— У меня в сейфе тоже пистолет есть, — сказал Сеид-рза, когда они шли по улице, — и сигнал тревоги можно было дать.

— Что же ты не дал?

— Тебя пожалел.

— А себя?

— Себя тоже, конечно. Но я бы как-нибудь выкрутился. Я и сейчас могу что-то придумать. Кругом люди. Вон милиционер. Но я не хочу тебе вред причинять. Честное слово. И деньги я тебе собирался дать. Клянусь.

— Замолчи, — сказал Юсиф, — а то я не выдержу и все-таки отправлю тебя на тот свет…

Дальше они шли молча, пока не остановились у ворот двухэтажного дома напротив клуба Фиолетова.

— Теперь я пойду один, — сказал Сеид-рза, — а ты подожди меня здесь.

Юсиф поднял на него глаза.

— Хорошо, хорошо, — поспешно согласился Сеид-рза, — пошли вместе. Но мне казалось, что у тебя есть основание мне доверять после того, что я для тебя сделал. Можно сказать, я к тебе как к сыну отношусь. И я хочу, чтобы ты знал, отца твоего я не обманул. Его должны были отпустить на суде. Просто не получилось — заменили судью в последний момент.

Они прошли через двор с множеством лестниц и по одной из них поднялись на балкончик, увитый пышным вьюнком. Сеид-рза постучался; стук был условный — несколько ударов разной силы и частоты. Дверь открыла очень молоденькая и очень красивая девушка, с еле заметной узенькой полоской шрама на подбородке.

— Что-то ты рано сегодня. — Ласково улыбнулась, сказала она Сеиду-рзе. — Здравствуй.

— Ты одна?

— А с кем я могу быть?

— Принеси двести из тех, что внизу лежат.

Девушка бросила взгляд на Юсифа и, ничего не сказав, ушла вглубь квартиры.

— Хочешь, подарю ее тебе? — спросил Сеид-рза, — Конфетка… С деньгами поаккуратней будь, выронишь, — он поправил сверток, торчавший из кармана юсифовской спецовки. — Что ты собираешься на них сделать?

Юсиф не ответил, и Сеид-рза обиделся:

— Странный ты парень, я с тобой от души говорю, как с близким человеком. А ты со мной — как с врагом. Я же тебе объяснил: с отцом случайно так получилось. Всю войну возили они этот хлеб, и все было нормально. Из шести машин одна только попалась.

— Сволочь ты, — сказал Юсиф, — люди с голоду умирали, а ты хлебом спекулировал.

— А кому я его продавал? Не людям, что ли?

— Килограмм за двести рублей?

— Я продавал тем, у кого эти деньги были.

— Таким же сволочам, как и ты.

— Ничего не понимаешь, — с огорчением сказал Сеид-рза, — у одних есть деньги, у других — нет. Так всегда было, есть и будет…

Вернулась красавица, посланная за деньгами, и, опять бросив на Юсифа взгляд, что-то тихо сказала Сеид-рзе.

— Как не открывается? — удивился тот.

— Может, сил у меня не хватает?

Сеид-рза шагнул в дверь, потом вспомнил о Юсифе:

— Заходи… — они прошли по узкому темному коридорчику в большую комнату, похожую на склад — так много было в ней вещей, в основном коробок, сундучков, и два шкафа. Вдоль одной стены было посвободней — там стояла двуспальная кровать, рядом с ней — круглый стол.

— Видишь, как я тебе доверяю! — сказал Сеид-рза Юсифу. — Как сыну, — и присел на корточки у одного из сундучков. — Дай ключ, — сказал он девушке и склонился к замку.

Повозившись немного, он приоткрыл крышку сундучка, сунул в него руку, и, не глядя, вытащил газетный сверток, перевязанный тем же шпагатом, что и первая пачка, отданная Юсифу в кабинете.

Заперев сундук, Сеид-рза прошел к столу.

— Садись, — предложил он Юсифу.

— Ничего, я постою.

— Садись, садись, их посчитать надо. Не та пачка попалась.

Сеид-рза сел к столу, развязал шпагат, развернул газету и с виртуозной ловкостью начал считать деньги.

Юсиф с брезгливым удивлением следил за действиями Сеид-рзы, которому общение с деньгами, несомненно, доставляло физическое удовольствие. Отсчитав двести тысяч, он попросил у девушки газету; пока она за ней ходила, аккуратно сложил оставшуюся (большую) часть денег, завернул их в старую газету и перевязал.

Девушка вместе с газетой принесла и шпагат. Сеид-рза сноровисто упаковал деньги, предназначенные Юсифу, но прежде чем отдать их, сделал еще одну попытку убедить его в своих добрых чувствах.

— Я специально тебя сюда привел, — сказал он, держа сверток с деньгами в руках, — чтобы ты убедился в полном моем доверии. Деньги что? Пыль, вода… Сегодня есть они, завтра — нет. Что остается людям? Одно — преданность! Люди должны быть преданными друг другу. Вот она мне предана, — показал он на девушку, — жизнь за меня отдаст. Отдашь? — спросил он.

— Конечно, — с готовностью ответила девушка.

— Видишь, — удовлетворенно улыбнулся Сеид-рза. — А мне столько лет! Любовь тоже как деньги — сегодня она есть, а завтра её нет. А преданность остается навсегда. Я ей что скажу, она всё сделает. Знаешь, как танцует?

— Мне надо идти, — сказал Юсиф.

— Пять минут ничего не решают, — возразил Сеид-рза. — Я из-за тебя с работы ушел, а ты пять минут не хочешь на меня потратить. Получишь удовольствие на всю жизнь, — он кивнул девушке.

Юсиф собирался встать, но вдруг к его изумлению девушка начала раздеваться; собственно она сделала это мгновенно — одним движением стянула через голову шелковое платье и осталась совершенно голой.

Юсиф застыл, в горле у него пересохло, он ощутил странную слабость в ногах и теперь не смог бы встать, даже если б захотел.

Сеид-рза начал выбивать на столе медленный ритм, и одновременно тонким, но красивым голосом запел грустную песню — в ней мать оплакивала своего рано погибшего сына.

И вот под эту песню, которую Сеид-рза пел с неподдельным чувством, девушка плавно двигалась по комнате покачивая бедрами и грудью…

Сколько это продолжалось, Юсиф не знал, потому что утратил ощущение реальности — впервые в жизни он видел нагое женское тело…

— Ну как? — спросил Сеид-рза, закончив петь; девушка, прикрывшись платьем, вышла в коридорчик.

Юсиф встал.

— Деньги надо уметь тратить, — сказал Сеид-рза, — мало их иметь. Будь осторожен. Я знаю немало людей, которых они погубили.

Одетая девушка опять появилась в комнате.

— Что собираешься с ними делать? — повторил свой вопрос Сеид-рза, вручая, наконец, деньги Юсифу. — Я тебя как отец спрашиваю.

Ничего ему не ответив, Юсиф прошел в коридор, через него — ко входной двери и, уже выйдя на балкончик, услышал возмущенный голос Сеид-рзы:

— Прощаться надо, когда уходишь!..

Ровно в девять часов Юсиф подошел к кафе рядом с кинотеатром «Красный Восток». В этот нежаркий летний вечер улица была полна гуляющих, среди которых мелькало довольно много военных, и он не сразу увидел Виктора.

Я приехал в Баку в составе делегации журналистов стран СНГ. Армения была представлена решительной молодой особой, и, зная её склонность к публичным конфликтам, руководитель делегации пытался отговорить её от выступления на предстоящей встрече с Президентом Азербайджана. Но приведенные им доводы на коллегу из Армении не подействовали. И тогда было решено на президентский прием ее не брать, а чтобы коллега не обиделась, меня тоже попросили во встрече не участвовать. Этот мудрый ход помог заодно решить и другую проблему: принимающая сторона, обнаружив в списке делегации мою азербайджанскую фамилию, долго выясняла, кто я такой, почему представляю Союз кинематографистов Москвы, не связан ли с национальной оппозицией или какой либо другой враждебной силой? Эти подозрения существенно угасли, когда стало известно, что меня на встрече с Президентом не будет. Таким образом я и коллега из Армении получили в свое распоряжение несколько часов свободного времени. Она попросила отвезти её на армянское кладбище, где были похоронены какие-то дальние родственники, а я полдня провел на территории городского зоопарка — дядя Джавад и Виктор были завсегдатаями шашлычной, построенной среди звериных клеток ещё в советские времена.

К вечеру мы поехали навестить моих родителей. (Они занимали две комнаты в той же коммуналке, где я родился и вырос. Вторая комната и туалет, построенный в углу общего коридора, появились уже после того, как я с семьей переехал в Москву.)

В свои семьдесят пять отец с удовольствием выпивал и поэтому слегка обиделся, увидев, с кем и как я провел день. Конечно, время от времени я выпивал рюмку-другую в его присутствии, но позволить себе удовольствие «нагрузиться» при нем так, как мы это сделали в зоопарке, я не мог — стеснялся.

Мы пили чай на старом скрипучем балконе, с края которого, перегнувшись через перила, можно было увидеть море, и говорили о разном. Но сделав очередной круг, беседа наша возвращалась к главному — к письму, отправленному отцом сыну Юсифа.

Более откровенный, чем обычно (из-за выпитой водки), я позволил себе упомянуть об упреках моей жены, недовольной тем, что в этом письме не упомянут её отец Сеид-рза, как известно, очень помогший в свое время Юсифу.

