Наконец мы въехали в унылый поселок, носящий название Веселый. Веселого в нем не было ничего, разве что группка пьяниц у пивного ларька. Проехав через поселок, Купавин остановил машину в конце грязной ухабистой улицы. Велев мне не выходить из автомобиля, он взял у меня деньги и исчез. Его не было так долго, что я вся извелась. Через час он вернулся и попросил еще сто долларов. Я без звука полезла в сумку.

Прошло еще полчаса, и, наконец он, беззаботно посвистывая, уселся за руль и завел мотор.

— Ну что, получилось? — стараясь сдерживаться, спросила я.

— Да, конечно. Мальчика я видел, деньги отдал. Нужно подождать до десяти, когда уйдут все воспитатели. Сторожу купили бутылку и он к этому времени будет в неподъемном состоянии.

Я посмотрела на часы, было только семь часов. Мы отъехали в ближайший лесок и там слушали радио и курили до десяти. Я даже пыталась цветочки собирать и веночек плести, чтобы скоротать время.

Когда мы вернулись к детскому дому, было уже почти темно. Но даже в темноте было заметно, что здание находится в плачевном состоянии, штукатурка облезла и кое-где отвалилась. Во дворе виднелись дряхлые качели и вкопанные в землю автомобильные покрышки, выкрашенные давным-давно масляной краской. Песочница пустовала. Господи, что же это за детское учреждение, где даже кубометр песка в песочницу не могут завезти?

Мы обошли дом и разыскали хозяйственный вход. Внутри пахло подгоревшей кашей и хлоркой.

Ободранные полы, следы потеков на стенах… Пройдя по длинному коридору, освещенному одной тусклой лампочкой, мы зашли в комнатенку, очевидно предназначенную для сотрудников. Стены украшали какие-то графики и старые календари с котятами и щенками. Вся мебель состояла из трех письменных столов образца пятидесятых годов и медицинского топчана с поролоновой подушкой. Мы присели на топчан и застыли в ожидании.

Через несколько минут в дверь заглянула пожилая полная женщина, молча кивнула и исчезла. Прошло еще минут пять, и она вернулась, ведя за руку сонного малыша. Я сперва даже не узнала Егорку, — его чудные вьющиеся волосы были неровно обстрижены и топорщились светлым ежиком. Одет он был в застиранную ситцевую пижамку и сандалики с обрезанными пятками. На щеке красовалась ссадина. Мальчик растерянно щурился, очевидно, его только что разбудили.

Я бросилась к нему, и он вначале испуганно отпрянул, не узнавая, но потом вдруг обхватил меня двумя руками за шею, уткнулся носом в шею и пробормотал:

— Я знал, что ты придешь. Я всем говорил, а Сима не верила. Ты меня заберешь отсюда? Правда, заберешь?

— Конечно, заберу, конечно, — простонала я.

— И не умрешь больше? Никогда-никогда? — не отпускал он мня.

— Обещаю тебе, я всегда буду с тобой, родной.

— Ну что, этот мальчик? — вздохнула сзади нянечка.

— Этот, этот. Спасибо вам, — кивнула я, прижимая к себе Егорку.

— Ну, тогда одевайтесь, — кинула она на стол комок одежды.

Я торопливо натянула на сынишку старые шорты и голубую маечку. Другой обуви, кроме хлопающих по пяткам сандаликов, не было, но я подхватила Егорку на руки и вырвать его теперь из моих рук не смог бы никто на свете. На прощанье я еще раз поблагодарила женщину, а она только рукой махнула:

— Уволюсь я отсюда. Это до чего ж Зинаида дошла, что детишек от живых родителей крадет да в Америку продает! Совсем без стыда и совести баба стала. На лимузине разъезжает, а дети одной кашей питаются и в обносках ходят. Ни игрушек, ни телевизора нет, а ведь сколько этих телевизоров надарено — все увезла, воровка жадная!

