… Зальник мы все-таки выпустили, только называется он «Live on the Moon»[13], без Марса. Мне он не очень нравится, вялый какой-то и камерный. Но расходился он неожиданно хорошо, и, говорят, ряды наших поклонников пополнились любителями самодеятельной «костровой» песни. Что-то они в этом альбоме свое услышали.

А вот про наше пребывание на Марсе нигде никаких материалов не было. Вообще. Так что весь рекламный эффект, на который рассчитывал Ворона, пошел насмарку. Я спросил его:

– Аркаша, а что, о Марсе совсем писать не будут?

Он наморщил лоб и переспросил:

– О Ма-марсе? – Он у нас заикается, когда волнуется. – О каком Ма-ма-марсе?

Похоже, нет такой планеты в Солнечной системе.

Так что остались мне на память об этом полете, как единственный его результат, только длинные курчавые волосы на заднице. Оказывается, у всех космонавтов такие отрастают, так как в невесомости люди не сидят, не лежат и не травмируют тем самым волосяные луковицы.

… Иногда меня мучает мысль о том, что мы «не оправдали…», не стали борцами за справедливость и не пытаемся рассказать всем и каждому правду. Но я не представляю, как бы мы это сделали. Подписанные нами бумаги выглядели весьма недвусмысленно, и если бы я, например, выступил с публичным разоблачением, то меня просто-напросто засудили бы за разглашение государственной тайны на абсолютно законном основании. И по закону военного времени я однозначно схлопотал бы «вышку».

Правда, когда меня особенно прихватывает, я вспоминаю фразу «командира»: «Не надо нас жалеть. Мы уже давно умерли». И мне становится легче. В конце концов, они сделали свою игру и проиграли. Нам же они изначально назначили роль бессловесных пешек, и мы ее с успехом исполняем.

Но как-то, за бутылочкой, я все-таки не удержался и рассказал обо всем этом Петруччио. Больше всего его зацепило, что обломок алмазного купола упал на то место, где должен был сидеть он.

– Опять я вытянул верную карту, – сказал он удрученно, почесывая за ухом кота Филимона Второго. – Выходит, зря я надеялся, что утратил эту способность. Хорошо еще, что я не знал этого вашего «чекиста» лично, а то бы совесть замучила.

А потом мы выпили еще, и он предложил мне написать обо всем этом песню и даже название придумал: «Мертвецы на Марсе». Говорит:

– И разоблачим их всех к чертовой матери!

Но я возразил:

– Никого мы не разоблачим. Никто даже и внимания не обратит, решат, что эти наши откровения – поэтический вымысел. Да и вообще, песни я хочу исполнять про живых и на Земле.

Потом мне еще одна идея в голову пришла: связаться с Козлыблиным, да похимичить в той его «чумовой игрушке». Я говорю Петруччио:

– Дай-ка я от тебя Козлыблину позвоню.

А он – хлоп себя по лбу:

– А я-то никак вспомнить не мог, что мне все эти твои марсианские хроники напоминают! Когда вас не было, он мне среди ночи позвонил. «Поздравь, – говорит, – я послезавтра тоже на Марсе буду!» – и морда у него от счастья сияет, как начищенный пятак. «Как это так? – спрашиваю. – Что за гон?» «Да я тут одну игрушку взломал окончательно, а главный бонус в ней – отправка на Марс!» «Ну, поздравляю, – говорю, – удачи тебе». А сам, конечно, не поверил ни фига решил, что он переел чего-то, и у него крышу сорвало…

Я тут же позвонил Козлыблину. Но его ДУРдом ответил, что хозяина забрали в армию, и он велел передавать всем приветы …

Ох, и нажрались же мы с Петруччио в тот вечер.

Ми

Дикая тварь из дикого леса

… Мы доверим это только Луне,

Я и кошка серая, кошка серая.

С ней вдвоем идем в ночной тишине,

От привычной усталости, как в полусне…

Из песни «Луна и кошка»[14]

1

Я сказал, величественно воздев палец к потолку:

– Дабы наш будущий Степка вырос нормальным человеком, нужно, чтобы в доме было животное.

Кристина оживилась и предложила:

– Игуана. Я читала, это сейчас модно.

– Дорогая, – произнес я ласково, – ты когда-нибудь видела игуану?

– Нет, – призналась она.

– Так посмотри. Дорогая.

Придерживая животик, она сползла с софы и вышла на кухню, где у нас установлен стереовизор с выходом в сеть. Вернувшись, спросила покладисто:

– А ты какое животное хотел?

– Я хотел кошку.

– Просто кошку?! – воскликнула она так, словно мое желание было преступным.

– Проще некуда, – подтвердил я, чувствуя, что начинаю злиться.

– Подожди, – сказала она и снова удалилась на кухню. Я понял, что она опять полезла в Сеть. Она что, кошек никогда не видела?!

Вернувшись, она процитировала по памяти:

– «Звери из семейства кошачьих – одни из самых кровожадных и опасных представителей земной фауны…»

– Я не говорю о «звере из семейства кошачьих»! – взорвался я. – Я говорю о кошке! О простой домашней кошке! Зовут которую Мурка!

– Не надо так нервничать, – сказала Кристина. – Это, между прочим, передается ребенку. Я тебя прекрасно поняла. Но ты ведь не будешь спорить, что твоя «простая домашняя Мурка» – представитель семейства кошачьих?! Это зверь! Ребенок должен ощущать вокруг себя комфорт и любовь, а ты предлагаешь нам завести зверя…

– О-о, – застонал, было, я, но она продолжала:

– Ты не дослушал! Я вовсе не против кошки. Я даже за. Но за слегка очеловеченную кошку. Она должна уметь смеяться.

У меня глаза на лоб полезли.

– Какой ты все-таки темный, – покачала головой Кристина, наблюдая мою реакцию. – Сейчас это делают элементарно. Генная инженерия.

– Но зачем?!

– Затем, что модно.

– Почему?! – не унимался я.

– Потому, что если кошка смеется, то это уже не зверь, а друг.

– Друг человека – собака! – обреченно сообщил я.

– Ненавижу запах псины, – парировала Кристина.

– Вот я и говорю, что нам нужна кошка, – нашелся я.

– Но она должна уметь смеяться, – повторила Кристина, и круг замкнулся.

– Над чем? – спросил я, пытаясь довести ситуацию до абсурда.

– Я откуда знаю? – отозвалась она раздраженно. – Над тем, что смешно.

– То есть, у нее будет чувство юмора? – спросил я не без сарказма.

– А ты думаешь, оно есть только у тебя? Типичный мужской шовинизм, – заклеймила меня Кристина. – А назовем ее, кстати, Игуана. Это будет стильно. Кошка Игуана. Ты, надеюсь, не против?

– Ладно, – коварно согласился я. – Но модель по каталогу выберу я.

– Выбирай, – великодушно кивнула Кристина. Похоже, ей было наплевать, как кошка будет выглядеть, и какой у нее будет характер, лишь бы ее звали Игуана, и она умела смеяться. Потому что одно модно, а другое стильно.

– Да, кстати! – продолжал я так, словно внезапно вспомнил. – Игуана это полное имя, а уменьшительно-ласкательное – Мурка.

– Что общего между Игуаной и Муркой? – возмутилась Кристина.

– Ничего, – согласился я. Но так бывает. Например, Александр и Шурка. Что общего? Александр-Шурка, Игуана-Мурка, – помахал я руками в такт стишку и закончил, хлопнув в ладоши. – Опля!

Кристина нахмурилась и выдала неуверенно:

– У Александра и Шурки есть общая «р».

– А у Игуаны и Мурки общая «у», – констатировал я.

Кристина помолчала, а затем сказала с сильным нажимом на первое слово:

– ТЫ можешь звать ее, как захочешь.

Сказано это было так, что становилось совершенно ясно: что бы я ни делал в этом мире, это ни для кого не имеет абсолютно никакого значения.

Допрыгался. Но, вообще-то, меня такой расклад вполне устраивает.

