Зубр рванулся вперед, однако Ногуста удержал его, поморщившись от боли в поврежденном плече.

— Успокойтесь. Никакого предательства здесь нет. Антикас Кариос наш. Поймите это. Прошлое не имеет значения. Он пришел, чтобы оборонять мост и позволить нам выиграть время. Постараемся обойтись без оскорблений. Креакины явятся ночью, — сказал Ногуста Антикасу. — Они не любят солнца и будут ждать, когда тучи разойдутся и проглянет луна. Их четверо, но демон, вселившийся в Маликаду, пришлет им на подмогу взвод вентрийской кавалерии.

— Ты говоришь, что в одиночку я не смогу победить их. Может быть, ты останешься со мной в таком случае?

— Охотно.

— Нет, — сказал вдруг Дагориан. — У тебя болит плечо. Я видел, как ты держишься в седле. Ты страдаешь, и тебе трудно двигаться. С ним останусь я.

— И я, — сказал Кебра.

— Так не годится, — возразил Ногуста. — Нельзя рисковать всеми ради одной-единственной схватки. Еще четверо креакинов движутся нам наперерез, и мы должны уйти как можно дальше. Защищать этот мост назначено Антикасу Кариосу, и Дагориан вызвался остаться с ним. Пусть так и будет. Вы, Кебра и Зубр, поедете дальше с остальными. Продолжайте следовать на юг. В миле отсюда дорога разветвляется. Поезжайте налево, и вы доберетесь до самой высокой точки пути. Будьте осторожны: там холодно, и дорога опасна. Я скоро догоню вас.

Они удалились, и Ногуста потер плечо. Целительная магия Ульменеты срастила сломанную ключицу, и он быстро поправлялся — но не настолько быстро, чтобы быть полезным двум защитникам моста.

— Принесите черные мечи, — сказал он Антикасу, и тот принес их, отвязав от седла. Предупредив Ногусту и Дагориана, чтобы не прикасались к клинкам, он развернул холст. Мечи не отличались один от другого ничем, кроме вделанных в рукояти камней, один из которых был голубой, другой белый, как свежий снег, третий багровый. Меч с голубым камнем Антикас взял себе. Ногуста ждал, когда выберет Дагориан. Молодой офицер взял тот, что с белым камнем, и Ногусте достался красный.

— Не знаю, что тебе и посоветовать, — сказал черный воин Дагориану. — Держись поближе к Антикасу и защищай его спину, как умеешь.

— Ты видел бой, который нам предстоит, не так ли?

— Только урывками. Не спрашивай меня об исходе. Ты молодец, Дагориан. Не многие отважились бы сразиться с такими противниками.

— Все это очень трогательно, чернокожий, — вмешался Антикас, — но почему бы тебе не отправиться следом за остальным? Я уж, так и быть, возьму Дагориана под крыло.

— Я в твоем покровительстве не нуждаюсь, — отрезал Дагориан.

— До чего же вы, дренаи, щепетильны. Думаю, это возмещает вам отсутствие подлинного благородства. — Антикас сел на коня и поехал по мосту.

— Ты уверен, что ему можно доверять? — спросил Дагориан.

Ногуста кивнул.

— Не обращай внимания на то, как он держится. Для этого человека честь превыше всего, и его мучает стыд. Кроме того, ему страшно. То, что ты видишь, всего лишь маска. Он происходит из древнего вентрийского рода и в этом находит поддержку перед встречей с жестоким врагом.

— Я не хотел становиться солдатом, — помолчав, сказал Дагориан.

— Да, я знаю. Ты хотел стать священником. Но подумай, друг мой: разве держать светильник горящим, чтобы отгонять тьму — не первый долг священника? Разве не его цель противостоять злу, в чем бы оно ни проявлялось?

— Это верно, — согласился Дагориан.

— Значит, сейчас ты священник, потому что враги твои — демоны, алчущие невинной крови.

— В поощрении я не нуждаюсь, — улыбнулся Дагориан, — но все равно спасибо.

— Когда ты исполнишь здесь то, что надлежит, поезжай на юг по высокой дороге. Вдали ты увидишь покинутый город Лем, где мы будем тебя ждать.

Дагориан промолчал и с понимающей улыбкой протянул руку. Ногуста крепко пожал ее, сел на Звездного и поехал прочь.

