— Георгий меня зовут. Георгий Сергеевич, — сказал он, с благодарностью пожимая ей руку.
Было уже совсем темно. Георгий вынул начатую банку и доел сгущенное молоко. Захотелось пить. Он проделал в соломенной крыше дыру, достал немного снега, с жадностью принялся его сосать.
Холода он не чувствовал: верблюжий свитер, собачьи унты и меховой комбинезон надежно согревали его. Боль в раненой руке начала затихать, но зато разболелась голова. Будто тисками сдавило лоб.
Георгий полез в карман за кисетом. Табаку осталось совсем немного.
Вспомнился недавний случай. Георгий узнал, что Семенюк выменивает свой табак у товарищей на шоколадные драже «Кола», которые выдавались летчикам как средство от утомляемости.
Карлов тогда наедине крепко поговорил с Семенюком. Тот заупрямился было, но, пристыженный командиром эскадрильи, поклялся бросить такой обмен.
В тот же день, придя в общежитие, Георгий достал из-под матраца парашютную сумку и предложил летчикам высыпать в нее весь паек табака, а по мере надобности брать оттуда. Летчикам эта затея понравилась, и с тех пор в эскадрилье Карлова, да и в других эскадрильях появился «общий котел».
Георгий на ощупь свернул «козью ножку». Но закурить не решился: малейшая вспышка света могла выдать его. Он подержал губами незажженную самокрутку и бережно спрятал ее обратно в кисет.
«Семенюк и Архипов наверняка рассказали, что произошло вчера вечером, — подумал он. — Интересно, узнал ли об этом Емельянов? Если узнал, ругает меня на чем свет стоит».
Карлов не жалел о том, что полетел на задание с простреленной рукой. Рана не мешала пилотировать самолет. То, что его штурмовик оказался подбитым, было чистой случайностью.
«Емельянов поймет. Должен понять. А зато какой переполох устроили мы на Сальском аэродроме!.. Но где же Долаберидзе? Наверно, погиб парень... Да, тягостно сейчас в полку». Он вспомнил, как мрачнел командир, когда ему на подпись приносили извещение о гибели летчика.
С ужасом представил себе Георгий, что и его жена получит такое извещение.
«Нет, нет, — отогнал он эту мысль. — Ведь друзья видели, что я вылез из самолета. Они найдут, как успокоить жену, объяснить, почему я перестал писать ей.»
Сержанты Семенюк и Архипов вернулись с аэродрома в общежитие.
Весь день они, словно заговорщики, держались в стороне от летчиков и, как только с командного пункта взвилась красная ракета — сигнал отбоя, — одни направились в станицу. Первыми пришли они в общежитие своей эскадрильи; не снимая комбинезонов, уселись за стол. Казалось, каждый думал о своем, но когда Семенюк поднялся и достал баян Георгия, Архипов повернул голову в его сторону.
— Где-то теперь бредет твой хозяин? — произнес Семенюк.
Архипов как будто ждал этого вопроса.
— Я говорил — не надо его, раненного, пускать. Тогда и не сбили бы нашего командира, — с горячностью сказал он.
— А как это не пускать? Командиру полка, что ли, доложить, по-твоему? — раздраженно спросил Семенюк.
— Да хоть бы и... доложить!
— Вздумал бы ты, Паша, такую глупость сделать, самый паршивый «мессер» был бы тебе другом, а не я!
Семенюк надел лямку баяна на плечо и неумело начал подбирать какую-то мелодию.
— Дело вовсе не в раненой руке. Кому суждено быть сбитым, тому никогда не быть повешенным, — вспомнил он поговорку командира эскадрильи. — А Карлов придет. Вот увидишь, придет. Заранее хоронить его нечего. Бахтин видел, как он из самолета вылез. И не только Бахтин — все видели. И голую степь кругом видели. Немцев там поблизости не было, не должен пропасть комэска. — Немного помолчав, он добавил: — А вот если бы не полетел, тогда наверняка погиб бы для нас командир, потому что верить ему перестали бы. А это в нашем деле страшнее смерти.
— Это почему же верить бы ему перестали? — крикнул Архипов. — Ты же сам рассказывал, какой он храбрый. Помнишь, над Волгой вы шестеркой восемнадцать «юнкерсов» разогнали, не дали бомбить нашу переправу? Это он тогда ведущим был.
— Помню, помню, — нетерпеливо ответил Семенюк. — Мы-то с тобой поверили. А другие? Нашлись бы и недоверчивые. Это же чрезвычайное происшествие — руку прострелил. Не забывай, лететь не на прогулку они собрались.
Семенюк отложил баян в сторону и прошелся по комнате.
— Ну, как же поступим? Расскажем остальным? — спросил Архипов.
— По-моему, незачем. Ты ведь обещал Карлову молчать? Обещал. Вот и молчи. И давай больше об этом ни слова, — отрезал Семенюк.
— Баян-то убери. Некому теперь играть, — напомнил Архипов.