Под эти сетования мы покинули детский дом. Я решила про себя, что еще вернусь сюда и устрою алчной Зинаиде столько неприятностей, сколько смогу. В машине мы сели с Егоркой сзади, и он скоро уснул, так и не выпуская мою руку из своей потной ладошки. Купавин вел машину не слишком быстро. Когда мы подъехали к городу, он спросил:

— Куда вас отвезти?

— В Шушановку, там покажу, — тихо ответила я.

К дому мы подъехали уже после полуночи. Шушановкие обитатели вели активный ночной образ жизни, и окрестности оглашались приглушенным пением народных песен под гармошку, далеким пьяным скандалом и повсеместным лаем собак. Детектив взял спящего Егорку на руки, а я открыла дом. Мы уложили мальчика в постель. Я отдала Купавину обещанный гонорар. Потом поставила чайник на плитку, ведь почти полдня у нас маковой росинки во рту не было. Пока я накрывала на стол, Валентин Сидорович сидел на табуретке и рассеянно оглядывал комнату.

Некоторое время мы молча ели и пили горячий чай с малиновым вареньем. Наевшись, сыщик закурил свою жуткую «Магну» и поинтересовался:

— Ну что, Алиса Игоревна, не настало ли время все мне рассказать?

— Наверное, настало, — пожала я плечами. — Тем более, что мне ваша помощь еще потребуется.

Рассказ мой занял больше часа. Я изложила все, что произошло со мной за эти дни, не упомянула только про дурацкую эпопею с Тайгером и сладкой парочкой — Колей и Лехой. Купавин не перебивал меня.

Пару раз задал уточняющие вопросы, например о номере «джипа» неизвестного мужчины. Потом надолго задумался. Вердикт его был решительным:

— Лучше всего вам было бы уехать с сыном, скрыться отсюда навсегда. Вы сейчас в страшной опасности, даже в большей, чем представляете. Если они узнают, что вы живы, я гроша ломаного не дам за вашу жизнь. А вы болтаетесь по городу, ведете себя безответственно и неумело.

— Никуда я не поеду, — возмутилась я. — Теперь, когда я отобрала у них Егора, самое время отправляться в прокуратуру. И если в этой стране действует хоть один закон, их посадят до конца жизни за решетку.

— Кого посадят — сестру вашего мужа и Пестова?

— И того, кто им помогал, я знаю номер его машины.

— А вот здесь вы ошибаетесь, Алиса Игоревна. Доказательств у вас нет никаких, свидетель тоже один — вы. Так что вы до суда просто не доживете гарантирую. — Он вздохнул. — А «джип» этот в городе известен и принадлежит он Самураю, правой руке Митрофана. А это значит, что руками Игорька и Самурая расправились с вашим мужем, видимо, для того, чтобы Алексей Петрович Седов прибрал к рукам его фирму и банк. Теперь понятно?

Теперь мне было понятно. В нашем городе имя Седова было хорошо известно. Он владел самым крупным банком, казино и другими доходными заведеньями. Также было известно, что на него работает группировка Митрофана, одного из самых могущественных бандитов. Севку прикрывала компания Мурзы, гораздо менее многочисленная и наглая. Митрофан не связывался с Мурзой только потому, что не хотел большой свары — на периферии болталась молодая и голодная банда Прони, который спал и видел, как главные паханы сцепятся и потеряют много своих парней, в результате чего он, Проня, воцарится в городе.

Этот триумвират балансировал в неустойчивом равновесии, не рискуя лишний раз пересекаться и устраивать разборки. Все это давным-давно объяснил мне Севка.

И выходило так, что мне с Егоркой действительно ничего другого не оставалось, как срочно уезжать куда подальше, спрятаться и затаиться. Но я понимала, что даже в самом медвежьем углу не буду спокойна за наши жизни, что буду шарахаться от всех теней, ожидая пули в спину, трясясь за сына. Он нужен им, они не успокоятся и будут нас искать.

Я встала и зашла в спальню. Егорка спал, разметавшись поверх одеяла. Выражение лица его было сердитым и обиженным. Я поправила ему подушку и погладила по голове. Потом вернулась в комнату.

— Вы можете помочь мне спрятать Егора? — спросила я Купавина.

