- А ты чего так мало пьешь? Вина, что ли, боишься? Оно-то самое лучшее лекарство будет От всех болестей вылечивает и в аптеке не приготовляется. Настоящее божье средство, и душе и телу крепость придает А меня господь бог такой силой наградил, что предела этому нет А знаешь ты Бадмаева? Ужо познакомлю тебя с ним. Вот у него лекарства какие хочешь, вот уж это настоящий доктор. Что там Боткины да Деревянки - ничего они не смыслят, пишут всякую дрянь на бумажках, думают, больной-то поправляется, а ему все хуже да хуже У Бадмаева средства все природные, в лесах, в горах добываются, насаждаются господом богом, и, значит, божеская благодать в них

- Григорий Ефимович, - перебил я Распутина, - а что государя и наследника тоже лечат этими средствами?

- Как не лечат. Даем им. Сама и Аннушка доглядывают за этим. Боятся они все, что Боткин узнает, а я им и говорю" коли узнает кто из ваших докторов про эти мои лекарства, больному заместо пользы от них только большой вред будет. Ну вот они и опасаются - все и делают втихомолку.

- Какие же это лекарства, которые вы даете государю и наследнику?

- Разные, милый, разные. Вот ему самому-то дают чай пить, и от этого чаю благодать божия в нем разливается, делается у него на душе мир, и все ему хорошо, все весело - да, ай-люли малина. Да и то сказать, - продолжал Распутин, - какой же он царь-государь? Божий он человек Вот ужо увидишь, как все устроим, все у нас будет по-новому.

- О чем вы говорите, Григорий Ефимович? Что будет по-новому?

- Ох уж больно ты любопытный Все бы тебе знать, да знать... Придет время, все сам узнаешь.

Я никогда еще не видел Распутина столь разговорчивым. Очевидно, выпитое вино развязало ему язык Мне же не хотелось упускать случая выведать от этого преступного "старца" возможно подробнее весь его дьявольский план. Я предложил ему еще выпить со мной. Мы долго молча наполняли наши стаканы. Распутин залпом опустошал свой, а я делал вид, что пью подносил стакан ко рту и ставил его нетронутым на стол за вазой с фруктами, которая стояла между нами Таким образом, Распутин пил один

Когда одна бутылка крепкой мадеры была выпита, мой собеседник поднялся и, шатаясь, подошел к буфету за второй Я опять наполнил ему его стакан, все так же делая вид, что наливаю и свой

Осторожно возобновил я прерванный разговор.

- Григорий Ефимович, помните, вы мне недавно говорили, что хотите сделать меня вашим помощником Я согласен вам помогать, но для этого мне необходимо знать, что вы надумали Вот, например, вы только что говорили, что все будет по-новому, а как и что - я не знаю

Распутин пристально посмотрел на меня, прищурился и, немного подумав, сказал

- Вот что, дорогой, будет, довольно воевать, довольно крови пролито, пора всю эту канитель кончать Что, немец разве не брат тебе? Господь говорил 'люби врага своего, как любишь брата своего", а какая же тут любовь? Сам-то все артачится, да и сама тоже уперлась, должно, опять там кто-нибудь их худому научает, а они слушают Ну да что там говорить! Коли прикажу хорошенько по-моему сделают, да только у нас не все еще готово

Когда с этим делом покончим, на радостях и объявим Александру с малолетним сыном, а самого-то на отдых в Ливадию отправим Вот-то радость ему огородником заделаться! Устал он больно, отдохнуть надо, да, глядишь, там, в Ливадии-то, около цветочков, к богу ближе будет А у него на душе много есть чего замаливать, одна война чего стоит - всю жизнь не замолишь'

Коли не та бы стерва, что меня тогда пырнула, был бы я здесь и уж не допустил бы до кровопролития А то тут без меня все дело смастерили всякие там Сазоновы да министры окаянные, сколько беды наделали!

