– Правильно делаешь, – ухмыльнулся Кир-фокусник.

Вер пил и не пьянел. Слушал болтовню посетителей, и не веселился. Внутри него как будто лежал кусок льда, и этот лед ничто не могло растопить – ни фалерн, ни чужой смех, ни вульгарные шутки. Даже ласки такой горячей гетеры, как Клепа, не помогли бы.

Молоденький галльский бард в голубой тунике принялся петь, подыгрывая себе испанской кифаре [41]. Ему аплодировали и свистели одновременно.

– Эй, парень, шел бы лучше в гладиаторы! – крикнул Кир-фокусник.

Певец смутился, поспешно уселся за свой столик, и залпом опрокинул кубок с неразбавленным вином.

– Не слушай его, он всем говорит гадости, – ободрила барда Клепа и взъерошила волосы юноши. – Ты отлично поешь.

– Вер, сделай всех талантливыми! – предложил возничий. – Чего тебе стоит!

– Вер, сделай всех счастливыми! – подхватил толстяк-репортер.

Вер отрицательно покачал головой:

– Подобные желания не исполняются.

– Это почему же?! – возмутился возничий. – Мы купим клейма. А ты победишь.

– Да, да, – радостно закивала Клепа. – Неужели тебе не надоело излечивать от геморроя и возвращать потерявшихся собачек? Это все равно, что обслуживать импотентов. Счастливые – все. Одно желание, и мы – на верху блаженства. Непрерывный Венерин спазм.

Ее глаза блестели. Возничий положил свою широкую ладонь на пышную ягодицу Клеопатры. Ему уже казалось, что желание всеобщего счастья исполнилось.

– А если я проиграю? – спросил гладиатор. – Тогда все сделаются несчастными. Отчаяние станет нашим божеством навсегда.

– Ты не можешь проиграть! Ты выиграешь! – кричали все наперебой.

– Сколько ты хочешь за такое клеймо? Десять тысяч? Двадцать? На третий день игр мы берем клеймо. И все – счастливы. Все… все…

– Мало, – вмешался в разговор хозяин. – Такое клеймо должно стоить не меньше миллиона.

– Скинемся! – уверенно заявил возничий. – Мы – будущие патроны Рима. Нас причислят к богам и поставят статуи возле Колизея.

– Десять миллионов, – предложил Кир-фокусник и грохнул кулаком о стол.

– Я не продам такое клеймо.

– Брезгуешь, да? – возмутился возничий. – Ну, разумеется, после этого тебе нечего будет делать!

– Всем нечего будет делать, – уточнил Вер.

Он поднялся. Было уже слишком поздно. Даже для него. Надо вздремнуть хотя бы несколько часов перед завтрашним поединком. Но посетители «Медведя» не собирались его выпускать. Они сцепили руки и окружили его кольцом.

– Соглашайся, Вер! – вопили наперебой. – Сейчас же! Немедленно! Ты будешь самым знаменитым гладиатором Рима.

– Тебе поставят колонну, увенчанную золотой Викторией, напротив храма Юпитера Капитолийского!

– Тебя причислят к богам вместе с нами!

Вер переводил взгляд с одного лица на другое. Ему казалось, что он бредит. И эти люди тоже бредят – уже в его кошмаре. Все недоступное им кажется простым. Тяжелое – легким. Одно желание, один верный удар тупого гладиаторского меча, и более ничего не надо. Всеобщая эйфория, всегда синее небо по утрам, дожди ночью, теплая мягкая погода, тучные стада, золотые нивы, налитые пурпурные гроздья винограда, любимые жены, здоровые дети, равнодушные соседи, ленивые собаки, трусливые воины, сонливые мужчины, тучные юноши, беспамятные старики, спесивые ученые, и скука, скука, скука…

Он представил это так отчетливо, что его замутило.

– А я не желаю всеобщего счастья! – крикнул он. – Не желаю!

Все с изумлением смотрели на своего кумира. Оказывается, он не таков, каким они его себе представляли. Он другой. Они в нем обманулись.

– Да ты не гладиатор! – взревел возничий. – Ты – обманщик, жулик! Бей его!

– Не смей! – запротестовала Клепа. – Кто же поможет мне выйти замуж! – Позабыв о всеобщем счастье, она тут же вспомнила о своем маленьком частном желании.

– Отойди, женщина, не мешайся! – Кир оттолкнулся Клеопатру. – Раз не хочет исполнять, пусть вообще не исполняет. Кому нужны его малости. К Орку в пасть – вот куда…

Но эта перепалка оказалась спасительной для Вера. Он схватил скамью и метнул ее в спорящих. Массивная дубовая доска сиденья ударила возничего в грудь. Тот упал и сбил с ног еще двоих. Вер обнажил меч. Толпа отпрянула.