Не проведи я весь день на территории зоопарка, конечно же, я не стал бы напоминать отцу о существовании моей жены, которую он терпеть не мог. Но глубинная взаимосвязь событий в очередной раз дала о себе знать: из-за конфликтного нрава моей армянской коллеги я вместо президентского дворца провел день в окружении друзей отца и зверей; выпив меньше, чем хотелось, но больше, чем мог, я позволил себе сообщить отцу мнение моей жены по поводу текста его письма. А это в свою очередь развязало языки Виктору и дяде Джаваду. И я наконец узнал подлинную историю о роли моего покойного тестя в судьбе Юсифа, историю, которую долгие годы от меня скрывали, щадя мои чувства.

Вернувшись в Москву, я не без тайного злорадства поделился полученной в Баку информацией с женой. К моему удивлению, сообщение о том, что её отец не только не облагодетельствовал Юсифа, но ещё и засадил в тюрьму его ни в чем не повинного отца, никакого впечатления на жену не произвело. Квалифицировав все рассказанное мною как злонамеренную клевету, она заявила, что даже в этой лживой интерпретации фактов Юсиф всем хорошим в своей жизни обязан её отцу — так или иначе, деньги на покупку дома в Кисловодске были получены от Сеид-рзы, это помогло Юсифу уговорить Гюлю уехать из Баку, и в результате на свет божий появился его сын.

Слушая доводы жены, я с грустью думал о том, что в жилах моих детей течет кровь Сеид-рзы, а дочь этого ублюдка их вскормила и теперь воспитывает…

Виктор нервно прохаживался у входа в кафе.

— Джавад Назе ногти обрезал, — сообщил он, передавая Юсифу чемодан. — Теперь Эльдара стережет у дома.

Они вошли в темный зал с низким потолком, заняли дальний столик.

— Джавад совсем с ума сошел, — сказал Юсиф. — А от Эльдара что он хочет?

— Эльдар его ударил. Пришел домой, увидел, что тот сделал с Назой и у всех на глазах влепил ему пощечину.

(Отец не любил вспоминать этот эпизод своей жизни, но чувствовалось, что, даже постарев, он гордится тем, что заставил себя преодолеть страх и отстоял свое мужское достоинство.)

— Чуть не застрелил его. Если бы не мы, точно бы застрелил. Его тоже понять можно.

— Ты так считаешь?

— Конечно. Я такого на Западе насмотрелся…

Юсиф не стал спорить с Виктором; он открыл крышку чемодана, в котором уже лежали свертки, полученные от Сеид-рзы, развернул один из них и разделил на две части.

— Это отдашь Эльдару, — Юсиф придвинул Виктору половину пачки. — Может, ему лучше уехать куда-нибудь, пока вы Джавада успокоите?..

Виктор удивленно смотрел на деньги.

— Это пусть лежит у тебя для мамы, — продолжал Юсиф, разделив оставшиеся деньги пополам, — будешь давать ей понемножку. Будто я посылаю.

— А ты куда едешь?

— Я сообщу. А это тебе, — он пододвинул Виктору последние пятьдесят тысяч.

— А мне зачем?!

— На первое время. Пока на работу устроишься. Ты же, как я, без трофеев приехал.

— Какие трофеи… — махнул рукой Виктор. — Но денег не надо. У меня есть.

— Возьми, прошу тебя.

— Зачем мне столько?

— Возьми сколько хочешь.

— Да есть у меня.

— Потратишь с ребятами.

— Ну ладно. Только немного, — Виктор взял из лежащей перед ним пачки несколько бумажек.

— Ты меня не видел, — сказал Юсиф и захлопнул крышку чемодана; они встали. — Эльдар знает, где я буду. Если с Джавадом не уладится, пусть едет ко мне. И ты приезжай, если захочешь. Места всем хватит.

— Ты не пропадай, — Виктор приобнял его, — везде хорошо, но дома лучше.

— Ладно.

Юсиф проводил взглядом Виктора, не спеша пробирающегося сквозь плотную толпу гуляющих; он не знал, что это их последняя встреча…

Люди у входа в вагон выглядели солидно, как и положено тем, кто ездит в мягком вагоне с двухместными купе. Шло степенное, неторопливое прощание отъезжающих с провожающими. Юсиф отошел в сторонку и закурил. Когда невнятный гнусавый женский голос объявил отправление поезда, он предъявил проводнице один билет, а второй выбросил — подхваченная легким ветерком бумажка слетела с перрона на полотно под поезд.

— Ты что делаешь?! — возмутилась проводница, — Зачем выкинул?

— Лишний, — процедил Юсиф сквозь зубы и поднялся в вагон.

Найдя свое купе, он бросил чемодан на мягкую полку, похожую на дорогой диван, и сел в кресло, обитое зеленым бархатом. Закрыл глаза, опустил голову на руки. Поезд тронулся, медленно набирая скорость. Заходила проводница, но решила, что Юсиф спит и ушла.