— Я видел дракона, — свистящим шепотом сказал он.

С лица вождя исчезли все краски.

— Стало быть, нам всем конец?

— Возможно, — ответил шаман, наслаждаясь страхом вождя.

— Что же нам делать?

— То, что всегда делали надиры, — драться.

— У готиров тысячи воинов, хорошие доспехи, их мечи — из стали, которая никогда не тупится. У них лучники и копейщики. Как нам драться с ними?

— Не я командую Волками, а ты.

— Но ты способен читать в сердцах врагов! Ты можешь послать демонов, которые разорвут их на части. Или Цу Чао могущественнее Кеса-хана? — Настала короткая тишина, и Анши Чен склонил голову перед шаманом. — Прости меня, Кеса. Я сказал это в гневе.

— Я знаю, — медленно кивнул шаман. — Но ты боишься не зря. Цу Чао и правда сильнее. Он повелевает множеством душ. У императора тысяча рабов, и нет недостатка в сердцах, возлагаемых на алтарь Бога Тьмы. А что есть у меня? — Шаман издал сухой смешок, кивнув на трех дохлых кур. — Этим демонов не приманишь, Анши Чен.

— Мы могли бы напасть на Зеленых Обезьян и отнять у них детей.

— Нет! Я не стану приносить в жертву надирскую детвору.

— Но Обезьяны — враги нам.

— Сегодня враги, но когда-нибудь все надиры объединятся — так написано в книгах. Это самое Цу Чао сказал императору — вот почему мне явился дракон.

— Значит, ты не можешь помочь нам?

— Не будь дураком, Анши Чен. Я и теперь помогаю тебе. Скоро готиры придут сюда, и мы должны быть к этому готовы. Надо устроить зимовье у самых Лунных гор, чтобы в случае нужды отойти туда.

— В горы? Но там обитают демоны…

— Либо уходить в горы, либо погибать. Всем — твоим женам, и детям, и детям твоих детей.

— Но почему бы нам не отступить на юг? Мы могли бы уйти на сотни лиг от Гульготира. Могли бы соединиться с другими племенами, чтобы готиры не нашли нас.

— Цу Чао найдет. Мужайся, вождь. От кого-то из нас родится тот, кого столь долго ждали надиры. Понимаешь ли ты? Собиратель грядет! Он покончит с владычеством готиров и подарит нам весь мир.

— Доживу ли я до этих дней?

— Нет. Впрочем, и я не доживу.

— Будь по-твоему, — сдался вождь. — Мы откочуем к горам.

— И еще. Пошли за Белашем.

— Я не знаю, где он.

— Он к югу от новой дрснайской крепости, в горах, именуемых Скельнскими. Пошли за ним Шиа.

— Белаш не любит меня, шаман, ты знаешь.

— Я знаю многое, Анши. Я знаю, что в грядущие дни нам придется полагаться на твое трезвое суждение и твое военное мастерство. Ты известен как Хитрый Лис, и это имя пользуется уважением. Но я знаю и другое: нам не обойтись без Белаша, Белого Тигра Ночи. И он приведет с собой другого воина — Тень Дракона.

Экодас замешкался у двери настоятеля, собираясь с мыслями. Он любил жизнь в монастыре, тихую и полную добра, с ее часами занятий и размышлений. Ему нравились даже атлетические упражнения: бег, стрельба из лука и борьба на мечах. Он был един с Тридцатью во всем, кроме одного.

Он постучал и толкнул дверь. Золотой свет трех стеклянных ламп заливал комнату, и Дардалион сидел За столом, склонившись над картой. Настоятель поднял глаза. В приглушенном свете он казался моложе, и серебряные нити в его волосах отливали золотом.

— Входи, входи, мой мальчик. И садись. — Экодас с поклоном прошел к стулу. — Поделимся мыслями или будем говорить вслух?

— Лучше вслух, отец мой.

— Хорошо. Вишна и Магник говорят, что ты по-прежнему пребываешь в тревоге.

— Тревоги во мне нет, отец. Я знаю, на чем стою.

— Не считаешь ли ты это гордыней?

— Нет. Я верю в то же, во что верил ты до встречи с убийцей Нездешним. Или ты думаешь, что заблуждался тогда?

— Нет, я так не думаю. Просто я не верю больше в то, что есть лишь один путь к Истоку. Эгель тоже был верующим и провидцем. Трижды в день он молился, прося Исток указать ему путь. Но при этом он был солдатом, и это благодаря ему — ну и Карпаку, конечно, — враг был изгнан с дренайской земли. Теперь он умер. По-твоему, Исток не принял его душу в рай?

— Я не знаю ответа на этот вопрос, зато знаю то, чему меня учили мудрые, в том числе и ты: величайший дар Истока есть любовь. Любовь ко всему живому, ко всему, что Он сотворил. Теперь ты говоришь, что я должен взять меч и отнять чью-то жизнь. Не может это быть правильным.

Дардалион поставил локти на стол, стиснув руки, словно в молитве.

— Согласен ты с тем, что Исток сотворил льва?

— Разумеется.