«Убийца… Он же убийца…» – шептали люди и пятились к стене.

Вер крутанулся на месте. Меч свистел, рассекая воздух. Держа меч перед собой, Вер стал пятиться к выходу. Никто не пытался ему помешать уйти.

Таксомотор, будто по его желанию, вывернул в узкую улочку. Вер махнул рукой, и задняя дверца услужливо распахнулась. Вер плюхнулся на сиденье, и приказал:

– В «Император», быстро.

А в ушах его гремело неостановимо: «Исполни! Исполни! Исполни!»

Разгоряченные лица, перекошенные рты, обезумевшие выпученные глаза. Они, как капризные испорченные дети, тянули к нему руки и просили: «Дай!» У них не было желаний – одни капризы. То есть нечто воистину козлиное [42].

Посетители таверны выскочили на улицу, но увидели лишь хвостовые огни удалявшейся машины. Вслед таксомотору полетели пригоршни фиников и жареных орешков.

– Удрал, паразит! – выкрикнул, сжимая кулаки, Кир.

– Зато я заполучу сенатора в следующем году, – радостно хихикнула Клеопатра.

II

Вернувшись в гостиницу, Вер тут же упал на ложе и уснул. Ему снилась арена и бой, то ли прошлый, то ли будущий. Странный поединок – противник все время ускользал, и Вер никак не мог его настичь. Тут что-то кольнуло гладиатора в плечо. Вер рванулся и сел на постели.

Свет в номере не горел, но гладиатор хорошо видел посетителя – окруженный платиновым сиянием, над ним склонилась фигура в шлеме с высоким гребнем. Острие копья оцарапало плечо Вера. Гладиатор чувствовал, как по коже стекают горячие капли.

– Гений Юний… – прошептал Вер, еще не очень веря, что происходящее не сон.

Личной встречи с гением он был удостоен лишь дважды: когда открылся его дар гладиатора, и еще в тот день, когда был принят в центурию гладиаторов с правом продажи ста клейм на игру. Гений непременно парит над ареной, когда гладиатор сражается, но вот так, явиться лично для разговора…

– Что-нибудь не так?

– И он еще спрашивает! – У гения был хриплый каркающий голос старого пропойцы. Постоянное нахождение в воздухе и беспрерывные перелеты плохо влияют на голосовые связки даже высших существ. – Спешу сообщить, что ты совершил сегодня самый большой ляпсус в жизни.

– Ты хочешь меня убить? – Вер все еще надеялся, что видит дурацкий сон.

– Нет, я не могу этого сделать. Но завтра ты должен проиграть. Это мой приказ.

Вер облегченно вздохнул. Теперь никакого сомнения, он видит сон, причудливо изукрашенный богом Фантасом. Наяву подобное происходить не может. Никому из участников игр никогда заранее не сообщается исход поединка. Все решает ловкость и сила противников. И еще, сколько шансов исполнения желания. Чем их меньше, тем сложнее победить. Это два закона арены, других нет. Они, как кривые на графике, пересекаются в определенной точке – точке Победы. Но если им никак не пересечься, тогда проиграет самый сильный боец. Гений гладиатора обязан помогать подопечному, а не являться с угрозами. Если заказанные желания не угодны богам, клейма не сгорят на алтаре, и бой отменят. Такое случается. Но не бывало еще, чтобы гений лично вмешивался в исход поединка. Боги делают вид, что они справедливы.

– А если я выиграю?

– Ты не можешь выиграть, если твой гений этого не хочет! – Гость еще раз тронул гладиатора копьем.

Вер скрипнул зубами от боли, а платиновое сияние метнулось вверх, прошило потолок и исчезло. На карнизах, мраморном бюсте Сократа и углах мебели остались висеть гроздья белых разрядов.

– Клянусь Геркулесом, все это мне очень не нравится… – Вер тронул плечо.

Кровь сочилась из ранки. Он зачем-то лизнул пальцы, и ощутил во рту солоноватый вкус. Кровь была настоящей. Можно предположить, конечно, что нелепый спектакль устроил Авреол, чтобы запугать потенциального противника накануне поединка. Вер поднялся и зажег свет. Первое, что он заметил – это распахнутые дверцы ларария. Алтарь из серебра опрокинут (невероятно – ведь он был прикреплен к донышку ларария). Фигурка гения исчезла. Две бронзовые фигурки ларов сдвинуты к углам. Вер подошел к двери и повернул ручку. Дверь номера была заперта. Окна – закрыты. Если у него в гостях был человек, то как же он ушел? Вер уселся на ложе, не зная, что делать. До рассвета было еще часов пять. Гладиатор набрал номер Тутикана. Телефон долго и нудно пищал, вызывая агента, но тот не желал откликаться. Наверняка. Тутикан упился до потери сознания и теперь дрыхнет, ни о чем не ведая.