За окном послышались голоса летчиков. Открылась дверь, и улыбающийся, раскрасневшийся от мороза Саша Дубенко с порога воскликнул:
— Ага! Вот вы где, голубчики! Сейчас Архипов будет нам плясать.
Дубенко вытащил из кармана треугольником сложенное письмо.
— Пляши, Павлик! От любимой, наверно?
— В другой раз сплясал бы, а сегодня не ко времени, — ответил Архипов.
Вошедшие летчики примолкли. Дубенко перестал улыбаться. Подошел к Архипову и молча отдал письмо.
— Да это же от отца, — увидев знакомый почерк, обрадовался Архипов. Он развернул треугольник. — Вот так батя! Опять письмо в стихах написал.
Обстановка в комнате разрядилась.
— Раз в стихах — читай вслух, — попросил Дубенко. — У тебя здорово получается.
— Так он же и сам стихи пишет. Только вчера отцу целую поэму отправил, — сказал Семенюк. — Читай, Паша. Громко читай!
Архипов, думая, что над ним подсмеиваются, недоверчивым взглядом окинул летчиков. Но никто не улыбался. Тогда он встал со скамейки и начал громко читать:
В хату вошли Емельянов и Голубев. Павлик остановился на полуслове. Летчики вытянулись по стойке «смирно».
— Сидите, сидите, пожалуйста, — разрешил командир полка. Лицо Емельянова осунулось, нахмуренные брови нависли над глазами. Все знали, как он любил Карлова. А разве сами они не любили его — скромного, приветливого, мужественного.
Емельянов и Голубев сели за стол.
— Здесь, кажется, кто-то читал стихи? — Емельянов пристально оглядел каждого летчика. — Ну что же, продолжайте. Мы тоже хотим послушать.
— Это Архипову отец стихи написал, — сказал Семенюк, привыкший, не соблюдая субординации, первым вносить ясность.
От смущения щеки Архипова покрылись румянцем.
— Читайте, Архипов. Читайте смелее. Не стесняйтесь, — подбодрил летчика майор Голубев.
И вначале неуверенно, срываясь, а потом все громче и смелее зазвенел молодой голос Павлика Архипова:
Архипов умолк и неуверенно посмотрел на командира полка, потом на летчиков.
— Несешь на крыльях любовь к. Отчизне, ненависть к врагу, — задумчиво повторил Емельянов. — Пожалуй, короче и не скажешь, а? — повернулся он к Голубеву.
— Прекрасные слова. И стихи хорошие. Большой, видно, души человек писал их.
— А сержант Архипов сам не хуже отца сочиняет. Я читал его стихи, — не удержался Семенюк.
— Так вы отцу тоже в стихах отвечать будете? — спросил Емельянов у Архипова.
— Что же я ему отвечу? Вот уже неделя, как я на фронте, а вы меня ни разу на боевое задание не пустили, — загорячился летчик.
— Не торопитесь. До Берлина еще далеко, и на вашу долю фашистов хватит, — улыбнулся Емельянов. — Сегодня ночью наши механики закончат восстановительный ремонт двух боевых самолетов. Один из них можете считать своим. На его крыльях и понесете свою ненависть к врагу. А любовь к Родине сейчас измеряется количеством уничтоженных гитлеровцев.
— Спасибо, товарищ командир, — воскликнул Архипов.
— Ну вот, а ты, Павлик, все расстраивался. «Самолет не дают. На задание не пускают», — передразнил его Семенюк.
— А вы, Семенюк, когда в полк прибыли, помнится, тоже за командиром по пятам ходили, на задание просились. Жаловаться даже хотели, что вас в бой не пускают, — рассмеялся майор Голубев и тут же оборвал смех:
— Скажите, Дубенко, вы ведь летели позади Долаберидзе. Неужели вы не видели, что с ним произошло?
Дубенко встал.
— Товарищ майор! — проговорил он, опустив голову. — На втором заходе я его еще видел. А на третьем... Над целью стоял сплошной дым. Да еще эти два «мессершмитта» взлетали с аэродрома... Когда я вышел из атаки, Долаберидзе уже не было видно.
Летчики неотрывно смотрели на Дубенко.
— Ну что ж, бывает, — медленно произнес Емельянов. — В таком пекле, Александр Дмитриевич, — обратился он к Голубеву, — для того чтобы за всем уследить, большой боевой опыт нужен. Не всем это скоро дается. В бою с кровью прописные истины постигать приходится.
Проглядел Дубенко, а теперь вот гадай. Где Долаберидзе? Что с ним? Формально пропал без вести, а он, может быть, подвиг совершил — врезался на своем штурмовике в фашистские самолеты. — Емельянов задумался и, что-то вспомнив, покачал головой. — Разное случается в жизни. Помню, прибыл к нам в полк инженер эскадрильи. Не успел на фронт приехать, как спрыгнул по неосторожности с крыла под вращающийся винт и погиб. Послали мы его семье извещение: «На франте борьбы с немецкими захватчиками...» и так далее. Тяжело родным, а все же известно, что с человеком. Им и почет, и пенсия как семье погибшего...