* * *

Сотрудники фирмы «Семья & очаг» доставили к нам Игуану-Мурку в большой, выстланной войлоком корзине. Это был хорошенький двухмесячный котенок самой обыкновенной «русской домашней» породы: короткошерстный, серо-полосатый, с белой звездочкой на носу и белыми «туфельками» на лапах. Я слегка беспокоился, не будет ли Кристина разочарована моим непритязательным вкусом, но встреча нового члена семьи прошла, как нельзя лучше. Всё, уже накопленное, но еще не реализованное Кристиной материнское чувство, вылилось на это наше приобретение.

Как она с этой кошечкой сюсюкалась, как носилась! Обзвонила всех друзей и знакомых, взахлеб рассказывая, как ее Игуана не по возрасту умна, как безошибочно она находит отхожее место, и демонстрируя, как та мурлычет при виде нее и хихикает, когда она щекочет ей живот. Кошка же сразу почувствовала себя в доме хозяйкой, непрерывно лазала по шкафам и подоконникам, роняя книги и горшки с цветами и заливаясь при этом ехидным, как мне поначалу казалось, смехом.

Да, лично я к этой маленькой твари относился сперва настороженно. Ну не должна кошка смеяться, убейте вы меня, не должна!.. Однако дни шли за днями, и Мурка все-таки сумела занять почетное место и в моем сердце. Уж очень она была игривым, добродушным и ласковым существом.

Наши с ней диалоги обычно выглядели так:

– Мурка!

– Мур-р?

– Кушать будем?

– Мур-р-р!

– Рыбку?!

– Хе-хе-хе-хе-хе!

Никакого чувства юмора у нее, конечно же, не было, смех означал или крайнюю степень довольства, или испуг и растерянность (что порой выглядело, правда, как самоирония). И, если раньше я беспокоился, что не смогу относится к смеющейся кошке, как к полноценному животному, то теперь эту мысль отбросил. Наша Мурка была куда более полноценна, чем, например, какой-нибудь жирный кастрированный перс.

Вернувшись со злополучных марсианских гастролей, группа «Russian Soft Star’s Soul» разбрелась зализывать раны на каникулы неопределенной длительности, но я большую часть времени проводил все-таки на студии. Так как решил посвятить выдавшееся внезапно свободное время давно задуманному сольному проекту. Точнее, его старту, так как дело это обещало быть долгим.

Проект заключался в записи адаптированного для современного слушателя альбома «Битлз» «Abbey Road». Однако, уединившись в студии, многократно прослушав оригинальную версию этого альбома и частично разработав концепцию проекта, я понял, что в одиночку мне не справиться. Прежде всего я позвонил Чучу.

– Привет, – сказал я.

– Здорово, – отозвался он, хмуро глядя на меня со стереоэкрана.

– Ты не мог бы зайти сегодня в студию, кое в чем мне помочь?

– Когда? – в его интонации отчетливо слышалось, что зайдет он вряд ли.

– Вечером.

– Вечером? – зачем-то переспросил Чуч. – Не, вечером точно не смогу. Вечером мне свинью Афраймовича нужно кормить.

– Не такой уж он, по-моему, свинья, – пожал я плечами. – Ты ему что, ужин в кабаке проспорил?

– Ничего я не проспорил! – обиделся Чуч. – Мне не «кого» свинью надо кормить, а «чью» свинью.

– У Вороны, что, есть свинья? – спросил я, поражаясь, зачем нашему коммерческому директору могло это понадобиться. Или он предчувствует, что скоро все мы будем голодать? Он – директор, ему положено смотреть вдаль, за горизонт…

– Я и сам удивился, – откликнулся Чуч. – Он ее на даче, в погребе держит. Если со мной съездишь…

Но договорить он не успел. Разговор был прерван вмешательством в режиме «экстренный вызов». На экране возникло рассерженное лицо Кристины:

– Ты домой собираешься?! – гневно воскликнула она. Сидевшая у нее на плече Мурка, увидев меня, тихонько захихикала от радости. Я тоже не удержался от улыбки.

– Ты находишь ситуацию забавной? – грозно спросила Кристина.

– Да нет, это я так…