На той стороне реки его встретила Ульменета.

— Ты сказал ему? — спросила она.

— Нет, — ответил он с грустью.

— Почему? Разве он не вправе знать?

— Вряд ли он будет драться лучше, если узнает.

Путники уехали, и Дагориан с глубоким вздохом оглядел мост. Тот, выстроенный из камня, насчитывал восемьдесят футов в длину и двадцать в ширину. Раньше Дагориан видел его только на картах. Прежде столь внушительное сооружение должно было как-то называться, но теперь это название забылось, как и название текущей под мостом реки. Мост воздвигли здесь во времена процветания города Лема. Он, вероятно, обошелся в целое состояние, и на постройке его работали сотни людей. С обеих сторон его украшали статуи, от которых теперь остались только постаменты. Ногуста сказал верно: со временем все забывается. На речном берегу Дагориан увидел торчащую из ила каменную руку. Он спустился туда, разгреб грязь и очистил мраморное плечо. Голова отсутствовала. В кустах отыскалась часть мраморной ноги. Кто-то сбросил статуи с моста — любопытно знать, зачем.

Дагориан напился прямо из реки и вернулся на мост.

— Придется поработать немного, дренай, — сказал ему Антикас.

На северном берегу имелось множество камней и валунов. Два часа Дагориан с Антикасом трудились, вкатывая на мост те, что побольше. За работой они почти не разговаривали, и Дагориан по-прежнему чувствовал себя неуютно в присутствии этого вентрийца с ястребиными глазами. Этот человек отдал приказ убить его; мало того, он приложил руку к истреблению дренайской армии и гибели короля. Теперь Дагориану предстояло сразиться вместе с ним против страшного врага — мысль, что и говорить, не из приятных.

Кроме камней, Антикас нарезал в кустарнике толстых веток, которые его конь волоком доставил на мост. Пристроив их между перилами и каменным заграждением, он наконец удовлетворился, провел коня через препятствие и привязал на том берегу рядом с конем Дагориана.

— Мы сделали, что могли — теперь остается ждать, — сказал он.

Дагориан, кивнув, отошел и сел на перила. Туман рассеивался, и сквозь него проглядывало солнце.

— Не мешало бы поупражняться, — сказал Антикас.

— Нет нужды, — отрезал Дагориан.

— До твоей ненависти мне дела нет, дренай, — процедил Антикас, подойдя вплотную к нему, — но твои капризы меня раздражают.

— Ты убийца и предатель. Довольно того, что я согласился сражаться рядом с тобой. Разговаривать нам не о чем, а в учениях и вовсе нет смысла. Я и без того умею владеть мечом.

— Так ли? Смотри! — Антикас приложил черный клинок к черной толстой ветви, и меч разрезал старое дерево, как масло. — Мы с тобой будем биться бок о бок. Одно неверное движение, и один убьет другого. Случаи, когда соратники в тесном боевом порядке наносят раны друг другу, нередки.

Дагориан, зная, что это правда, слез с перил и обнажил собственный меч.

— Хорошо. Что ты предлагаешь?

— Какую сторону ты предпочитаешь оборонять — правую или левую?

— Правую.

— Отлично. Займи позицию, и мы отработаем самые простые приемы. Неприятель будет вынужден наступать пешим, пробираясь через камни и кустарник. Мы встретим их здесь. Что бы ни случилось, держись справа от меня. Не переходи на мою сторону. Ты уступаешь мне в мастерстве, поэтому не вздумай бросаться мне на выручку. Если подобное намерение возникнет у меня, я подам голос, чтобы ты знал, где я нахожусь.

Некоторое время они упражнялись в боевых приемах, договаривались о сигналах и обсуждали стратегию. Потом, сидя на камнях, подкрепились вяленым мясом из запасов Дагориана и замолчали, думая каждый о своем.

— Никогда еще не дрался с демонами, — сказал наконец Дагориан. — Беспокойно как-то.

— Демон — просто название, ничего более. Они ходят, говорят и дышат, а у нас есть оружие, способное их убивать.

— Похоже, ты крепко уверен в себе.

— А ты нет?

— Я не хочу умирать, — со вздохом признался Дагориан. — Выходит, я трус?

— Умирать никому не хочется. Но если ты будешь думать во время боя, как остаться в живых, умрешь наверняка. Главное для воина — не давать воли воображению, пока он бьется. Вдруг меня ранят, вдруг изувечат, вдруг я умру — такие мысли делают руку нетвердой. Враги явятся и мы их убьем. Вот все, о чем следует думать.

— Легко сказать.

— Не бойся смерти, Дагориан, — улыбнулся уголком губ Антикас, — ведь она рано или поздно приходит к каждому. Я, к примеру, предпочитаю умереть молодым и сильным, чем беззубым старцем, докучающим всем рассказами о своей молодости.

— Я не согласен. Я хотел бы увидеть, как вырастут мои дети и внуки. Испытать любовь и радости семейной жизни.

— Ты уже любил когда-нибудь?

— Нет. Я думал… — Дагориан помедлил, — думал, что люблю Аксиану, но она была для меня только мечтой, идеалом. Такая хрупкая, беззащитная. Нет, я никогда не любил. А ты?

— Нет, — выговорил Антикас, в памяти которого горел образ Кары.

— Как по-твоему, демоны тоже любят? — спросил вдруг Дагориан. — Женятся, заводят детей? Я думаю, что да.

— Никогда не задумывался об этом. Калижкан говорил, что волшебник Эмшарас влюбился в смертную женщину и имел от нее детей, а он был демон.

— Я знаю о нем только то, что он несколько тысяч лет назад наложил Великое Заклятие.

— Да, и для меня это загадка. По словам Калижкана, он отправил все свое племя в пустоту, в мир небытия. Сотни тысяч душ, изгнанных с земли, пребывают там вечно, не имея формы. Есть ли преступление более тяжкое, чем это?

— Почему ты называешь это преступлением? Ведь то, что он сделал, спасло человеческий род.

— Человеческий — да, но Эмшарас не был человеком. Почему же он так поступил? Почему не изгнал в пустоту человека и не предоставил землю своим? Вот что я хотел бы понять.

— Для него это явно имело смысл. Возможно, он думал, что его народ служит злу.

— Еще того не легче! Раз мы полагаем, что он поступил хорошо, значит, он-то сам добрый? С чего же это он стал единственным добрым демоном на свете? А как же быть с дриадами, оберегавшими лес, или с крандилями, хранителями полей и лугов? Они ведь тоже сказочные существа, духи, демоны.

Дагориан вдруг рассмеялся и потряс головой.

— Что тебя так развеселило?

— Разве не смешно, что двое мужчин, сидя на мосту и ожидая смерти, толкуют о чародее, умершем тысячи лет назад? Подобную беседу скорее пристало вести в Дренанской библиотеке. Мне нет дела, почему он так поступил, — уже серьезно сказал Дагориан. — Разве это важно для нас теперь?

— Хочешь весь день просидеть мрачным? Весело же мне с тобой будет. Никто тебя не заставляет здесь оставаться, Дагориан. Ты не прикован.

— А ты сам? Почему ты остался?

— Я люблю сидеть на мостах. Это успокаивает.

— Ну а я остаюсь потому, что мне страшно. Понимаешь меня?

— Нет, — признался Антикас.

— Несколько дней назад я атаковал пятерых вентрийских кавалеристов. Я думал, что умру, но кровь во мне кипела, и я ринулся в бой. Потом Ногуста с Кеброй пришли ко мне на подмогу, и мы одолели их.

— Да, я заметил, что ты ездишь на коне Веллиана. Но к чему ты ведешь?

— К чему? Да к тому, что мой страх никуда не делся. Он растет с каждым днем. Мы, преследуемые демонами, могучими и непобедимыми, бежим к городу-призраку, где нет никакой надежды на спасение. Я не могу больше выносить этот страх, и поэтому я здесь. Посмотри только на меня! Взгляни на мои руки! — Дагориан вытянул вперед руки, дрожащие помимо его воли. — Развесели же меня, Антикас Кариос. Поведай, зачем торчишь на этом проклятом мосту.

Антикас взмахнул рукой и закатил ему звонкую пощечину. Дагориан, вскочив, схватился за меч.

— И где же твой страх теперь? — осведомился Антикас. Он произнес это спокойно, и Дагориан опешил. Он продолжал стоять, держась за рукоять меча, и смотрел в темные жестокие глаза вентрийца. — Он прошел, не так ли? Гнев смыл его прочь.

— Прошел, — холодно подтвердил Дагориан. — Что дальше?

— Ты правильно сделал, что остался. Надо быть недурным акробатом, чтобы бороться со страхом и одновременно бежать от него. — Антикас встал и оперся на перила, глядя вниз. — Иди сюда, посмотри.

— На что я должен смотреть? — спросил Дагориан, присоединившись к нему.

— На жизнь. Она зарождается высоко в горах, где тают снега. Ручейки журчат, сливаются, впадают в реки и бегут к теплому морю. Под солнцем вода испаряется и возвращается в горы в виде дождя или снега. Это круг, прекрасный и бесконечный. Долгое время спустя, когда не станет ни нас, ни наших правнуков, эта река по-прежнему будет бежать к морю. Мы с тобой ничтожные существа, Дагориан, и мечты у нас ничтожные. Погляди-ка — твои руки не дрожат больше, — улыбнулся Антикас.

— Задрожат, когда придут креакины.

— Нет, не думаю.

Пребывая в облике Калижкана, повелитель демонов Анхарат стал хорошо понимать, как работает человеческое тело. Бессильный остановить рак, пожиравший чародея, он позволил механизму сломаться, а затем при помощи магии стал создавать иллюзию жизни. С новым телом все обстояло иначе.

Убив Маликаду, Анхарат починил пронзенное сердце принца и заставил его биться. Оно качало кровь и питало ткани, поддерживая в них жизнь — своего рода жизнь. Чары следовало поддерживать постоянно. Остановка потока магии привела бы к немедленному разложению тела. Это, однако, не составляло труда для Анхарата — труднее было справляться с непроизвольными действиями вроде дыхания или моргания, но он и их освоил. Использовать труп Калижкана становилось все затруднительнее по мере его распада. Все больше силы требовалось, чтобы одевать приворотными чарами эту гниющую шелуху. Теперь Анхарат заботился лишь о том, чтобы кровь бежала по жилам и воздух наполнял легкие, а чувства вкуса, осязания и обоняния работали неизмеримо лучше.

Сидя у себя в шатре, он смаковал тонкое вино. Анхарат предпочитал свой естественный облик, но подумывал сохранить этот еще на несколько лет, чтобы полностью испытать удовольствия человеческой плоти. Они оказались куда пленительнее, чем он мог вообразить. Возможно, это дар природы, скрашивающий людям их короткую, длящуюся лишь несколько мгновений жизнь. Эмшарас в свое время открыл для себя эти удовольствия, а теперь их познал и Анхарат. Неудивительно, что братец проводил столько времени со своей чернокожей.

За стенами шатра слышались звуки вечернего лагеря. Люди, дребезжа мисками, выстраивались в очереди за едой, рассказывали истории, пересмеивались, и от костров тянуло дымом.

Мертвецов своих он распустил — их пустые, безответные глаза вызывали беспокойство у офицеров. Энтукку он тоже убрал из города, позволив перепуганному населению вернуться к подобию нормальной жизни. В Юсе погибли тысячи, и никто из живых не мог взять в толк, что толкнуло их буйствовать и убивать. Странно, но энтукку, привыкшие питаться ужасом и болью, равным образом упивались захлестнувшим город раскаянием. Эти люди — неистощимый источник самой разнообразной пищи.

Анхарату не терпелось произвести над ними другие, новые опыты.

Бледный свет озарил шатер. По коже Анхарата пробежал холодок, и он повернулся в ту сторону со словами заклинания на губах. Над жаровней с горящими углями выросла призрачная фигура. «Не Калижкан ли это вернулся?» — с любопытством подумал Анхарат.

Но черты призрака определились, и Анхарат задрожал от гнева. Он шагнул вперед, одержимый желанием вырвать сердце из груди пришельца. Тот, чернокожий и голубоглазый, был одет в белое, на лбу блестел золотой обруч.

— Здравствуй, брат, — сказал он.

Гнев душил Анхарата, мешая ему говорить, но он овладел собой. Если призрак задержится здесь подольше, можно будет проследить за ним и найти его источник.

— Где ты скрывался все это время, Эмшарас? — спросил Анхарат.