[ На жизнь Распутина покушались не раз, но безуспешно. В 1914 году крестьянка Гусева которая жила с ним в продолжение нескольких лет, но в конце концов променяла его на монаха Илиодора, нанесла ему удар ножом в живот. Рана была настолько сррьеэна, что несколько недель он был между жизнью и смертью и только благодаря необыкновенно крепкому сложению поправился Когда Гусева была привлечена к ответственности, она объявила, что Распутин ее соблазнил Ее отправили в дом умалишенных " Так Распутин называл членов Государственной думы]

А сама царица - мудрая правительница, вторая Екатерина. Уж небось последнее-то время она и управляет всем сама, и, погляди что дальше, то лучше будет.

Обещалась перво-наперво говорунов разогнать. К черту их всех! Ишь, выдумали, что против помазанников божьих пойдут. А тут мы их по башке и стукнем. Давно бы их пора к чёртовой матери послать. Всем, всем, кто против меня кричит, худо будет.

Распутин все больше и больше горячился. Возбужденный вином и своими замыслами, он, казалось, и не думал ничего скрывать от меня:

- Я точно зверь травленый все меня загрызть хотят Поперек горла им стою Все аристократы Зато народ меня уважает, что в мужицком кафтане, да в смазных сапогах у самого царя, да у царицы советником сделался На то воля божья' И дал мне господь силу все вижу, да знаю, кто что замышляет

Вот недавно от генерала Рузского приходят ко мне, а я им прямо в лицо "зачем, говорю, пришли?" Ну, да уж обещал устроить, хороший он человек. Просят все меня евреям свободу дать. Чего ж, думаю, не дать? Такие же люди, как и мы, божья тварь.

- Вот видишь, - продолжал Распутин, - работы-то сколько! А помощников нету, все самому надо делать, а везде-то и не поспеешь Ты - смышленый, мне и помогать будешь. Я тебя познакомлю с кем следует, и деньжонку загребешь. Только, пожалуй, тебе и ни к чему это - у тебя небось богатства-то побольше, чем у самого царя? Ну, бедным отдашь, всякий рад лишний грош получить.

Резко прозвучал звонок и оборвал речь Распутина. Он засуетился. Повидимому, он кого-то ожидал к себе, но, увлекшись разговором со мной, забыл о назначенном свидании и теперь, вспомнив о нем, заволновался, опасаясь, чтобы вновь пришедшие не застали меня у него

Быстро вскочив из-за стола, он провел меня через переднюю в свой кабинет и поспешно вышел оттуда Я слышал, как торопливыми и неверными шагами он шел по пере дней, по дороге за что-то зацепил, уронил какой-то предмет и громко выругался Он едва держался на ногах, но не терял 1ри этом соображения Невольно я подивился крепости этого человека

Из передней до меня донеслись голоса вошедших По видимому, их было несколько человек, они вошли в столовую.

Я приблизился к дверям кабинета которые выходили в переднюю, и начал прислушиваться Разговор велся вполголоса, и разобрать его было очень трудно Тогда я осторожно приоткрыл двери и в образовавшуюся таким образом щель через переднюю и открытые двери столовой увидел Распутина, сидящего за столом на том месте где он только что беседовал со мной

Совсем близко к нему сидели пять человек, двое других стояли за его стулом Некоторые из них что-то быстро заносили в свои записные книжки

Я мог рассмотреть тайных гостей Распутина лица у всех были неприятные. У четырех был, несомненно, ярко выраженный еврейский тип; трое других, до странности похожие между собою, были белобрысые, с красными лицами и маленькими глазами. Одного из них, как мне показалось, я где-то видел, но не мог вспомнить, где именно. Одеты они все были скромно; некоторые из них сидели, не снимая пальто.

Распутин среди них совсем преобразился. Небрежно развалившись, он сидел с важным видом и что-то им рассказывал.

Вся группа эта производила впечатление собрания каких-то заговорщиков, которые что-то записывали, шепотом совещались, читали какие-то бумаги. Иногда они смеялись.

У меня мелькнула мысль: не "зелененькие" ли это, о которых мне рассказывал Распутин?

После всего того, что я от него слышал, у меня не было сомнений, что передо мною было сборище шпионов. В этой скромно обставленной комнате, с иконой Спасителя в углу и царскими портретами по стенам, видимо, решалась судьба многомиллионного народа.