Вер швырнул трубку. И уставился на аппарат, решая, что делать. В общем-то делать было практически нечего. Можно позвонить Пизону и отменить бой. Но победитель Больших Римских и Аполлоновых игр не мог отказаться без причин от поединка. Вер испытывал невыносимое унижение. Если его гений воображает, что Вер уступит, то он ошибается. Вер не уступает. Никогда. Никому. Нигде…

Оставался один человек, который мог ему помочь. И Вер набрал номер сенатора Элия. Тот снял трубку почти сразу, выслушал, не задавая никаких вопросов, и пообещал прислать за Вером свое авто.

Администратор в атрии с изумлением глянул на гладиатора, беря ключи. Неужели можно так рисковать чужими желаниями, гуляя всю ночь напролет?

– Пойду, потренируюсь перед завтрашним поединком, – усмехнулся Вер.

Администратор так растерялся, что уронил ключи и полез под стойку их поднимать. И не вылез, пока Вер не покинул атрий.

Машина сенатора уже ждала гладиатора у входа. Пурпурная «трирема» вытянутой формой в самом деле походила на старинный корабль.

Они мчались по ночным улицам Рима. Подсвеченные прожекторами, мимо проплыли величественные храмы. Казалось, сейчас в тени портиков появятся их божественные хозяева, чтобы окинуть всевидящим оком Вечный город и подивиться его великолепию и мощи. Даже ночью Рим не казался пустынным – мраморные и бронзовые статуи так густо заселили его улицы, что казались вторым народом, ведущим тайную жизнь рядом с теми, кто сейчас покойно дремлет в спальнях или на ложах в перистилях. Вряд ли найдется во всей Италии столько листьев аканта, сколько их украшает капители коринфских колонн. И где больше золота – в хранилище храма Сатурна [43], или на крышах, дверях, колоннах и барельефах – не знает никто. Реставраторы только что закончили золочение крыши храма Юпитера Капитолийского, и теперь, подсвеченная, она сверкала на фоне черного неба.

На Священной дороге в лавках всю ночь не гасли окна – торговцы цветами готовились к новому дню. Фургоны с эмблемами роз и фиалок спешили доставить свой нежный груз из ближних и дальних садов.

Почти на каждом углу попадались вывески с золочеными надписью «книги». Книжных магазинов в Риме еще больше, чем цветочных. Каждый римлянин раз в месяц обязательно заходит в книжный магазин. Это что-то вроде ритуала. Библиотеками римляне гордятся почти так же сильно, как собраниями масок благородных предков. На старости, отдалившись от дел, римлянин поудобнее устраивается в плетеном кресле и читает, читает, восторгаясь мудрыми мыслями и делая выписки на вчерашнем номере «Акты диурны». И вот, глядишь, выписок и собственных комментариев набралось страниц на сто, и бывший читатель бежит с рукописью в ближайшее издательство. И новая книжка становится на полку рядом со своими предшественницами. Так процесс становится бесконечным. А это уже близко к вечности.

III

Элий, как и положено сенатору, жил в Каринах [44]. Но в отличие от соседних вилл, дом его был скромен и невелик. Древний особняк, выкупленный из казны императором Корнелием для своего младшего сына, был перестроен и заново украшен накануне Третьей Северной войны. Только перистиль остался неизменным. Наверное, непросто жить в доме, которому больше тысячи лет, и каждый день выходить в атрий, где бесконечные ряды полок заставлены портретами знаменитых предков. Императоры с надменными или задумчивыми лицами смотрели друг на друга, будто спрашивали: «И что ты такого сделал в своей жизни, очередной Август?» Между дверью в таблин и дверью в триклиний [45] стояла копия Авентинской [46] статуи богини Либерты. Бронзовая Свобода держала в руке факел и строго разглядывала входящих вставными стеклянными глазами.

Элий ждал Вера в таблине. Эту небольшую, украшенную потемневшими фресками комнату, сенатор любил больше других. Огромный стол из кипарисового дерева с инкрустациями слоновой костью был завален книгами. Два мраморный бюста – один старинный, прижизненный бюст Марка Аврелия, второй – портрет знаменитой актрисы Юлии Кумской работы Марции, украшали таблин. Бюст актрисы был далек от совершенства – шея слишком напряжена, волосы проработаны однообразно. Но это была первая работы Марции после ее возвращения в Рим, и заказчица от своего портрета отказалась. Элий перекупил бюст, и с тех пор голова Юлии украшала его таблин.

Гаю Элию Мессию Децию еще не исполнилось и тридцати двух. Юный возраст для сенатора и весьма почтенный для гладиатора. Впрочем, уже два года он не выходил на арену. Его дед и отец были сенаторами. Его прадеда императора Корнелия застрелили в Колизее. Родословная Элия занимала десять бронзовых досок. В Риме не так уж много оставалось аристократов, состоявших в родстве с императорским домом. Обычно с такими именами не попадают в гладиаторы. Законом запрещено выходить на арену тем, чьи ближайшие родственники служат легатами в армии или занимаются политикой. Кто поручится, что ловкий молодой боец не передаст одно из своих клейм дядюшке, который мечтает занять пост в Галлии или Испании на ближайших выборах, или получить из рук императора назначение в прокураторы [47], обойдя строгие препоны гладиаторских правил. Но отец Элия умер от ран в Эсквилинской больнице, когда тот был еще ребенком. Дядя сгорел вместе со своим линкором за четыре дня до капитуляции Бирки. Старший брат Тиберий также пал на Третьей Северной войне. Сестра Валерия уже почти двадцать пять лет жила в Доме весталок, но это не считалось особо удачной политической карьерой. Его троюродный брат император Руфин вряд ли нуждался в служебном повышении. Никто не знал, что привело Элия на арену – скромное состояние, чья-то неизлечимая болезнь или страсть к риску. Он никогда не говорил об этом…

Когда Вер вошел в таблин, Элий полулежал, перелистывая затрепанный кодекс в картонном переплете. На Элии была сенаторская туника с широкой пурпурной полосой, а на ногах – толстые шерстяные носки в белую и красную полоску.

– Специальная мода сенаторов? – спросил Вер, указывая на носки.

Элий улыбнулся.

– Мне с моими шрамами очень удобно.

– Шрамы только красят доблестного мужа.

– Да, да, Марция говорит то же самое. Но позволь не демонстрировать их слишком часто. Для политика это считается дурным тоном. Как будто я специально выставляю шрамы на обозрение в надежде на дешевую популярность.

Элий поднялся навстречу другу. При этом он неуклюже качнулся: несмотря на все усилия хирургов, одна нога у него так и осталась короче другой.

– Надеюсь, ты явился ко мне не из-за этой истории со стариком?

– Это была уловка. Я просто хотел его спровадить, – признался Вер.

– Я это понял.

– И все равно заплатил?! Чтоб тебя Орк сожрал… Ладно, сразу же после игр я отдам деньги.

– Ни в коем случае, друг мой.

– Глупо отказываться. Впрочем, как знаешь. Недаром «Акта диурна» именует тебя Периклом, а Марцию сравнивают с Аспазией. И знаешь, в этом сравнении что-то есть, – засмеялся Вер.

Элий смутился:

– Не льсти в глаза хотя бы ты, я этого терпеть не могу. К тому же Перикл не заводил друзей и не принимал приглашений на обед, дабы его не могли обвинить в симпатиях к кому бы то ни было. А я не скрываю своей дружбы.

– Нет, правда, ты похож на Перикла, – не унимался Вер, забавляясь смущением Элия. – Ты, как Перикл, аристократ по происхождению и сторонник демократии по убеждениям. В этом есть что-то интригующее.

– Лишь на первый взгляд. Демократия – лишь способ управления государством, имманентно ей не присущи ни справедливость, ни честность, как ошибочно считают многие. Демократия – амфора, а что в нее наливают, зависит от людей. Но глупцы, не найдя в сосуде хорошего вина, спешат разбить амфору, хотя сами наполнили ее отбросами.

– Новая речь для сената?

– Возможно. Но хватит о принципах. Насколько я понял, случилось что-то серьезное?

– Именно, – кивнул Вер. – У тебя найдется выпить?

Элий поморщился, уловив запах вина:

– Ты и так уже отдал должное Вакху.

– Выпить, – повторил Вер. – Ты же знаешь: вино не действует на меня. Так же, как и наркотики.

– Зачем же пьешь? – Сенатор пожал плечами, но налил в серебряную чашу неразбавленного фалернского вина. Вер осушил ее залпом.

– Так проще говорить умные вещи, их могут списать на винные пары.

– Ценное наблюдение. Надо будет попробовать притвориться в сенате пьяным.

– Ты никогда не говорил мне прежде, а я не спрашивал… После ранения к тебе являлся твой гений? – поинтересовался Вер.

– Как же иначе! Я перестал быть гладиатором, и он пришел расторгнуть договор.

– И что он сказал? Это очень важно.