А с летчиком Жевтоножко по-другому получилось. Однажды не вернулся с задания. Где он? Неизвестно. Тоже, как сейчас... никто не видел.
Сообщили, помню, его семье: вылетел на боевое задание и пропал без вести. Жене и пенсии не дали. Раз без вести — может, он в плену находится.
Через пару месяцев потеснили немцев в тех местах. Это когда Ростов освободили, помните? Сначала случайно отыскался в поле штурмовик, а потом от жителей ближнего села узнали и о судьбе Жевтоножко.
Оказывается, штурмовик был подбит зенитным снарядом. Жевтоножко сел, как говорят, «на пузо», с убранными шасси, недалеко от дороги. По ней двигались немецкие автомашины с солдатами. Два грузовика свернули с дороги и направились к самолету.
Ехали спокойно — упавший самолет был им уже не страшен. А Жевтоножко видел, как машины сами медленно вползают в сетку прицела и приближаются к перекрестию. Он нажал на кнопку оружия и прошил передний грузовик от мотора до конца кузова. Машина загорелась, стала. Из второй попрыгали на землю немцы. Рассыпались по полю и, стреляя на ходу из автоматов, начали подбираться к самолету.
Тогда Жевтоножко вылез из кабины, спрятался за бронированной обшивкой мотора и с пистолетом в руке стал ждать.
У него было всего две обоймы — по восемь патронов в каждой. Он почти в упор произвел пятнадцать выстрелов и убил еще девять гитлеровцев.
Емельянов глубоко вздохнул.
— Последнюю пулю Жевтоножко оставил для себя,
— Вот тебе и без вести пропавший, — тихо проговорил Семенюк.
— Да... сильный был, этот Жевтоножко, — сказал Архипов.
— Такой же, как и вы, комсомолец. Двадцать лет ему было, — ответил майор Голубев. — Наши советские люди ночью недобрали Жевтоножко и похоронили его как героя.
Несколько минут не было слышно ни единого слова. Будто летчики молчанием чтили память погибшего.
И, как всегда, Семенюк высказался первым:
— Карлов тоже живым не дастся.
Все вопросительно посмотрели на командира полка.
Иван Алексеевич Емельянов... Это он учил их драться и побеждать. Нередко в опасные моменты боя Емельянов принимал на себя атаки «мессершмиттов», словно птица, отвлекая врага от своих птенцов. Так было на Дону, на Волге, и каждый знал, что так будет всегда, пока бьется сердце этого человека.
Он знал и умел оценить каждого летчика. Поэтому все с нетерпением ждали, что окажет командир о Карлове.
И Емельянов ответил:
— Если жив Георгий, то пробирается он сейчас где-то тайком, в темноте. Будем надеяться, что вернется.
— Тем более автомат у него есть, — добавил Семенюк.
— У Карлова не только автомат на вооружении. У него еще партийный билет. Этот всегда подскажет, как действовать, — убежденно сказал Голубев.
— Вот тут ты, Александр Дмитриевич, в самую точку попал, — поддержал его командир полка. — А пока временно командовать эскадрильей назначаю лейтенанта Мордовцева.
Емельянов встал и, собираясь уходить, повернулся к Архипову:
— Пишите отцу письмо, а потом продумайте порядок работы летчика в кабине. Завтра полетите на боевое задание рядом со мной. Я сам поведу вашу эскадрилью.
В то время, когда происходил этот разговор, в то время, когда Георгий Карлов прятался на чердаке сарая, сержант Долаберидзе, преодолев десятикилометровое бездорожье степи, лег отдохнуть в камышах у берега Маныча.
Уйдя от цели на подбитом самолете, прилагая нечеловеческие усилия, он всего несколько минут сумел удержать в воздухе почти неуправляемую машину.
Не выпуская шасси, он посадил израненный штурмовик в степи. На крыле зияли две огромные пробоины, вспоротые зенитными снарядами, на киле шла выбитая трассой пулемета ровная линия небольших отверстий. По краям их торчали рваные куски металлической обшивки. Весь фюзеляж был забрызган вытекшим из бака маслом.
Долаберидзе поджег свой самолет и двинулся на восток. В сумерках он добрался до Маныча, и, обессиленный, упал на повалившиеся под его тяжестью проржавелые стебли камыша.
Вскоре он услышал какой-то шум. Выглянул из камышей. Около десятка гитлеровцев шли с автоматами наперевес, сжимая кольцо вокруг Долаберидзе.
«Дешево не дамся», — решил летчик. Он вытащил пистолет и приготовился к схватке.
Ближе всех шел солдат с овчаркой на длинном поводке. Долаберидзе прицелился в него и спустил курок. Выстрела не последовало. Перезарядить пистолет было делом одной секунды, но и во второй раз боек, с трудом преодолевая густую замерзшую смазку, медленно передвинулся в переднее положение.
Поделиться книгой: