Нездешний сам дивился своему гневу, чувствуя себя растерянным и до смешного обиженным. Въехав на поросший лесом холм, он спешился. «Чего это ты?» — спросил он себя. Можно ли обижаться на правду?

И всё же его задело за живое сравнение с наёмниками, насилующими и убивающими невинных: несмотря на грозную славу, которую он снискал, он ни разу не убил ни женщины, ни ребёнка. И никогда никого не насиловал и не унизил. Почему же после слов этой девчонки он чувствует себя таким грязным? Почему видит себя в чёрном свете?

Это всё священник!

Проклятый священник!

Последние двадцать лет Нездешний прожил во мраке, но Дардалион словно фонарём осветил тёмные закоулки его души.

Он сел на траву. Ночь была прохладна и ясна, а воздух сладок.

Двадцать лет — а вспомнить нечего. Двадцать лет он, как пиявка, покорно цепляется за неуступчивую скалу жизни.

Что же теперь?

— Теперь ты умрёшь, дуралей, — сказал он вслух. — Священник уморит тебя своей святостью.

Но правда ли это? Этого ли он боится?

Двадцать лет он разъезжал по горам и долам, по городам и весям, по диким надирским степям и гибельным пустыням. Всё это время он не позволял себе заводить друзей. Ничья участь его не трогала. Он шёл по жизни, словно живая крепость с неприступными стенами, одинокий, насколько это доступно человеку.

И зачем он только спас священника? Этот вопрос не давал ему покоя. Стены рухнули, и оборона прорвалась, словно мокрый пергамент.

Чутьё побуждало его сесть на коня и бросить своих спутников — а он доверял своему чутью, отточенному годами опасного ремесла. Он оставался живым лишь благодаря быстроте, с которой действовал: наносил удар, как змея, и уходил, пока не рассвело.

Нездешний, король наёмных убийц. Его могли схватить разве что по воле случая, ибо у него не было дома — были только немногочисленные люди в разных городах, через которых ему делали заказы. Он приходил к ним в глухую ночь, принимал заказ, забирал деньги и исчезал ещё до рассвета. Нездешний, всеми преследуемый и ненавидимый, он всегда таился во мраке.

Он и теперь знал, что погоня близко. Теперь, как никогда, ему следовало бы скрыться в диких краях или уплыть за море — в Вентрию и ещё дальше на восток.

— Дурак, — прошептал он. — Ты что, и правда смерти себе желаешь?

Но священник держит его своими чарами, хотя и не сознается в этом.

«Ты прилепил себе крылья коршуна, Дардалион!»

В его усадьбе был цветник, где росли гиацинты, тюльпаны и многолетние нарциссы. Его сын был так красив, когда лежал там, и кровь не казалась неуместной среди ярких цветов. Воспоминания терзали Нездешнего, резали словно битое стекло. Тану привязали к кровати, а потом выпотрошили, как рыбу. А двух девочек-малюток…

Нездешний заплакал по безвозвратно ушедшим годам.

Он вернулся в лагерь за час до рассвета и нашёл всех спящими. Он покачал головой, дивясь их глупой беспечности, разворошил костёр и сварил в медном котелке овсянку. Дардалион, проснувшись первым, с улыбкой потянулся.

— Я рад, что ты вернулся, — сказал он, подойдя к костру.

— Надо будет раздобыть еды — наши запасы на исходе. Сомневаюсь, что мы найдём хоть одну уцелевшую деревню, поэтому придётся поохотиться. А тебе, священник, придётся поступиться своими правилами, чтобы не свалиться от голода.

— Могу я поговорить с тобой?

— Странный вопрос. А сейчас мы разве не разговариваем?

Дардалион отошёл от костра, и Нездешний, со вздохом сняв котелок с огня, последовал за ним.

— Чего ты такой унылый? Жалеешь, что посадил нам на шею бабу с ребятнёй?

— Нет. Я хотел попросить тебя об услуге. Я не имею на это никакого права, но…

— Давай выкладывай, не тяни.

— Ты проводишь их к Эгелю?

— Так ведь и было задумано с самого начала. Что с тобой, Дардалион?

— Видишь ли… я скоро умру. — Дардалион отвернулся и пошёл вверх по склону.

Нездешний догнал его. На вершине холма Дардалион рассказал ему о своей призрачной встрече с неведомым охотником. Нездешний выслушал его молча. Наука мистиков была для него закрытой книгой, но он знал, какой властью они наделены, и не сомневался в том, что Дардалион говорит чистую правду. Не удивило его и то, что за ним идёт охота, — как-никак, он убил одного из них.

— Так вот, — заключил священник, — я надеюсь, что после моей смерти ты всё-таки проводишь Даниаль с детьми в безопасное место.

— Ты сдаёшься заранее, Дардалион?

— Я не умею убивать, а иначе его не остановишь.

— Где они ночевали?

— К югу от нас. Но тебе нельзя туда — их семеро.

— Но властью, по твоим словам, наделён только один?

— Насколько я знаю, да. Он сказал, что убьёт меня, когда стемнеет. Пожалуйста, не ходи туда, Нездешний. Я не хочу быть причиной ничьей смерти.

— Эти люди охотятся за мной, священник, и выбирать мне не из чего. Даже если я пообещаю тебе остаться с женщиной, они всё равно найдут меня. Уж лучше я найду их первым и сам навяжу им бой. Оставайтесь здесь и ждите. Если к утру я не вернусь, отправляйтесь на север.

Нездешний подхватил свою поклажу и направил коня к югу. Забрезжил рассвет. Он обернулся в седле:

— Погаси костёр — дым виден на многие мили, и до сумерек не разводи огня.

Дардалион угрюмо смотрел ему вслед.

— Куда это он? — спросила Даниаль.

— Поехал спасать мою жизнь. — И Дардалион повторил рассказ о своём ночном странствии. Женщина как будто поняла: он прочёл в её глазах жалость. Тогда ему стало ясно, что своей исповедью он уронил себя в её мнении. Ведь он послал Нездешнего на смертный бой, рассказав ему обо всём.

— Не вини себя, — сказала Даниаль.

— Лучше бы я молчал.

— Тогда мы все были бы обречены. Он должен был узнать, что за ним охотятся.

— Я рассказал ему это для того, чтобы он меня спас.

— Не сомневаюсь. Однако он должен был узнать, а ты — рассказать.

— Пусть так — но в тот миг я думал только о себе.

— Ты человек, Дардалион, даром что священник. Не будь к себе слишком суров. Сколько тебе лет?

— Двадцать пять. А тебе?

— Двадцать. Давно ты стал священником?

— Пять лет назад. Отец хотел, чтобы я пошёл по его стопам и стал зодчим, но сердце моё не лежало к этому занятию. Я всегда хотел служить Истоку. В детстве меня часто посещали видения, смущавшие моих родителей. — Дардалион усмехнулся и покачал головой. — Отец был уверен, что я одержим, и в возрасте восьми лет отвёз меня в храм Истока, в Сардию, чтобы из меня изгнали злого духа. Он пришёл в ярость, когда ему сказали, что это не проклятие, а дар! С тех пор я начал учиться в храмовой школе. Я сделался бы послушником уже в пятнадцать лет, но отец настоял, чтобы я жил дома и учился ремеслу. К тому времени, как я сумел его уломать, мне исполнилось двадцать.

— Твой отец ещё жив?

— Не знаю. Вагрийцы сожгли Сардию и перебили всех священников. Думаю, они поступили так же и с окрестными жителями.

— Как тебе удалось уйти?

— В тот страшный день меня не было в городе. Настоятель послал меня с письмом в горный монастырь Скодии. Когда я туда добрался, монастырь уже горел. Я повернул назад, и тут меня схватили, но Нездешний освободил меня.

— Он не похож на человека, который склонен кого-то спасать.

— Он, собственно, искал свою лошадь, которую украли наёмники, — хмыкнул Дардалион, — а я просто подвернулся ему под руку. — Дардалион засмеялся и взял Даниаль за руку. — Спасибо тебе, сестра.

— За что?

— За то, что свела меня с тропы себялюбия. Прости, что обременил тебя своими заботами.

— Ничем ты меня не обременил. Ты добрый человек и помогаешь нам.

— Ты так умна. Я рад, что мы встретились, — сказал Дардалион, целуя ей руку. — Пойдём-ка разбудим детей.

Весь день Дардалион и Даниаль забавляли детей. Дардалион рассказывал им сказки, а она играла с ними в поиски клада, собирала цветы и плела венки. С утра солнце светило ярко, но к середине дня небо потемнело, и дождь загнал их обратно в лагерь, где они укрылись под развесистой сосной. Там они доели остатки хлеба и сушёных фруктов, которые уделил им Нездешний.

— Темнеет, — сказала Даниаль. — Как ты думаешь, уже можно зажечь костёр?

Дардалион не ответил. Он не отрываясь смотрел на семерых мужчин, которые с мечами в руках шли к ним через лес.

Глава 3

Дардалион устало поднялся на ноги. Швы на груди натянулись, и многочисленные синяки заставили его поморщиться. Будь он даже воином, он не справился бы и с одним из тех, что медленно приближались к ним.

Впереди, улыбаясь, шёл тот, кто нагнал на него такой страх прошлой ночью. За ним полукругом шагали шестеро его солдат в длинных синих плащах поверх чёрных панцирей. Забрала шлемов скрывали лица, и только глаза поблёскивали сквозь четырёхугольные прорези.

Даниаль, отвернувшись, прижала к себе детей — пусть хотя бы не увидят сцены убийства.

Всякая надежда оставила Дардалиона. Всего лишь несколько дней назад он готов был претерпеть всё — и пытки, и смерть. Но теперь страх детей передавался ему, и он жалел, что у него нет ни меча, ни лука, чтобы защитить их.

Внезапно воины остановились, и их вожак уставился куда-то в сторону. Дардалион обернулся.

Там, в меркнущем свете заката, стоял, запахнувшись в плащ, Нездешний. Солнце садилось за его спиной, и его силуэт чернел на кроваво-красном небе. Воин не шевелился, но мощь его завораживала. Кожаный плащ поблёскивал в тусклых лучах, и сердце Дардалиона застучало сильнее. Он уже видел Нездешнего в деле и знал, что под этим плащом скрывается смертоносный арбалет, натянутый и готовый к бою.

Но надежда угасла, не успев зародиться. Там Нездешний имел дело с пятью ничего не подозревающими наёмниками, здесь ему противостоят семеро воинов в полной броне — закоренелые убийцы, вагрийские Псы Хаоса.

С ними Нездешнему не справиться.

В эти первые мгновения, когда все застыли на месте, Дардалион ещё успел спросить себя: зачем воин вернулся, видя, что дело их безнадёжно? Нездешнему незачем жертвовать собой ради них — он ни во что не верит и ни за что не сражается.

Однако вот он — стоит на краю леса, словно статуя.

Вагрийцев краткая тишина встревожила ещё больше. Они понимали: сейчас на эту поляну опустится смерть, и кровь прольётся в землю сквозь мягкую лесную подстилку. Недаром они были военными людьми, ходили со смертью бок о бок, отгораживаясь от неё мастерством или свирепостью, и топили свои страхи в потоках крови. Сейчас страх сковал их — и каждый почувствовал, как он одинок.

Чёрный жрец облизнул губы, и меч отяжелел в его руке. Он знал, что перевес на их стороне и Нездешний умрёт, как только он отдаст приказ атаковать. Но знал он и кое-что другое: стоит ему отдать этот приказ, и он умрёт сам.

Даниаль, не в силах больше выносить мучительного ожидания, резко повернулась и увидела Нездешнего. Потревоженная её движением Мириэль открыла глазки. Вид воинов в шлемах напугал её.

Она закричала, и чары рассеялись.

Нездешний распахнул плащ. Жрец упал навзничь с чёрной стрелой в глазу. Несколько мгновений он ещё корчился, потом затих.

Шестеро воинов остались на месте. Потом тот, кто шёл в середине, медленно вдел свой меч в ножны, и остальные последовали его примеру. С бесконечной осторожностью они попятились назад, в густеющий сумрак леса.

Нездешний не шелохнулся.

— Приведите лошадей и соберите одеяла, — спокойно распорядился он.

Час спустя они устроились на холме, в неглубокой пещере. Дети уснули, Даниаль легла рядом с ними, а Дардалион с Нездешним вышли под звёзды.

Вскоре Дардалион вернулся и разворошил костёр. Дым уходил сквозь щель в своде пещеры, но в убежище всё равно сильно пахло хвоей. Этот запах успокаивал. Священник подошёл к Даниаль и, видя, что она не спит, присел рядом.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Как-то странно. Я так приготовилась к смерти, что совсем не испытывала страха, — однако осталась жива. Как по-твоему, зачем он вернулся?

— Не знаю. Да он и сам не знает.

— А почему ушли те?

Дардалион прислонился спиной к камню, вытянув ноги к огню.

— Тоже непонятно. Я много думал об этом и решил, что такова уж, видимо, солдатская натура. Их обучили сражаться и убивать по приказу, повинуясь без рассуждений. Они не принадлежат себе. Притом в бою они обычно чётко знают, что надо взять такой-то город или победить такого-то неприятеля. Им отдают приказ, возбуждение растёт, пересиливая страх, и они скопом бросаются вперёд, черпая силу в том, что их много. Нынче же приказа не было, а Нездешний, сохраняя спокойствие, не дал им повода воспламениться.

— Но ведь не мог же он знать заранее, что они побегут.

— Нет, не мог — но ему было всё равно.

— Я не понимаю.

— Я и сам не слишком хорошо понимаю. Но в те мгновения я почувствовал, что это так. Ему было всё равно… и они это знали. Зато им было далеко не всё равно. Им не хотелось умирать, а приказа вступить в бой им никто не отдал.