна — двухэтажный, хорошо заметный издалека дом под крытой железом, полыхающей на солнце крышей.
Горчаковский шел, естественно, пешком: ведь лесничий в сталинском СССР стоял на неизмеримо более низкой общественной ступеньке, чем генерал-майор НКВД, и личного транспорта лесничему не полагалось. Невелика персона, походит и так. Подходя к устью Крутенькой, Горчаковский услышал выстрелы в стороне от дороги. Пробравшись сквозь кусты, он опять услышал сдавленный крик, выстрелы и увидел, как на склоне горы Крутенькой суетятся несколько человек в форме войск НКВД. Одни энкавэдэшники тащили неподвижное тело, швыряли его в разверстую яму, другие, в свою очередь, волокли кого-то к другой яме на склоне горы. Чекисты сбросили человека в яму; яма оказалась неглубокой, и свалившийся в нее с трудом, но поднялся и стал виден по пояс. Тогда генерал-майор Потапов встал из-за стола, поставленного под черемухой, чекисты отбежали в сторону, и Потапов стал стрелять из пистолета. Человек упал; из ямы доносился болезненный, сдавленный крик. Один из чекистов подбежал к могиле, заглянул в нее и что-то прокричал, стараясь заглушить крик из ямы. Тогда Потапов подошел к могиле и выстрелил в нее еще два раза. Он тоже что-то сказал своим людям, и чекисты стали угодливо смеяться начальнику.
Горчаковский, конечно, сразу понял, чем для него чревато оказаться свидетелем расстрелов, и быстро и тихо ушел. Он никому, даже самым близким, не рассказывал об этом до конца 1970-х годов. А тогда, уже совсем в другой обстановке, рассказал об этом нескольким людям… В том числе и автору сих строк.
То, что Горчаковский не солгал, доказывается многими свидетельствами, в том числе и показаниями тех, кто организовывал для генерала привычное развлечение. Некоторые гэбульники на старости лет распустили языки, и мы теперь знаем любопытнейшие подробности. Например, что генерал-майор Потапов на даче вовсе не доделывал какие-то важные дела… Просто он был очень ответственный и в то же время очень увлеченный своей работой человек. Ну не мог он без любимого дела даже на отдыхе! И потому в день воскресный привозили к генералу на дачу приговоренных.
Как рассказывают, принимал генерал радушно, сажал за стол, кормил и вел с обреченными долгие беседы. Нигде, говорил, в другом месте не могу найти таких умных людей, как в тюрьме! А потом он разряжал свой ТТ и наслаждался трепетом, яростью умирающего человека. Не очень верю в энергетических вампиров, но, говорят, они специально вызывают у жертвы эмоции посильнее — иначе не взять им энергию у донора. Генерал, во всяком случае, делал все вполне правильно, по совершенно вампирской логике.
Охрана привозила, генерал стрелял, охрана же готовила ямы по числу привезенных и потом их и закапывала. Тоже понять можно — закапывать глубоко им лень было. Так что скелеты со скрученными проволокой руками нашли совсем неглубоко, где-то за полметра от поверхности. В конце 1980-х годов красноярский «Мемориал» провел раскопки на склонах Крутенькой. Как раз там, где рассказывал Горчаковский, где показывали доблестные людишки из органов, на небольшой, порядка метра, глубине пошли скелеты или же частично мумифицированные трупы. Хорошо известно, что в сухом, хорошо дренированном песке трупы не всегда разлагаются; бывает, они высыхают, превращаясь в естественные мумии.
Вот чего я очень не хотел бы в этом месте, так это дамских истерик, закатываний глазок, всплескиваний руками (за каковыми действиями стоит, в 90% случаев, сладострастное смакование жестокости). Так что давайте без эмоций. И без моралите — что убивать нехорошо. В конце концов, все описанное здесь — всего-навсего кусок истории СССР и России. Такой же кусок, как и любой другой, не лучше и не хуже всего остального, о чем шла речь в этой главе и пойдет в других главах. Как говорил Джек Лондон, кусок жизни. Такой же кусок, как детский лепет, любовный трепет и прочие милые вещи. Как уютная дачная жизнь Даши и ее детей или других приятных и милых людей.
Итак, приходится признать не очень простой факт: один из частично мумифицированных трупов, погребенных в теле горы Крутенькой, по неизвестной причине обрел способность самостоятельно передвигаться и совершать какие-то действия — например, воровать капусту или сворачивать курам головы.
На мой взгляд, ничуть не проще объяснить стремление покойника делиться с детьми Горшков едой. Да и вообще, интерес к этой самой еде… Ну зачем она ему, скажите на милость?!
Попытаться объяснить эту историю я могу только так: покойник был в последние годы жизни (а может быть, и всю жизнь) не особенно сытым человеком. А кроме того, у него в прежней жизни, до лагеря, были дети — или собственные, или, может быть, племянники, или дети знакомых. Впрочем, нельзя исключить, что просто этот человек хотел опекать, кормить каких-то детей. Стремление к отцовству очень сильно проявляется у сельских жителей, в том числе и у бездетных; а ведь гребли в лагеря и убивали вовсе не одних высоколобых интеллектуалов.
Этим же я могу объяснить и интерес покойника именно к Горшкам, а не к тем же Мише и Кате — детям несравненно более культурным, да и просто сытым и опрятным. По-видимому, отцовские чувства вызывали в нем как раз дети не особенно благополучные и не особенно чистые и сытые.
Впрочем, я готов выслушать и любое другое объяснение происходящего, лишь бы оно позволяло свести воедино все интересующие нас факты.