Он только пожал плечами, с сожалением глядя на меня. На его лице было такое выражение, словно он стоял у моего гроба. Я налила себе остывшего чая и стала медленно его пить.

— Это ваше окончательное решение? — тихо спросил он.

— Я не смогу жить, забившись в щель. Не хочу, чтобы мой сын рос в обстановке страха и лжи.

— Так я и знал, — вздохнул сыщик. — Боялся, что кровь Игоря Ермакова возьмет верх над инстинктом самосохранения.

— Вы знали моего отца? — удивилась я.

— Имел честь участвовать в его допросах, — усмехнулся он. — Ваш батюшка был неординарной личностью. Мы дважды заводили на него дело и ни разу не смогли довести до суда. Может быть, именно поэтому я и ушел из прокуратуры, понял, что настало время личностей более сильных, чем система.

— Вы работали в прокуратуре? — удивилась я.

— А что, не похоже? Конечно, я был простым следователем, но амбиции у меня имелись. Вот и решил уйти в свободное плаванье.

— Так вы поможете прятать Егора на некоторое время? — повторила я вопрос, от ответа на который зависело многое.

— Я могу увезти его к своему однокурснику. Он тоже работал в прокуратуре, правда, не в нашей, а в соседней области. Но в отличие от меня ушел не в вольные стрелки, а… в монастырь.

— В монастырь? — обалдела я.

— Да, в монастырь. В жуткую глушь, север Тюменской области — кругом только клюквенные болота и леса. Он, знаете ли, еще в институте отличался неким идеализмом, наверное, поэтому не смог работать в карательных органах, сломался. Зато теперь вполне счастлив. Я могу отвезти Егора к нему, там очень спокойно, я однажды навещал Кирилла, — предложил он. — Только нужно ехать утром, вряд ли кто-нибудь засек мою машину около детского дома, но все же риск есть.

Я задумалась. Необходимость расставаться с сыном, едва успев вернуть его, разрывала мое сердце, но Купавин несомненно был прав. Пришлось соглашаться. До утра еще можно было поспать, и я легла на кровать, прижав к себе Егорку. Он во сне обхватил меня ручонками. Я не сомкнула глаз, до тех пор, пока Валентин Сидорович не встал с дивана и не начал греметь чайником.

***

Самым трудным было объяснить малышу, что он должен уехать с чужим дядей. Едва сдерживая слезы, он только молча кивал головой, но когда Купавин сказал ему, что монастырь похож на старый замок и там есть лошади, коровы и собаки, а рядом течет речка, и он сможет поплавать на большой лодке, Егор повеселел и принялся за завтрак.

Мы выехали в девять часов, в отдаленном магазине «Товары для детей» я купила Егору одежду и обувь, включая теплую курточку и ботинки, ведь неизвестно, сколько времени ему придется жить у монахов. Набив вещами огромную сумку, я добавила туда туалетные принадлежности, детские книжки, несколько конструкторов, три машинки и целую гору леденцов и шоколадок. Егор потребовал еще игрушечное ружье и меч со шлемом. Вооружившись, он почувствовал себя отважным путешественником и даже заторопился поскорее ехать.

Я попрощалась с ним, пообещав приехать, как только смогу. По словам Купавина, ехать им предстояло три дня, ночевать будут в машине, чтобы не светится в мотелях и гостиницах. Денег на дорогу я ему дала более чем достаточно, и еще объяснила, где найти остальные, если со мной что-то случится. Детектив посетовал, что не успел выполнить второе мое поручение, вернул ключик и дал координаты одного своего коллеги, который мог выполнить задание не хуже его самого. Адрес монастыря и дорогу к нему, а также телефон отца настоятеля я выучила наизусть.

Когда они уселись в машину, я была на грани истерики, но реветь себе не позволила и даже улыбалась.

Егорка помахал мне рукой, и они уехали. Последнее, что я увидела, был голубой мишка, которым сын махал из окна машины.

Покурив на скамейке и чуть-чуть успокоившись, я изловила частника и попросила его отвезти его туда, где можно купить машину, но не в крупный салон. Он завез меня куда-то к черту на кулички, практически за город. Там за оградой из колючей проволоки стояли автомобили разной степени изношенности, в основном абсолютное барахло.

Я немного послонялась среди этого металлолома, обнаружила шустрого паренька в джинсовом комбинезоне и, сунув в карман этого комбинезона двадцать долларов, попросила показать мне неброскую машинку, которая могла бы некоторое время возить меня без особых проблем. Мальчонка, почесав стриженую голову, уверенно ткнул пальцем в серебристо-коричневую «девятку». Я села за руль и немного покаталась по площадке. Потом зашла в голубой вагончик, где за сравнительно небольшую сумму, получила документы на машину и транзитные номера. И те и другие вызывали большое сомнение, но меня пока вполне устраивали.

Обретя машину, я вздохнула с облегчением и немедленно отправилась в город, залив полный бак бензина на ближайшей заправке. Я спешила успеть до полудня к офису «Элко», нужно было посмотреть, что там произойдет. Кажется, Самурай задумал устроить Игорьку какую-то пакость.

Я припарковала машину недалеко от входа, но не на стоянке фирмы, которая насквозь просматривалась видеокамерами, нацепила на нос свои темные очки и стала ждать.

На моих часах было начало первого, когда из офиса, не торопясь, появился довольный и веселый Игорек в сопровождении Симы. Благодушие так и светилось на его холеной физиономии. Я уставилась на эту наглую ненавистную рожу и прозевала момент, когда рядом с крыльцом появилась задрипанная «копейка» с облезлыми тонированными стеклами. На минуту она заслонила от меня парочку, а когда, взвыв мотором, рванула прочь, Игорек уже лежал на тротуаре, а рядом громко визжала Сима.

Зрелище меня не потрясло, я нечто в таком роде и ожидала. Я поскорее отъехала и устремилась за «копейкой», та улепетывала недалеко — через два квартала остановилась, из нее выскочил неприметный блондин в перчатках и, как ни в чем не бывало, зашел в большой кондитерский магазин. Я знала, что у магазина два входа и быстренько свернула за угол. Киллер не обманул моих надежд — через пару минут он появился в дверях, оглянулся по сторонам и сел в старенький «Опель». За рулем «опеля» сидел Самурай. Они проехали мимо меня, — из открытого окна раздавалось довольное ржание, бандиты радовались удачной работе.

В глубокой задумчивости я вернулась домой. С одной стороны — хорошо, что с Игорьком разобрались без моего участия, с другой — плохо, ведь оставались еще Самурай, Митрофан и Седов. Слишком их много для одной слабой женщины. Очень мне не хотелось идти на контакт с Мурзой или Проней, но пока иного выхода я не видела. Хотя… Что, если Митрофан занялся самодеятельностью? Чтобы получить ответ на этот вопрос мне просто необходимо сунуть нос, нет только кончик носа к бандитам. Было лишь одно препятствие — я совершенно не знала, где их искать.

Переполненная этими мыслями, я открыла дверь дома и уже хотела войти в комнату, когда услышала доносящееся с веранды громкое чавканье. Я на цыпочках подошла к проему, завешенному только ситцевой шторкой, и заглянула за нее.

Прямо посередине веранды, по-турецки поджав ноги, спиной ко мне сидел худенький мальчишка в трусиках и маечке. Перед ним стояла наполовину пустая двухлитровая банка варенья, и он сосредоточенно поедал его столовой ложкой, сопя и отдуваясь. Я не столько рассердилась, сколько испугалась за здоровье ребенка — такое количество варенья ему просто вредно. Мальчишка, наконец, почувствовал мое присутствие за спиной и вскочил на ноги. Ему было лет семь, не больше, и выглядел он перепуганным воробьишкой — встрепанные рыжеватые кудри, руки в цыпках и перемазанная вареньем рожица. Бежать ему было некуда и он сжался от страха.

— Слушай, как тебе удалось слопать столько варенья? — поинтересовалась я.

Он озабоченно посмотрел на банку и вздохнул, но промолчал. Глазищи у него были зеленые, разбойничьи.

— Ну, рассказывай, откуда ты такой взялся? Имя у тебя есть?

— Федька я, — неохотно буркнул он.

— Так, Федор, значит. Знавала я одного Федора, тот тоже сладкое любил, — припомнила я одного нашего охранника, вечно жевавшего шоколадки и ириски.

Мальчишка снова покаянно вздохнул, только в это его покаяние я ни на секунду не поверила. Просто взяла его за руку, отвела в комнату, достала из холодильника коробку с эклерами и персиковый сок. Можете себе представить, он съел семь пирожных и скис только на восьмом! Отвалился от стола, погладил округлившийся, словно у щенка, животик и расцвел широкой, до ушей, улыбкой. Во рту его не хватало двух нижних зубов. Я не удержалась и засмеялась. Так мы некоторое время и сидели, хихикая. Потом я спросила:

— Ты чей такой?

— Был бабы Зоин и мамкин, а теперь ничей. Просто свой собственный.

Мне враз расхотелось смеяться. Через полчаса я выяснила непростую Федькину судьбу. Жил он в Шушановке с рожденья, без отца, только с мамой. У них с бабкой, которая была мальчишке на самом деле прабабкой, был старенький домишко. Баба Зоя умерла два года назад, а прошлым летом мать нанялась кассиршей куда-то, но ее обвинили в растрате и посадили аж на три года.

За Федькой приходили много раз, хотели в детдом забрать, но ему в приют ужасно не хотелось, и он всякий раз умудрялся спрятаться или убежать от дамочек из опекунского совета. Ловить мальца по шушановским задворкам для них было делом непосильным — Федька знал наизусть все закоулки и поймать его было невозможно. Дважды на него милиция устраивала самые настоящие облавы, но сердобольные шушановские жители прятали мальчишку, хотя и бранили за нежелание облегчить себе судьбу.

Зиму Федька провел в домишке, топя печку чем попало и питаясь тем, что соседи дадут, или что удастся утащить. По шмыганью конопатого носа я поняла, что ему пришлось несладко. Хорошо, что мать как-то научила его буквам, а как складывать слова, он сообразил сам. Вот и прочел все старые книжки и газеты в доме. Газеты постепенно сжег, а книжки до сих пор перечитывает, ведь электричество в доме отключено за неуплату и телевизор не работает.

Весной жизнь стала веселее — народу стало побольше, можно искупаться в ручье, незаметно залезть в соседский погреб или нарвать чего-нибудь ночью на огородах. Правда, за ним опять приходили пару раз. Но соседи молчали, как партизаны, и от него отстали, решили, что за зиму сгинул.

А сегодня ему так захотелось полакомиться чем-нибудь вкусненьким, что он рискнул залезть в знакомый дом и утащить варенье. Галина Петровна и раньше его подкармливала, даже звала к себе жить, но он не очень ей доверял, строгая больно. Он прожил в одиночку почти год и рассчитывал продержаться еще две зимы, до возвращения матери. Беспокоило его только одно — школа. В прошлом сентябре он должен был пойти в первый класс, а если пропустит еще два года, то в школе ему придется учиться с малявками, стыдно будет. Тут он печально вздохнул и сцапал восьмую эклерину.

Я сидела ошарашенная — мальчишке семь лет, а он живет совершенно один, ест что попало, спит, где придется… А одежда, обувь? На все мои вопросы Федька только плечами пожимал, потом признался, что пару раз на свалку ходил — приоделся и обулся на славу. Земляничное мыло ему Настя подарила, а зубы чистить не обязательно. Тут он снова улыбнулся, только улыбка получилась не уж такая веселая.

Встав из-за стола, я принялась шагать по комнате. Жалость к маленькому, никому не нужному человечку смешалась с уважением к его недетской стойкости. В моих обстоятельствах глупо брать на себя еще и ответственность за Федьку, но разве у меня есть выход? В конце концов, мой собственный ребенок отдан на попечение совершенно посторонним людям и я надеюсь, что с ним все будет в порядке… Может быть, этот вихрастый чертенок послан мне судьбой, чтобы проверить меня на вшивость?

Вшивость? Я вздрогнула и предложила Федьке вымыться теплой водой. К моему удивлению, он тут же согласился и даже обрадовался. Мы нагрели на двух конфорках воды и я принялась драить найденыша. И что же это за место, где я каждый Божий день кого-нибудь нахожу?

Сначала Федька немного стеснялся, пришлось сообщить ему, что у меня сын почти его ровесник, и он перестал смущаться. Вшей у него, к моей радости не обнаружилось, я трижды намылила ему волосы немецким шампунем, потом ополоснула мальчишку чистой водой и завернула в полотенце.

Весил он мало, почти как Егорка. Натянув мою футболку, которая было ему до колен, он уселся за стол и принялся поглощать хлеб с ветчиной, плавленые сырки и творог со сметаной. Взяв с него клятву, что он меня дождется, я пулей помчалась в торговый центр, даже на манекены не взглянула. Второй раз за день я приобрела полный комплект для мальчишки одежду и обувь, включая осеннюю и зимнюю, книжки, учебники за первый класс, электронный тетрис и запас батареек к нему, конструкторы, несколько коробок со сборными моделями самолетов и парусников. Хотела купить ролики, но в Шушановке отсутствовал асфальт, и я вместо этого взяла несколько коробок со свечами, витамины с минеральными добавками и детскую зубную щетку и пасту.

Нужно бы еще приобрести теплое одеяло, но руки у меня всего две, а когда я еще добавила пару куриц и несколько упаковок мясных и рыбных полуфабрикатов, об одеяле пришлось на время забыть. Вот ведь судьба у меня — таскать через проклятый овраг всякие тяжести, включая травмированных мужиков!

Вернувшись домой, я не обнаружила Федьку в комнате. Пакеты вывалились у меня из рук. Расстроенно махнув рукой, я принялась собирать с пола укатившихся куриц и тут услышала сопенье, доносящееся из спальни. Там на кровати, разметавшись во сне точно так же, как прошлой ночью Егорка, спал Федор. Отмытые кудри отливали медью, на лице — безмятежное выраженье. Я тихонько распаковала покупки и поставила курицу вариться в большой кастрюле.

Когда суп и зразы с черносливом были готовы, я разбудила разоспавшегося Федьку. Он спросонок подскочил испуганно, но потом узнал меня и рассмеялся. Когда он чистенький, в новом голубом костюмчике и босоножках сел обедать (или ужинать?) на него было любо-дорого смотреть. Что я и делала, пока он сметал еду с тарелок. У моего сына сроду не было такого отменного аппетита, но ведь он и не жил целый год впроголодь.

Поев, он набросился на книги и игрушки, что-то бормоча под нос. Я показала ему, как играть в тетрис, и он тут же впился в него. Потом вдруг положил игрушку на стол и задумался. Я домыла посуду, села напротив и поинтересовалась, отчего он такой грустный. Федька поднял на меня зеленые кошачьи глаза.

— А ты правда не из милиции? — тихо спросил он.

— С чего ты взял? — удивилась я. Потом поняла — он решил, что я поселилась здесь нарочно, чтобы приручить его и отдать в ненавистный детдом.

Пришлось долго его убеждать, что к органам власти я не имею никакого отношения, даже наоборот — сама прячусь тут от нехороших людей. После этого он немного повеселел и снова защелкал кнопками тетриса.

Мы договорились, что он пока он поживет у меня.

— Чтобы дом сторожить? — надул он щеки.

— Чтобы дом сторожить и клубнику собирать, — уточнила я.

— А как мне тебя называть? Тетя Ира — можно?

— Можно, — согласилась я.

— А твой сын — он где? — задал он видимо страшно интересовавший его вопрос.

— Он далеко, — вздохнула я. — Уехал.

— С твоим мужем?

— Слушай, тебе бы самому в милиции работать! Там главное дело — уметь вопросы задавать.