Так вот, одного студента — лесного технолога спрашивают:

— Кто убил Марата?

Правильный ответ известен — кровавого убийцу Марата 13 июля 1793 года зарезала дочь и невеста убитых им людей Шарлотта Корде (всем добрым людям я от всей души желаю иметь таких дочерей и невест). Но дипломник то ли совершенно обалдел от всего этого красного сюрреализма, то ли и правда не понял вопроса. И ответил:

— Последнего марата убил лесничий Горчаковский на Караульной даче.

Ответ студента стал своего рода легендой технологического института и обошел всю интеллигенцию Красноярска, тем более что Горчаковского знали, можно сказать, все интеллигентные жители тогдашнего Красноярска.

Но последнего марала — что поделать! — убил именно лесничий Горчаковский, и именно на Караульной даче, тогда месте глухом и безлюдном, где еще водилась крупная дичь. Сегодня-то в Караульном лесничестве и барсука вряд ли удастся отыскать.

Для меня Караульные пещеры — место родное. Во-первых, пещеру Елинева долго копал мой приятель Николай Макаров, а я много раз ездил к нему на раскопки. Во-вторых, у Горчаковского дача стояла почти под Беркутом, и в древние советские времена мы с ним долго обсуждали всякие археологические проблемы. Например, зачем существуют микропластинки? Чтобы вставлять в костяные рукояти, получать нож? Но Горчаковский думает, что еще и для обрезания ногтей. На руках еще можно обкусывать, говорит он… а на ногах?

Люблю русских стариков, родившихся в начале века, воспитанных в патриархальной, чудовищно «отсталой», устаревшей на тысячу лет, но такой уютной, неспешной традиции! Они нетребовательны к удобствам, не способны торопиться, умеют сделать руками почти всякую работу, очень преданы друзьям и семьям. И они привыкли размышлять обо многом — неторопливо, основательно. В их внутренней жизни огромное место отводится всему отвлеченному. Настоящий человек для них — это тот, кто постоянно и много думает о многом.

Британцы говорят: «Это так по-английски!» Может быть, и в их стране когда-нибудь заведутся демократически мыслящие психопаты и объяснят британцам, что так говорить нехорошо и что патриотизм — это последнее прибежище подонка. Но пока Господь хранил Британию, и я их с этим поздравляю. А вот сидеть глухой осенью на даче, потому что не хочется домой в город… Сидеть на даче в конце сентября, поздно ночью топить печку, пить чай и обсуждать, как поступал палеолитический человек — обрезал или все же обгрызал друг другу пальцы на ногах — это так по-русски!

И всем добрым людям нашего рода-племени желаю до скончания веков вести такие разговоры. А кому не нравится — что ж, пусть беседует, от кого делала аборт какая кинозвезда или почем сникерсы и памперсы. Это так по-негритянски! В смысле, в духе антильских негров и других национальных меньшинств, записных борцов за демократию…

Я понимаю всех тех, кто устроил себе дачи в этом месте. Благо, в конце 1970-х советская власть уже не сносила бульдозерами садов. Не в состоянии накормить народ, она перестала мешать людям самим кормить себя и даже поощряла садоводческие товарищества, охотно отводила под них землю. На этом длинном участке земли, протянувшемся вдоль Енисея километров на 12 от Удачного до Минжуля, сейчас все застроено дачами.

Здесь хватает земли и воды, чтобы вырастить урожай, и к тому же удивительно красиво. Позади дач, над красно-рыже-серыми скалами, стоит сосновый лес с грибами, ягодами, мелкими зверьками. Впереди — открытое пространство над Енисеем; в хорошую погоду ярко-белые облака выкатываются из-за сопок, а в плохую клочья и полосы тумана скапливаются в распадках этих сопок, перечеркивая темную зелень лесов. На реке все время видны рыбаки: они ловят хариуза, пуская лодки самосплавом по течению. Даже в жаркий день в ледяных струях Енисея эта рыба ведет себя активно, и редко кто возвращается совсем без добычи.

Енисей достигает здесь ширины порядка трех километров, и вечером, в тишине, слышно и видно, как на том берегу проходит электричка из Красноярска в Дивногорск и мерцают огоньки ползущих по трассе машин.

Вечерами к Енисею выходят влюбленные пары, мамы с детьми, целые семьи. Тут на огромных камнях, которые омывает быстрая вода, особенно хорошо встречать живописные закаты.

Участники событий

Событие, о котором я хочу рассказать, произошло в рядах дач перед речкой Караульной. Среди прочих людей, купивших или построивших там дачи, то ли была, то ли и сегодня остается одна дама с очень обычной судьбой и с обычным именем — Даша. Кем она была до 1991 года, говоря откровенно, не знаю. Знаю точно, что с этого времени стала она торговать на улице, на рынке. Привлекательная внешне, очень неглупая, она легко попала в элиту торговцев и стала продавать не что-нибудь, а шубы. Элита же здесь вот при чем — торговцы работают с процента, и чем дороже покупка-продажа, тем ощутимее этот процент… То ли продать лифчик или колготки, а то ли дело — шубу за несколько тысяч… Если даже процент комиссионных с такой продажи меньше, все равно в деньгах выходит несравненно больше. Дама, о которой я рассказываю, считалась хорошей продавщицей шуб и зарабатывала очень прилично, сделав хорошую карьеру торговки.

Обычно и это обстоятельство, и одиночество Дарьи. Что тут поделать! Это в Англии в 20 лет только 15% женщин — замужем, а в России — все 75%. Зато в 30 лет в России замужем оказывается уже только 35% женщин, а вот в Англии — 85%. Так что и тут все обычно.

Дача в хорошем месте куплена была то ли на сбережения с лучших времен, то ли на отступные от мужа, и в теплое время вся семья старалась жить здесь. Даша и сама с упоением сажала, поливала, пропалывала, удобряла, собирала, солила… И своих детей, Катю, тринадцати лет, и Мишу, одиннадцати, приохотила к этому занятию — чтобы жить все лето не в городе, заниматься землей и по осени складировать в подвале урожай.

Какая такая торговля шубами ведется летом, я не знаю, и насколько необходимо проведывать в городе квартиру, мне тоже трудно судить. Подозреваю, что частые отлучки Даши с дачи вызваны были не только работой, но и ее личной жизнью. В конце концов, многие живут на дачах и каждое утро ездят в Красноярск, а вечером возвращаются обратно. «Заря» от станции Известковая до города идет всего 30 минут. Ну, а Даша обычно уезжала утром или днем, а возвращалась следующим утром. Имеет смысл добавить, что в этот год Даше исполнилось 34 года, и она оставалась очень хороша собой, хотя и сказывалась работа: стала Даша в обращении несколько вульгарна и принялась неизвестно для чего покуривать.

Но факт остается фактом, что оставались дети иногда совсем одни на даче, в обществе разве что трехцветного кота Антипа. Дети вовсе не были против: не допустила бы Даша, чтобы дети не имели наготовленной на три дня вперед пищи, а без мамы они сами решали, когда им вставать… Сама Даша выросла в деревне, и спать после 8 утра казалось ей совершенно безнравственным, а вот дети охотно валялись в постелях.

Кроме того, в тот вечер, когда маму держали в городе срочные дела, дети тоже могли делать, что им заблагорассудится. Сидеть, скажем, на даче у Мити с Колей, местных хулиганов, и слушать их бесконечные байки про совершенные ими бесконечные безобразия. Или даже делать кое-что… Например, когда вбивается гвоздик над окошком какого-нибудь почтенного, положительного человека… Например, Степана Петровича, о котором еще речь впереди и который в прошлом году поймал Кольку в своей клубнике и отхлестал по голому заду крапивой.

Гвоздик вбивается среди белого дня, если никого нет на даче, или же поздно вечером тайком втискивается в щелочку, в любое место, способное держать гвоздик с привязанной к нему леской. На леску нанизывается гаечка, а леска очень длинная, и ее можно натянуть, а можно совсем отпустить. Хулиганы натягивают леску и начинают стучать гаечкой в окно. Стучат и стучат, пока Степан Петрович не вылетает на крыльцо с фонарем:

— Кого несет?!

Тут хулиганы отпускают леску, и она мирно ложится, в темноте совершенно незаметная. Даже если Степан Петрович подойдет к окну вплотную, он вполне может этой лески и не заметить. А когда он уйдет, леску можно опять натянуть и снова стучать по окну, пока Степан Петрович не вылетит на крыльцо второй раз. И так до тех пор, пока хулиганам не надоест мстить ненавистному врагу… или пока Степан Петрович все-таки не найдет эту леску.

Миша и Катя смеялись до упаду, слушая рассказ Кольки и Митьки, но непроизвольно, инстинктивным жестом почесывали попы. Им бы очень не хотелось, чтобы их мама знала даже то, что они слушают такие замечательные истории. А каким местам предстоит расплата, если они перейдут от теории к практике, дети нимало не сомневались. То есть мама была у них добрая, но вот такого она бы уж точно не простила.

Ходили Миша с Катей и к Горшкам… Такая семья, как Горшки, обязательно есть если и не в каждом садоводстве, не в абсолютно всяком многоквартирном доме, то почти во всяком. Глава семейства, Паша Горшок, трудился то разнорабочим, то укладчиком кирпичей, то еще кем-то в том же духе и нигде не задерживался долго. Вроде бы и не ставили ему диагнозов, исключавших возможность учиться, но, с другой стороны, он никогда не делал даже попыток выучиться какой-никакой профессии и вообще был несколько «с приветом», как выражался Степан Петрович, у которого-то уж точно никакого «привета» не было и в помине.

Марина Горшок, которой официально диагностировали «олигофрению легкой степени», исправно рожала детей — на это особого ума, как известно, не требуется. Вот что делать с детьми после того, как они родятся и хоть немного подрастут, Марина не думала нисколько, и дети росли как-то сами. Было их девятеро, от пятнадцати до полутора лет, обоего пола и различных степеней дебильности.

Долго у Горшков выдержать было невозможно из-за дурного запаха, и слишком там много было ругани, грубости и толкотни… Миша с Катей не привыкли к такому. Но там всегда было шумно и весело, и к тому же Миша с Катей, как всякие благонравные дети, очень любили нарушать запреты. Ведь мама запрещала им знаться с Горшками… Значит, необходимо было завести с Горшками знакомство, если не дружбу. Миша и Катя, конечно, не могли подружиться с глупыми дебиловатыми Горшками, но знакомство водили исправно.

Да к тому же в это лето их объединила одна тайна…

Без мамы можно было и не ходить по гостям, а, скажем, шли дети на валуны, окатанные Енисеем, и слушали рассказы другого интересного человека, деда Владимира… Деду Владимиру было под 90, а вот дочка у него — ровесница мамы! Потому что большую часть своей жизни дед Владимир — то есть тогда еще не дед, конечно! — прожил в Русской Маньчжурии, недалеко от города Харбина. Дед хорошо помнил, что в возрасте семи лет слышал разговор двух офицеров… Один из них жалел, что закопали они, отступая, тысячу винтовок и три пулемета на одном из островов Енисея. Мол, пригодятся они, есаул, даже если тащить тяжело. А есаул говорил, что оружия и так хватает, а вот если все-таки вернемся и если новые полки вооружить, тогда клад очень даже пригодится. И заметив, что слушает его внимательно маленький совсем, семилетний Володька, засмеялся этот офицер и сказал, что пусть, мол, Володька мотает на ус, запоминает — во-он на том острове, видишь? Возле во-он того тополя, да? Вон там и зарыты тысяча винтовок и три английских пулемета, прямо как есть в заводской смазке.

С тех пор не видел никогда этих офицеров Володька… Володя, Владимир Васильевич. И много, очень много лет думал он, что никогда не видеть ему Красноярска и вообще не видеть России, и уж тем более не сидеть ему на берегу Енисея — в том самом месте, где когда-то, восемьдесят лет назад, шумел веселый, приятный пикничок, и на этом пикнике вместе с другими веселыми, белозубыми, молодыми… вместе с папой и мамой были и эти два незнакомых колчаковских офицера.

Вот только после многих лет жизни в Харбине, после советских лагерей, после гибели всей первой семьи уже не очень хорошо помнил Владимир Васильевич, о каком именно острове толковали тогда офицеры!