Мне хотелось скорее покинуть эту проклятую квартиру, но кабинет Распутина, где я находился, имел только один выход, и уйти оттуда незамеченным было невозможно.

После всех моих встреч с Распутиным, всего виденного и слышанного мною я окончательно убедился, что в нем скрыто все зло и главная причина всех несчастий России: не будет Распутина, не будет и той сатанинской силы, в руки которой попали государь и императрица. Казалось, сама судьба свела меня с этим человеком, чтобы я собственными глазами увидел, какую роль он играет, куда ведет нас всех его ничем не ограниченное влияние.

Чего еще было ждать?

Можно ли было щадить Распутина, который губил Россию и династию, который своим предательством увеличивал количество жертв на войне?

Есть ли хоть один честный человек, который не пожелал бы искренне его погибели?

Следовательно, вопрос состоял уже не в том, нужно ли было вообще уничтожить Распутина, а только в том, мог ли именно я брать на себя эту ответственность?

И я ее взял.

Я больше не мог продолжать эту отвратительную игру в "дружбу", которая так меня тяготила.

Первоначальный наш план застрелить "старца" у него на квартире оказался неудобным ввиду того напряженного состояния, в котором находилась вся страна: война была в полном разгаре, армия готовилась к наступлению, и факт от крытого убийства Распутина мог быть истолкован как демонстрация против царской семьи.

Момент был слишком опасный для открытого выступления. Мне казалось, что Распутин должен исчезнуть таким образом, чтобы никто не знал, куда и при каких обстоятельствах он исчез. Виновники этого исчезновения тем более должны были оставаться неизвестными.

Я думал тогда, что члены Государственной думы Пуриш-кевич и Маклаков, которые сознавали весь вред Распутина, сумеют дать мне хороший совет. Их речи, произнесенные с думской трибуны, неизгладимо запечатлелись в моей памяти.

Те, которые так горячо говорили против "старца", не могут не разделять моих соображений, не могут не одобрить моего намерения. Я верил, что они мне помогут.

Первый, к кому я обратился, был Маклаков. Предварительно условившись с ним о свидании, я отправился к нему на квартиру. Наш разговор был очень краток. В немногих словах я изложил ему мой план и спросил, каково его мнение.

Маклаков уклонился от определенного ответа. Колебание и недоверие прозвучали в его вопросе:

- Почему вы именно ко мне обратились?

- Я был в Думе и слышал вашу речь... - ответил я.

Мне было ясно, что он про себя одобряет мое намерение, но я не могу сразу решить, чем он руководствуется в своих уклончивых ответах: недоверием ли ко мне, как к мало знакомому человеку, или просто боязнью быть замешанным в опасном предприятии. Во всяком случае, после непродолжительной беседы с Маклаковым я убедился, что иметь дело с ним не стоит.

Возвратившись домой, я протелефонировал Пуришкеви-чу и условился заехать к нему на другой день утром.

Свидание мое с ним носило совершенно иной характер, чем разговор с Маклаковым. Когда я заговорил о Распутине и сообщил о своем намерении с ним покончить, Пуришке-вич со свойственной ему живостью и горячностью воскликнул:

- Это моя давнишняя мечта. Я всей душой готов помочь вам, если вы только пожелаете принять мои услуги, но ведь это не так легко, как вы думаете: чтобы добраться до Распутина, надо пройти через целый строй сановников и шпиков, охраняющих его.

- Все это уже сделано, - ответил я и рассказал о моем сближении со "старцем", о наших беседах и т.д.

Пуришкевич слушал меня с большим интересом Я назвал ему великого князя Димитрия Павловича и поручика Сухотина, сообщил и о моем разговоре с Маклаковым.

Мое мнение о том, что Распутина надо уничтожить тайно, Пуришкевич вполне разделял

Сознавая всю трудность исполнения нашего замысла, он, однако, нисколько не сомневался в его необходимости и в его громадном политическом значении. Он был твердо убежден, что все зло в Распутине и что, лишь удалив его, можно надеяться спасти страну от неминуемого развала

Что касается Маклакова и его чрезмерной осторожности, то Пуришкевич его поведению ничуть не удивился. Он обещал при первой же встрече в свою очередь переговорить с ним и попытаться привлечь его на нашу сторону.