— И оленя тоже?

— Да. И лев убивает оленя. Я знаю. Я не понимаю этого, но принимаю.

— Мне хочется полетать, — сказал Дардалион. — Следуй за мной.

Настоятель закрыл глаза. Экодас устроился на стуле поудобнее, положив руки на мягкие подлокотники, и сделал глубокий вдох. Дардалиону освобождение духа давалось без видимых усилий, Экодас же почти каждый раз испытывал трудности, как будто его душа прикреплялась к плоти множеством крючков. Ему приходилось повторять уроки последних десяти лет, твердить мантры, очищать свой разум.

"Голубка в храме, открытая дверь, золотой круг на голубом поле, расправляются крылья в золоченой клетке, цепи остаются на полу храма”.

Узы плоти ослабли — он будто плавал в теплых водах материнского чрева. Там ему было спокойно и безопасно. Потом вернулось ощущение жесткого дерева за спиной, твердого пола под сандалиями. Нет-нет, упрекнул себя Экодас. Ты теряешь то, что уже обрел! Он снова сосредоточился, но взлететь так и не смог. Голос Дардалиона прошептал в его голове:

— Дай мне руку, Экодас.

Зажегся теплый золотой свет, и Экодас соединился с настоятелем. Его дух, вырвавшись из тела, прошел сквозь каменные стены храма и воспарил в ночное небо над дренайской землей.

— Почему для меня это так трудно? — спросил он.

Дардалион, помолодевший, с разгладившимся лицом, коснулся его плеча.

— Сомнения и страхи, мой мальчик. И хотения плоти. Маленькие вины, незначительные, но докучливые.

— Куда мы летим, отец?

— Следуй за мной и увидишь.

Они устремились на восток, над мерцающим, отражающим звезды Вентрийским морем. Там бушевала буря и боролась со стихией крошечная трирема — громадные волны перекатывались через ее палубу. Вот смыло за борт матроса, и он исчез в волнах, а душа его крохотной искрой взмыла вверх и пропала.

Показалась земля — на восток тянулись горы и равнины Венгрии, а города сияли на побережье, словно драгоценности на черном плаще. Дардалион устремился вниз. Они остановились футах в ста над землей, и Экодас увидел в гавани десятки кораблей, услышал, как стучат в городе молотки оружейников. — Вентрийский военный флот, — сказал Дардалион. — Через неделю он отплывет на Пурдол, Эрекбан и Лентрум и высадит войска, которые вторгнутся в Дренай. Война и разрушение.

Они пролетели над высокими горами и снизились над мраморным городом, где широкие улицы в правильном порядке пересекались узкими. На высоком холме стоял дворец, окруженный высокой стеной, где шагали часовые в белых, украшенных серебром и золотом доспехах. Дардалион, пройдя сквозь стены, шелк и бархат, привел Экодаса в спальню, где почивал человек с черной бородой. Над спящим парил его дух, бесформенный, расплывчатый и не сознающий себя.

— Мы могли бы остановить войну теперь же, — сказал Дардалион, в руке которого явился серебряный меч. — Я мог бы убить душу этого человека, и тысячи дренайских солдат, крестьян, женщин и детей были бы спасены.

— Нет! — вскричал Экодас, бросаясь между Дардалионом и бесформенным духом вентрийского короля.

— Думаешь, я способен на это? — грустно спросил Дардалион.

— Я… Прости меня, отец. Я увидел меч и подумал…

— Я не убийца, Экодас. И воля Истока неведома мне. Ее не знает никто, и никто никогда не узнает, хотя многие уверяют в обратном. Дай руку, сын мой. — Стены дворца исчезли, и две души с ошеломляющей быстротой вновь понеслись над морем, теперь уже на северо-восток. Все мелькало перед глазами Экодаса — если бы не твердая рука Дардалиона, он потерялся бы в кружении ярких огней. Но вот полет сделался медленнее, и Экодас заморгал, пытаясь опомниться.

Внизу простирался другой мраморный город. Огромный амфитеатр на западе и обширный стадион для бега колесниц указывали, что это Гульготир, столица Готирской империи.

— Зачем мы здесь, отец? — спросил Экодас.

— Чтобы увидеть двух человек. Мы прошли сквозь врата времени — то, что сейчас предстанет перед тобой, происходило пять дней назад.

Дардалион, по-прежнему держа за руку молодого священника, слетел к высокому дворцу и проник в небольшую комнату за тронным залом.

Готирский император сидел на шелковом диване. Он был молод, не старше двадцати лет, с большими глазами навыкате и срезанным подбородком, частично скрытым жидкой растительностью. Перед ним на низком табурете сидел другой, в длинных темных одеждах из блестящего шелка, вышитого серебром. Темные волосы были гладко прилизаны, ненатурально длинные бакенбарды, заплетенные в косы, спускались до самых плеч. Раскосые глаза смотрели из-под бровей, рот был плотно сжат.

— Ты говоришь, что империя находится в опасности, Цу Чао? — сильным звучным голосом, совершенно не вязавшимся со слабым лицом, спросил император.

— Это так, государь. Если вы не примете меры, ваши потомки будут свергнуты с престола и города завоеваны. Я прочел предначертания. Надиры ждут только Собирателя, и скоро он явится в племени Волчьей Головы.

— Как же я могу это изменить?

— Если волки режут овец, пастух убивает волков. — Но речь идет о целом надирском племени.

— Да, государь. В нем восемьсот сорок четыре дикаря, но в нашем понимании они не люди. Они ведут бессмысленную жизнь, но их сыны увидят падение Готира.

Император кивнул.

— Понадобится время, чтобы собрать достаточное войско. Вентрийцы, как тебе известно, намерены вторгнуться в Дренай, и у меня с этим связаны свои планы.

— Я понимаю, государь. Вы желаете вернуть Готиру Сентранскую равнину, что только справедливо, но для этого потребуется не более десяти тысяч солдат, у вас же имеется в десять раз больше.

— Они нужны мне здесь, мудрец. Монархов всегда норовят свергнуть. Я дам тебе для твоей затеи пять тысяч, и по истечении месяца ты совершишь то, что задумал.

— Не судите обо мне превратно, государь, — сказал Цу Чао с поклоном, моляще сложив руки. — Я пекусь лишь о благе Готира.

— Я верю в твое пророчество, мудрец. У меня есть и другие чародеи, и они говорят нечто подобное, только племени не называют. Но ты желаешь истребления Волков по каким-то своим причинам, иначе ты проследил бы род этого Собирателя до одного-единственного человека. Тогда все было бы гораздо проще: нож в сердце, и конец. Не считай меня дураком, Цу Чао. Ты хочешь их смерти по своим причинам.

— Вы мудры и всемогущи, государь, — прошептал мудрец, падая на колени и касаясь лбом пола.

— Ничего подобного. И моя сила в том, что я это сознаю. Но я дам тебе то, чего ты желаешь. Ты служил мне верой и правдой и никогда меня не обманывал. Ты верно сказал: это всего лишь надиры. Пусть солдаты набьют себе руку перед вторжением в Дренай. Рыцари Братства, насколько я понял, тоже участвуют в походе?

— Разумеется, государь. Они нужны мне, чтобы отражать злую власть Кеса-хана.

Фигуры собеседников померкли, и Экодас вновь оказался в теплых стенах своего тела. Он открыл глаза и встретил взгляд Дардалиона.

— Я должен извлечь из этого какой-то урок, отец настоятель?

Я видел только злых людей, гордых и безжалостных, — мир полон таких.

— Верно. И если бы мы всю жизнь странствовали по свету, убивая таких людей, к концу нашего путешествия их стало бы больше, чем было до него.

— Полностью согласен с тобой, отец настоятель, — удивленно кивнул Экодас.

— Вот и подумай. Я уважаю твои доводы, как и то, на чем они основаны, и тем не менее верю в дело Тридцати. Я по-прежнему полагаю, что мы должны быть Орденом Мечей. И я хочу, Экодас, чтобы завтрашнюю дискуссию вел ты. С одним условием: ты будешь представлять мою точку зрения, а я — твою.

— Но это не имеет смысла, отец. Мне не дано понять твою точку зрения.

— Постарайся. После дискуссии я устрою открытое голосование, от которого будет зависеть дальнейшая судьба Тридцати. Я сделаю все возможное, чтобы склонить братьев па твою сторону. Ты должен сделать то же самое для меня. Если выиграю я, мы вернем мечи и доспехи в кладовую и станем обычным монашеским орденом. Если выиграешь ты, мы дождемся указания Истока и отправимся навстречу своей судьбе.

— Но почему я не могу защищать собственные убеждения?

— Думаешь, я буду защищать их с меньшим пылом?

— Нет, конечно, нет, но…

— Значит, уговор.

Глава 5

Морак выслушал доклады своих людей с растущим раздражением. Никто из них не нашел следов Нездешнего, а Дакейрас оказался рыжим лысеющим мужиком с рожей, по которой точно стадо волов прошлось.

"Ненавижу лес”, — думал Морак, сидя спиной к стволу ивы и плотно запахнувшись в зеленый плащ. “Ненавижу запах плесени, холодный ветер, грязь и слизь”. Белаш сидел в стороне, длинными взмахами точа нож о брусок, и скрежет стали о камень раздражал Морака еще больше.

— Но ведь убил же кто-то Крига, — сказал он наконец. — Угодил же кто-то ножом либо стрелой ему в глаз. — Ему никто не ответил. Тело Крига они нашли накануне — оно застряло в тростнике у реки Эарис.

— Может, разбойники? — спросил Вардаль, высокий тощий лучник из Гравенского леса, расположенного далеко на юге.

— Разбойники? Черта с два! — фыркнул Морак. — Тоже выискался умник! Будь это разбойники, на таком вояке, как Криг, было бы куда больше ран. Без боя он бы им не сдался. Нет, это какой-то большой умелец засветил ему в глаз. Убит мастер, и это наводит меня на мысль, что убил его еще больший мастер. Улавливаешь?