И в 1958 году, когда вышел из лагерей смертельно усталый, харкающий кровью неврастеник на одной ноге, было ему не до давно закопанного оружия. Уже когда ушел туберкулез, когда он научился ходить с палкой на протезе, а не прыгать на двух костылях, когда согрелась душа от второй семьи, от лепета дочки Тамары, тут и стали вспоминаться остров, пулеметы, винтовки… И с тех пор Владимир Васильевич, особенно как выросла дочка и как стал он жить почти безвылазно на даче, едва ли не каждый вечер идет он на Енисей и все пытается угадать, вспомнить… Тот тополь или не тот? Та стрелка острова или не та? Вроде бы и знакомые очертания, а вроде бы и совсем не те, что он тогда видел из-под руки офицера…

Даша этих баек Владимира Васильевича страшно боялась — вдруг времена опять изменятся?! — и старалась отвадить от них детей еще больше, чем от общения с Колькой и Митькой, но детям эти байки страшно нравились. И не только про сами винтовки, а про то, например, как не успел когда-то дед Владимир уйти из своей деревеньки на юг, в те области, где жили только китайцы и куда не шла Красная Армия; как советские танки шли по бегущим колоннам, по месиву из только что еще живых русских людей, как били с танковых башен пулеметы по спасавшимся в зарослях. И еще очень любили слушать ребята, как в шахте советского рудника поймал дед Владимир доносчика, изобличил его и как резали нехорошего человека на части кайлами и лопатами, забрасывали по частям отработанной породой в разных частях шахты. Как передавали из рук в руки лезвие — чтобы все резали стукача, все оказались бы виноваты и никто не мог бы донести безнаказанно.

А после Кольки и Митьки, после деда Володи наступало темное время вечера, и закат превращался из пожара на полнеба в тонкую розовую полосу. Света почти не было, загорались огоньки — и вокруг, в других дачах, и там, вдали за рекой, за мерцающей подвижной равниной Енисея. Наступало время идти домой, подогревать на плитке приготовленное мамой, но и в это время можно было много чем заниматься: например, читать лежа в кровати. Мама этого не запрещала, но и не поощряла… С ее точки зрения, нечего было попусту тратить время! Лег в кровать? И нечего, спи… А тут еще и комары налетают на лампу! Нечего тут!

Правда, в лето 1997 года к детям заходил еще сосед, капитан ГИБДД и УВД, проверял, все ли в порядке у детей. Мама просила его заходить, потому что по дачам прошел слух — мол, слоняются по дачам бичи, воруют все, что только возможно, и вообще они опасны. А дядя Костя из ГИБДД и УВД отличился в марте, когда бичи затеяли снимать провода — хотели их сдать как лом цветных металлов. Дядя Костя тогда применил табельное оружие и, по его собственным словам, «осуществил задержание». Все видели, как дядя Костя — рослый, красивый! — вел этих двух жалких, дрожащих, и когда один из этих жалких кинулся в лес, дядя Костя встал в красивую стойку, выстрелил, и бич повалился с воем, обхватывая руками простреленную у колена ногу… В общем, дядя Костя как раз тот человек, который может уберечь детей от любых опасных неожиданностей, и дети с ним тоже с удовольствием общались. Это дядя Костя общался с ними очень торопливо; убедится, что все в порядке, улыбнется ослепительно и сразу уходит. Может быть, думала Катя, он спешил к своей невероятно красивой жене?

Уже наступил июль, середина лета, стояла жара, и почему-то на этот раз жара сопровождалась особенным оживлением в торговле шубами. Бичи и правда бродили вокруг поселка, угрожая благонамеренным гражданам, и Даша, как ни стеснялась дяди Кости и как ни запахивала халатик при его появлении, не забывала при каждом отъезде сходить попросить, чтобы пришел, проведал, проследил.

Начало событий

Да, бичи бродили вокруг, и очень опасные бичи. Матвеевы, например, ясно видели у себя на огороде какого-то незнакомого тощего мужика, который зачем-то бродил по хозяйскую сторону забора.

— Куда полез! Вот счас ружье принесу! — заорал на него Матвеев, и бич, как водится у этой братии, не ответил ничего, но удалился.

Стоял вечер, уже гас закат, и совершенно непонятно было, куда же может пойти бичуга ночевать?! Вроде бы в окрестностях не было никаких подозрительных домов, сомнительных убежищ и прочих мест, где могли бы поселиться бродяги. Впрочем, кто их знает? Может, они живут прямо в лесу? Может, их ни комары не пугают, ни сырость и роса по утрам? Холодно… А они, может, в ватниках и спят?!

Много толков шло в садах про нравы бичей, особенно после того, как и другие видели бичей поздним вечером. То у Васильевых кто-то по огороду шлялся всю ночь и спер три, да еще и помял три кочана капусты. То у Федоровых кто-то ломился на веранду, а крикнули — исчез!

Добропорядочные граждане, в поте лица выращивающие капусту, обычно очень не любят, когда их капусту кто-то топчет. Обычно в таких случаях почтенные трудящиеся люди заводят собак — если не все, то хотя бы некоторые из садоводов, чтобы в случае чего все могли бы сбежаться на лай.

Но тут оказалось, что то ли бичи завелись необычные, то ли собаки в садах какие-то странные. Скажем, как-то вечером за Граниным шел такой… Гранины только приехали, уже почти ночью, и Гранин сразу побежал за водой на родник. Набрал воды, а за ним и стал топать такой… Незнакомый и тощий. Но что характерно! С Граниным на родник ходила дворовая собачка, Фунтик. И этот негодный Фунтик, до сих пор служивший безотказно, вовсе не стал облаивать появившегося типа, а бросил хозяина и помчался с придушенным воем, влетел, поджав хвост, под кровать и выходить не собирался. И совестили его, и приманивали куриными косточками, и говорили с ним ласково… А Фунтик только поскуливал, колотил хвостом по полу, а выходить не желал.

Тип же так и шел всю дорогу за Граниным, молчал и ни разу не ответил ни на какие его ругательства и вопли. Гранин поставит ведро, сделает шаг в сторону бича — тот останавливается, ждет. Гранин, понятное дело, в темноте к незнакомому близко не подходит, метров с десяти начинает его костерить: мол, ну чего ты за мной тащишься?! Делать тебе нечего?! Надо тебе чего-то?! Так скажи, мол, Христа ради, чего тебе надо от меня?! Чего прицепился?! А бич так ни разу и не произнес ни звука и от Гранина не отставал. Только тот опять возьмет ведро, пойдет дальше, как опять бесшумно шагал за Граниным. Тому и страшно — кто знает, что у того на уме?! Особенно в низинах страшно, уже близко от дач, где совсем темно. Подкрадется вплотную, скотина, и что тогда с ним делать?! По виду здоровый мужик… Бросить ведро и сбежать побыстрее? А как бросишь, если вся семья пить хочет и суп надо варить на завтра?

В общем, натерпелся Гранин, потому что только уже перед самой дачей отцепился от Гранина бич. А Фунтик так и сидел под кроватью всю ночь, только наутро показался.

И хорошо бы только Фунтик! У Сагаевых была собака куда посерьезнее — кавказская овчарка Казбек, и при виде этой собаки даже дядя Костя из ГИБДД и УВД сразу сказал:

— Уважаю…

Потому что Казбек, по всему судя, мог бы задержать не только тех двух бичей, которых задержал дядя Костя, но и самого дядю Костю вместе с бичами. Скажем, Катю с Мишей Казбек признавал и всех детей Горшков тоже. Даже самый младший и самый дебильный Горшок мог таскать Казбека за хвост, садиться на живот лежащему псу, и тот стоически терпел. Но вот однажды некий дяденька решил показать, как он разбирается в собаках, и, забравшись в ограду к Сагаевым, попытался погладить Казбека… Казбек тогда даже не зарычал, не бросился… Только мотнул головой Казбек, щелкнул зубами, и на правой руке у дяденьки сделалось на два пальчика меньше. Я же говорю — серьезный пес этот Казбек, вполне даже под стать дяде Косте.

Так вот, на другой вечер опять начал шататься бич между дачами и стеной леса. Фунтик опять забрался под кровать, а Гранин как ни орал, как ни светил фонарем, а луч только и выхватил тощую мелькнувшую фигуру. На вопли Гранина отозвался Сагаев; привели Казбека, пошли с огромным жутким псом и с фонарем искать бичугу на ведущей в лес дороге.

Казбек был, конечно, не Фунтик и с воем под кровать не спрятался… Но и того, что ждали от него, тоже не сделал. Гранин с Сагаевым ожидали, что страшный пес рванется за бичом, и если тот лишится только пальцев — пусть считает, что отделался неплохо. А Казбек, только обнюхав землю, где отпечатались неясные следы, как-то обиженно и жалко заскулил, и шерсть у него встала дыбом на загривке. Пес отвернулся, словно бы стесняясь того, кто бродил где-то совсем рядом, в темноте, поджал хвост под самое брюхо и прижался к хозяйским ногам. Сагаев с удивлением заметил, что пес весь дрожит крупной дрожью. Животное было в таком состоянии, что пришлось его немедленно увести и еще долго утешать и успокаивать.

Бич, похоже, продолжал идти за Граниным и Сагаевым, но не очень близко. Был явственно слышен звук шагов, временами шелестели трава или кусты, но ни разу идущий не появился в луче фонаря и на фоне гаснущего неба. Раза два мелькнул силуэт — более темный, чем окружающая местность, не задержавшийся ни на секунду, осторожный.

И всю ночь с перерывами продолжалось все то же — осторожные шаги вокруг дачи, собачья истерика Фунтика, молчание в ответ на окрики. Наутро Фунтик, не успев выйти во двор, опять с воем влетел в комнаты — понюхал неясный след, отпечатавшийся в сырой земле луковой грядки.

В эту же ночь Марина Горшок столкнулась с бичом, выйдя под утро в уборную. Уже светало, пели птицы, а возле деревянной будочки вдруг вырос, поднявшись над забором, какой-то очень страшный человек, одетый в развевавшееся рубище. Марина уже прошла больше половины расстояния от дома, но этот человек, появившийся внезапно и бесшумно, так потряс воображение Марины, что она мгновенно с визгом кинулась к дому. За ней никто не побежал, но вроде бы чуть позже человек подошел вплотную к дому, обошел его и исчез неизвестно куда. Соседи визг Марины слышали, но никто и не подумал выйти.

Все садоводство оказалось терроризировано загадочными бичами, на которых не было управы. Даже самые малообеспеченные люди, никогда не боявшиеся взлома («у нас все равно и брать-то нечего»), стали укреплять двери, заменять замки на более надежные и уж, конечно, не шатались по ночам, а, едва гас закат, старались сидеть за запорами.

Трудно сказать, что из дальнейшего было на самом деле, а что вызвано некоторым напряжением и нервозной обстановкой в садоводстве. Рассказывали, что Елена Григорьевна, прожившая в поселке всю жизнь, то есть больше шестидесяти лет, проснулась среди ночи и обнаружила, что кто-то смотрит на нее в окно, прожигая сверкающими, как уголья, глазами. Больше всех рассказывала об этом сама Елена Григорьевна; несколько дней ходила она из дома в дом, рассказывая, как на нее смотрел бич, и возмущаясь: что, мол, вообще делает милиция?! Скоро людей в своих постелях резать будут! Последнее вообще звучало смешно, потому что бич, как только Елена Григорьевна открыла глаза, тут же тихо ушел.

Юра Лифантьев и Оксана Громова тоже пережили потрясение, потому что ушли целоваться на торчащие у воды камни в устье Караульной речки, а когда все же решили вернуться, какая-то молчаливая темная фигура встала на их пути. Ничего плохого бич не делал, даже не сказал ребятам ни слова, но молодые люди как-то очень дружно решили в сторону бича не ходить и переправились вброд через речку, хотя и было уже холодно. И уже перед самой оградой дома Оксаны ребята опять услышали за собой шаги, и хотя бич ничего не говорил, а видели они его очень неясно, оба почему-то сразу опознали в силуэте старого знакомого, от которого недавно убежали.

В результате робкие попытки Юры все-таки уйти к себе домой пресекались Оксаной самым решительным образом. Нечего ему идти мимо ЭТОГО; если Юра уйдет, Оксана с ума сойдет, за него переживая, и к тому же она останется одна на даче… а если ЭТОТ полезет?! Сраженный последним аргументом, Юра остался, и якобы всю ночь кто-то ходил вокруг дачного домика.

Но тут очень трудно сказать, как на самом деле было дело, и не придумали ли ребята всю эту историю, чтобы провести вместе ночь. А даже если что-то и было, то не стали ли они пугать друг друга и преувеличивать опасность, чтобы остаться вместе на даче, но одновременно как бы и не быть в этом виноватыми?

Так же непонятно, насколько этот бич был виновен в удушении нескольких кур Феклы Степановны, или же все-таки кур задушил кто-то другой? Что душил человек, очевидно — у всех птиц головы были попросту свернуты набок. Но кто сказал, что, кроме бича, некому свернуть головы курам? И вообще — бич унес бы тушки с собой, а не бросил кур тут же, в разломанных клетках.

Уж совсем непонятно, с чем имел дело героический дядя Костя из ГИБДД и УВД, столкнувшись с бичом прямо на деревенской улице. Бич стоял себе и стоял, не говоря ни звука и только глядя в сторону милиционера, а тот, что уже ни в какие ворота не лезет, страшно перепугался. То есть он-то сам об этом не говорил, но когда дядя Костя вихрем влетел в домик, там как раз сидели, дожидаясь его приезда из города, трое очень решительных людей. Эти трое как раз и ждали дядю Костю для разговора, как лучше покончить с повадившимся бичом, и они, конечно же, обратили внимание, в каком состоянии ворвался в дом дядя Костя.

— Странный он какой-то… очень тощий, ребра все наружу, и молчит…

Так более чем неопределенно прозвучало объяснение дяди Кости, когда его попросили рассказать, что же случилось.

Еще через день Степан Петрович, заядлый охотник и рыбак, специально просидел всю ночь, держа между колен дробовик 12-го калибра. Только под утро он услышал как будто движение возле веранды, а потом кто-то осторожно стал подниматься по ступенькам. Степан Петрович так же осторожно вышел через другую дверь и стал тихонько обходить свой дом. Степан Петрович ходил в своей жизни на лося, на кабана и медведя и был в себе совершенно уверен. Стояло четыре часа утра, мир представал серым, холодным от росы и от серого неба с полузакатившейся луной. Бича Степан Петрович увидел совсем не там, где ожидал, — не на веранде, а уже отошедшим метров на двадцать от дома. Позже Степан Петрович никак не мог объяснить, как же он успел так быстро отойти на такое большое расстояние.

— Стой, стрелять буду!

Но тощий бич уходил по тропинке между огородами, как будто и не слышал ничего.

— Стоять! Стреляю! — заорал Степан Петрович, и его вопль слышался, должно быть, на километры в этой предутренней гулкости. Но бич шел как шел, не думая обращать внимания на вопль.

Степан Петрович саданул в небо из правого ствола — пулей. Тут же проорав опять про «Стрелять буду!», выстрелил уже на поражение, картечью. Стрелял он хоть и в полутьме, но в крупный объект, и не сомневался, что попал. Во-первых, видел он, что прицел верен. А во-вторых, в момент выстрела бич явственно дернулся — его ударило картечью. Но и тут бич не издал ни звука и очень быстро ушел. Не убежал, а именно ушел. Степан Петрович был уверен, что не сводил с него глаз, пока разламывал ружье, опускал в стволы новые патроны: он умел это делать не глядя. И тем не менее бич куда-то пропал, и опытный Степан Петрович не нашел ни капли крови на лопухах, через которые шел бич после того, как в него уже ударили картечины. Как провалился, проклятый!

Хотя, справедливости ради, на какое-то время бич вроде бы исчез, — о нем, по крайней мере, ничего не было слышно.

Страшная тайна

Позже выяснилось, что ближе всех познакомились с бичом как раз младшие Горшки. Где были старшие — история умалчивает, но вот зашел как-то тощий дядька к ним в домишко и вывалил на стол несколько капустных кочанов. Так прямо и вывалил, а сам стоит и качается.

— Дяденька, пошли с нами чай пить!

Стоит, качается. Не отвечает.

— Дяденька, ты выпил, что ли?!

А он все молчит… постоял, покачался, и ушел.

В другой раз пришел, принес полведра молодой картошки. Допустим, догадывались Горшки, что картошка украдена у Федоровых, но, как нетрудно понять, отдавать картошку не пошли. И опять стоял, качался и молчал. Горшки с ним пытались беседовать, даже вроде теребили, тащили куда-то. Бич и не подумал пойти, куда звали, молча повернулся, вышел и мгновенно пропал невесть где.

Появился через два дня, принес Горшкам конфет — целый кулек. Да между нами говоря, одна из задушенных кур Феклы Степановны тоже попала к Горшкам, и ее тоже не стали никуда относить… Дети подсунули курицу маме, а та попросту ощипала ее и стала варить на курице бульон, а потом борщ.

В общем, это был полезный бич, и особенно для молодежи.

Постепенно юные Горшки стали даже ждать визитов своего благодетеля, гадали, откуда бы он мог приходить, и когда он появлялся, не знали, под какую божничку посадить. Тот, впрочем, и не садился, а только стоял, покачиваясь взад-вперед, молчал и редко проводил в доме больше нескольких минут.

Вот эти визиты бича к Горшкам и были той страшной тайной, которая объединяла Горшков и Катю с Мишей. Неказистая тайна? Как сказать… Дети вообще любят тайны, особенно тайны от взрослых. А это была тайна даже лучше очень многих детских тайн. Как-никак, о бичах шумело все садоводство; весь мир взрослых — тот самый, от которого так сладки тайны. Но вот мир взрослых не знал, что один из бичей ходит к Горшкам, а Миша и Катя это знали.

Узнали они тайну случайно, когда как-то шли с камней на Енисее; было уже почти темно, и на фоне гаснущего неба дети увидели тощего человека, который входил в дом Горшков. После этого не зайти к Горшкам было совершенно невозможно, и дети тут же и зашли. Ничего такого уж потрясающего они не увидели — какой-то странный, болезненно-тощий мужик, очень смуглый, с изуродованным, свернутым набок лицом. Одет он был в рваную, под цвет тела, рубаху и такие же бесформенные, нелепые штаны. Мужик ничего не говорил, и потом Горшки объяснили — да, мол, ничего и никогда не говорит. Бич исчез почти сразу, и дети остались одни в теплой компании Горшков.

Уже в августе, в самое звездопадное время, развернулись события, поставившие в этой истории точку.

Даша и в августе торговала шубами довольно часто, но только что-то у нее не очень хорошо получалось. Приезжала она уже не такая веселая, как в начале лета, а оставаясь в дачном поселке, иногда плакала, — когда думала, что ее не видят дети. А дети чаще всего видели или догадывались.

В этот день Даша тоже уехала в город, чтобы вернуться только завтра. День был дождливый, сумрачный. Темнеть начало рано, и никто, даже дед Владимир, не потащился на камни. Катя с Мишей все-таки пошли, а когда налетел очередной шквал с дождем, спрятались в лодочный сарай; сарай не протекал, в нем было свалено тряпье, и дети пригрелись и заснули. Так получилось, что только впотьмах они засобирались домой.

Вечером того же дня, уже в синие сумерки (а дети как раз собираются домой), Оксана Громова увидела, как тощий мужик входит в домик Горшков. Истина не пришла, да и не могла прийти девушке в голову. Конечно же, она решила, что бич вовсе не принес что-то Горшкам, а заявился что-то спереть… Инстинкт подсказал девушке, что это тот самый бичуга, который так напугал ее и Юру Лифантьева две недели назад.

Заорать на все садоводство? Уйдет… Или возьмет в заложники, перережет всех Горшков. Умная Оксана быстро кинулась к самым грозным людям, которых знала, — к Степану Петровичу и дяде Косте из ГИБДД. К счастью, оба были дома и даже находились в одном доме. Дядя Костя с красавицей женой как раз выходил от Степана Петровича. У дяди Кости оружие всегда при себе, Степан Петрович сорвал со стены свой дробовик.

Бич вышел из домика Горшков, на этот раз хорошо видный — еще не так сильно стемнело.

— Стой, стрелять буду!

Но высокая и тощая фигура уже исчезала вдали, за поворотом. Как и обычно, бич шел широкими шагами, ни на кого не обращая внимания. Он шел по дороге, спускаясь к реке Караулке. Оттуда есть ход на камни, а можно дальше идти по дороге, в сторону стационара технологического института. На этот раз защитники садоводства догоняли преступника: он так и шел широким шагом, очень быстро, но они-то бежали во всю прыть, потому что хорошо видели, кого догоняют.

Бич свернул по тропинке в сторону кустов. От Степана Петровича и дяди Кости его отделяло от силы метров двадцать.

— Стой, стрелять буду! Не шутим!

Тут бич внезапно встал и повернулся к преследователям лицом.

— Стой, стрелять буду!

А тот стоит, покачивается, молчит. Так они и стояли какое-то время друг против друга, а потом Степан Петрович пробежал немного вперед и поднял ствол ружья:

— Лучше стой, негодяй! Все равно тебя не отпустим!

Ни звука не произнес бич и продолжал так же странно раскачиваться, а потом вдруг пошел прямо на Степана Петровича. Пошел так же уверенно, быстро, широко шагая, как только что удалялся от преследователей.

— Ах, ты так?!