Получив согласие Пуришкевича принять активное участие в выполнении нашего намерения, я простился с ним, условившись, что на следующий день вечером он приедет ко мне на Мойку для совместной разработки общего плана действий.

На другой день в пять часов у меня собрались великий князь Димитрий Павлович, Пуришкевич и поручик Сухотин

После долгих обсуждений и споров все пришли к следующему заключению.

Нужно покончить с Распутиным при помощи яда как средства наиболее удобного для сокрытия всяких следов убийства

Мои друзья были вполне согласны с тем, что уничтожение Распутина должно носить характер внезапного исчезновения и содержаться в строжайшей тайне.

Местом событий был выбран наш дом на Мойке. В нем было помещение, которое я вновь отделывал для себя; оно как нельзя лучше подходило для выполнения нашего замысла, а мои отношения с Распутиным давали мне полную возможность уговорить его приехать ко мне

Такого рода план, с другой стороны, вызвал во мне самое гнетущее чувство, перспектива пригласить к себе в дом человека с целью его убить была чересчур ужасна. Кто бы ни был этот человек, даже сам Распутин, но я не мог без содрогания представить себе свою роль в этом деле - роль хозяина, готовящего гибель своему гостю.

Мои друзья разделяли мое мнение, но после долгих обсуждений мы, тем не менее, пришли к заключению, что в вопросе, касающемся судьбы России, не должно быть места никаким соображениям и переживаниям личного характера и что все мои нравственные тревоги и угрызения совести должны отойти на второй план.

Решение было принято, но время его осуществления зависело от некоторых случайных обстоятельств. Ремонт нашего дома не мог быть закончен ранее середины декабря, но до того времени и великий князь, и Пуришкевич должны были уехать на фронт и предполагали вернуться в Петербург как раз к тому сроку, когда ремонт должен был окончиться. В этом отношении все складывалось удачно, только на меня выпадала крайне тяжелая обязанность в течение еще двух недель поддерживать дружеские отношения с Распутиным.

Если и прежде мне было трудно видеться с человеком, уничтожение которого я считал необходимостью, то тем мучительнее становились для меня встречи с ним после того, как приговор наш был произнесен уже в окончательной форме.

Пуришкевич предложил нам принять в участники еще одно лицо - доктора Лазоверта. Мы согласились

Вторичное наше собрание происходило в санитарном поезде Пуришкевича.

На этом совещании были выработаны все подробности наших совместных действий

Наш план, окончательно утвержденный, состоял в следующем:

Я должен был по-прежнему видеться с Распутиным, усиливая его доверие к себе, и однажды пригласить его в гости, но так, чтобы его приезд в мой дом был обставлен строжайшей тайной.

В день, когда Распутин согласится у меня быть, я должен заехать за ним в двенадцать часов ночи и в открытом автомобиле Пуришкевича с доктором Лазовертом в качестве шофера привезти его на Мойку Там во время чая дать ему выпить раствор цианистого калия.

После того как моментальным действием яда Распутин будет уничтожен, его труп, завернутый в мешок, увезти за город и сбросить в воду.

Для перевозки тела нужно было иметь закрытый автомобиль, и великий князь Димитрий Павлович предложил воспользоваться своим. Это было особенно удобно великокняжеский стяг, украшавший машину, избавлял нас от всяких подозрений и задержек в пути Распутина я должен был принять у себя один, поместить остальных соучастников заговора в соседней комнате, дабы в случае необходимости они могли прийти мне на помощь.

Какой бы оборот ни приняло задуманное нами дело, мы условились во что бы то ни стало отрицать нашу причастность не только к убийству Распутина, но даже к покушению на убийство

Место, куда мы сбросим труп Распутина, решено было отыскать уже по возвращении в Петербург великого князя и Пуришкевича

Через несколько дней после нашего совещания оба они уехали на фронт

В Петербурге оставался только поручик Сухотин, с которым я виделся почти ежедневно.

В этот период времени я вторично посетил Маклакова.

Перед своим отъездом Пуришкевич просил меня сделать все возможное для того, чтобы привлечь Маклакова к самому близкому участию в нашем деле.

При новом свидании с Маклаковым я был приятно поражен происшедшей в нем переменой. Вместо уклончивых ответов я услышал от него полное одобрение всему нами задуманному, но на мое предложение действовать с нами сообща он ответил, что ему, быть может, придется в половине декабря по важным делам отлучиться на несколько дней в Москву. Тем не менее я посвятил его во все подробности нашего заговора.

Прощаясь со мною, он был любезен, пожелал нам полного успеха и, между прочим, подарил мне резиновую палку.

- Возьмите ее на всякий случай, - сказал он, улыбаясь.

Тем временем мои занятия в Пажеском корпусе шли своим чередом. Полковник Фогель, который готовил меня к репетициям, по-прежнему приходил ко мне и часами объяснял мне военные науки.

Изредка бывал я у Распутина, подчиняясь необходимости поддерживать с ним отношения. Как ни был гадок мне этот человек, но приходилось сидеть у него, разговаривать с ним. Эти посещения были для меня настоящей пыткой.

Однажды я зашел к нему за несколько дней до возвращения в Петербург великого князя Димитрия Павловича и Пу-ришкевича.

Распутин был в самом радостном настроении.

- Что это вы так веселы? - спросил я его.

- Да уж больно хорошее дельце-то сделал. Теперича не долго ждать - скоро и на нашей улице будет праздник.

- А в чем дело? - заинтересовался я.

- В чем дело, в чем дело? - старался передразнить меня Распутин.

- Вот ты боишься меня, - продолжал он, - и перестал ко мне ходить, а много кой-чего интересного есть у меня тебе порассказать... А вот и не скажу, потому боишься меня, опасаешься всего, а коли бы ты не боялся - рассказал бы.

Я объяснил ему, что готовился все время к репетициям в корпусе, очень был занят и никак не мог вырваться, потому только и не приходил к нему. Но на все мои доводы Распутин твердил свое:

- Знаю, знаю, боишься меня, да и родные тебе не дозволяют. Мамаша твоя небось заодно с Лизаветой.. [Великая княгиня Елизавета Феодоровна] Обе только и думают, как бы меня отсюда спровадить. Да нет, не удастся им, не послушают их. Уж так-то меня любят в Царском, так любят. И что больше напротив меня говорят, то больше и любят... Вот как!

- Григорий Ефимович, - сказал я, - ведь вы в Царском себя иначе ведете: вы там только о боге и разговариваете, оттого вам и верят.

- Что ж, милый, мне о боге с ними не говорить? Они все люди благочестивые, любят такую беседу... Все они понимают, все прощают и меня ценят... А насчет того, что им худое про меня наговаривают, - это все ни к чему; все одно они худому не поверят, что ни говори... Я им и сам сказывал:

будут, говорю, на меня клеветать, а вы вспомните, как Христа гнали, - он тоже за правду страдал. Ну вот они всех и выслушивают, а сделают по-своему, как им совесть велит.

С ним вот бывает подчас трудно; как от дому далеко уедет, так и начнет слушать худых людей. Вот и теперича сколько с ним намучились. Я ему объясняю: довольно, мол, кровопролития, все братья, что немец, что француз... А война эта самая - наказание божье за наши грехи... Так ведь ку-ды! Уперся. Знай свое твердит: "позорно мир подписывать". А какой такой позор, коли своих братьев спасаешь? Опять, говорю, миллион народу побьют. Вот сама - мудрая, хорошая правительница... А он что? Что понимает? Не для этого сделан, божий он человек - вот что.

Боюсь одного. - продолжал Распутин, - как бы Николай Николаевич не помешал, коли узнает. Ему-то все только воевать, зря людей губить. Да теперича далече он, руки-то коротки - не достанет. Подальше его и угнали затем, чтобы не мешал, да не путался.