ГЛАВА 13
ЧУДЕСНАЯ КУКЛА С ВОСТОКА
Эта история произошла в Красноярске всего три года назад: как раз перед самой финансовой катастрофой августа 1998 года. Все герои этой истории живы и здоровы, хотя один из них, новый русский Дмитрий Сергеевич, стал значительно беднее, а его дочка — значительно менее здоровой. Но все имена я, конечно же, переменил.
А началась история с того, что жена Дмитрия Сергеевича сбежала с неким жиголо… В смысле, с молодым человеком, который отплясывал с обеспеченными дамами в дамских клубах, утешал их разными способами — в зависимости от того, насколько внимательно бдил муж и приставленные им стражи. В обмен на внимание дамы обеспечивали мальчику привычный для него уровень жизни и радовали его разными подарками. Чего только не отдаст женщина за искренний интерес и бескорыстное восхищение!
А Елена Алексеевна была дама с собственными средствами, помимо денег мужа, и сумела без особого труда увезти жиголо всерьез и надолго. Так сказать, взяла его на содержание и увезла то ли на французскую Ривьеру, то ли на Канарские острова… В общем, в одно из мест, где отдыхают богатые бездельники.
А у Дмитрия Сергеевича остался от жены ребенок, дочка 5 лет. Жена назвала ее Аурелией, но папа звал девочку Катей… Это было, так сказать, домашнее, неофициальное имя.
Дмитрий Сергеевич женился второй раз, но не могла же его жена сама заниматься ребенком?! Во-первых, это не ее ребенок, и нечего взваливать чужие дела на бедную женщину. Во-вторых, ну не может же жена такого почтенного, такого обеспеченного человека сама заниматься домашним хозяйством! И воспитанием ребенка заниматься ей совершенно незачем.
Так что вторая жена, Валентина Николаевна, ходила беременная, а ребенком занималась гувернантка, Леночка. Друг другу они совершенно не нравились, потому что Леночку вырастили существом активным и с огромной склонностью о ком-то заботиться. А Валентина Николаевна… Валентина Николаевна хотела только одного — быть обеспеченной и ничего решительно не делать. Ну, и спала до часу дня, а потом валялась перед телевизором или слонялась по подружкам.
— Так это же идиллия, Леночка! — сказал я той, когда мы обсуждали эту историю. — Множество баб глотки перегрызут кому угодно: денег сколько угодно, и можно ничего не делать!
— Не дай вам боже, Андрей Михалыч, такой идиллии… Ну посудите сами, вот выходит женщина за большого бизнесмена, как сейчас говорят, за крутого. Для многих это идефикс, сразу куча завистниц, подружки чуть ли не рыдают. Или была она замужем, а муж закрутел… или закрутинел, как лучше сказать, Андрей Михалыч? Вот, закрутинел, стал богачом, и начинается…
Мол, не работай, нечего! Я что, семью не могу содержать?! Я могу… И — я здесь хозяин! Коли прихожу домой — изволь быть туточки…
А зачем, спрашивается, ей здесь быть? Кормить его она не кормит. Муж или приезжает уже сытый, или кормит его прислуга. И кормит тем, что готовит опять же не жена, а прислуга. Он часто и вообще не приходит или приходит… ну вы понимаете… после общения с другими дамами… А что можно сказать? Он за все платит, он хозяин.
И самое главное — чем ей вообще заниматься, этой «счастливице»? Если не работать и своего дела у нее в жизни нет, тогда чем вообще заполнить время?
— Ну-у… Домашним хозяйством? Муж зарабатывает, жена дом ведет…
— В наше время на это столько времени не надо. Полуфабрикаты, услуги, все могут сделать специалисты. На ведение дома нужно раза в три меньше времени, чем в эпоху керосинки…
А кроме того, для кого дом-то вести? Муж проснулся часов в шесть, уехал на работу. Иногда таблетку принял, чтобы быть в силах проснуться, но, уверяю вас, проснулся и уехал. Или там шофер его увез. А в 11, в 12 ночи муж приехал или его привезли. Муж упал и сразу же заснул. Проснулся в шесть… Улавливаете некоторый круг, Андрей Михалыч?
— Вроде улавливаю. Но еще же есть и воскресенья.
— А по воскресеньям он будет просто спать, Андрей Михалыч! Элементарно отсыпаться. К вечеру проспится, примет ванну, оденется, поедет в гости. Иногда с женой — тогда будь добра соответствовать. В смысле, макияж, одежда, пара кило золота.
Зачем делать дом, уютный очаг для такого человека? Он не оценит, уверяю вас. Ему просто не до очага, у него нет на очаг времени и сил. Если даже дать ему очаг, он не будет знать, что с ним делать.
— Ты же сама говоришь, он же сам хочет, чтобы жена не работала…
— А тут вопрос престижа, неужели не понятно? Ну, и пережиток некоторый. В нас же всех до сих пор сидит — как же, обеспеченная семья, женщина, само собой, не работает, делает дом… Голсуорси, Толстой, Марк Твен…
— Прошлый век?
— И прошлый век, и другая культура. Культура, в которой есть ценность дома, семьи… А эти-то откуда? Из домов? Нет, очень редко. Мало у кого в детстве был дом как особое место, где его всегда ждали, любили… Это люди из пятиэтажек, а то и из общежитий. Дом? Это для них такое место, где стоят стулья и кровати. Дом и помещение — это для них одно и то же…
— Ну… тогда можно заниматься детьми. Делать дом, но уже не для мужа, для детей… Это же куча работы!
— А этим тоже занимаются специалисты, и за деньги. Научить ребенка языкам? Пожалуйста! Плати доллары, научат! И в Англию повезут, и в Америку, и в семьях там дети жить будут, и все, что только душеньке угодно.
Поделиться книгой: