Что ж, пусть Антон Мартынович Оссендовский числится в энциклопедии польским писателем. Пусть в традиционных квадратных скобках, раскрывающих псевдонимы, уточняющих имена, проходит он как Оссендовский ФердинандАнтони.

Для меня-то несомненно, что первые его повести написаны человеком, со дня рождения жившим в России. Свидетелем и, по всей вероятности, активным участником грозных событий 1905 года (ибо был осужден и находился в заключении по 1907 год). Человеком, который и после поражения первой русской революции сохранил, судя по повестям, оптимистический взгляд на будущее.

И небольшие повести эти, на мой взгляд, нельзя списывать со счета, упускать их, говоря об истоках русской советской фантастики.

До Барнарда был... Доуэль

"Даже если умрет последний пациент Барнарда - значение этой операции огромно. Дан толчок науке. Зажглась новая надежда для многих больных..."

Вы, конечно, догадываетесь, о чем идет речь? Сенсационные сообщения об эксперименте доктора Барнарда обошли в конце 1967 года всю мировую прессу. Ученые оживленно комментировали на страницах газет дерзкую попытку хирурга из Кейптауна пересадить неизлечимо больному человеку чужое сердце. Читатели с волнением ждали новых сообщений. Успех? Или опять горькая неудача?..

В те дни мне невольно приходили на ум прочитанные когда-то строки:

"Голова внимательно и скорбно смотрела на Лоран, мигая веками. Не могло быть сомнения: голова жила, отделенная от тела, самостоятельной и сознательной жизнью..."

В волнующую, неправдоподобно волшебную историю уводили эти строчки - в историю, где была тайна, было преступление, была борьба простых и честных людей за торжество правды, за разоблачение жестокого преступника. Было все, что так завораживает нас в детстве...

И вот эта давняя уже теперь статья в февральском номере "Литературной газеты" 1968 года.

"Еще не улеглись страсти с пересадкой сердца, а уже говорят об изолированном мозге...

Нет, не следует думать, что проблема изолированной головы может быть решена в течение нескольких месяцев. Нужна очень большая работа, но мне не представляется это более трудным, чем анабиоз или преодоление индивидуальной несовместимости тканей..."

Известный советский хирург Н. М. Амосов, член-корреспондент Академии медицинских наук СССР, лауреат Ленинской премии, детально обосновывал в этой статье все "за" и "против" огромной научной проблемы... Мог ли я не вспомнить снова об Александре Беляеве?

Мне захотелось перечитать его книгу об удивительной жизни головы, отделенной от тела. Перевернув последнюю страницу этого увлекательного романа, я так же неудержимо захотел познакомиться с самим фантастом. А после этого я уже просто не мог не поделиться всем, что испытал во время этого знакомства...

В 1925 году во "Всемирном следопыте" был напечатан первый его рассказ "Голова профессора Доуэля". Первоначальный вариант едва ли не самого знаменитого ныне его романа. А в 1941 году - перед самой войной - в издательстве "Советский писатель" вышла последняя при жизни писателя книга роман "Ариэль".

Между этими двумя датами уместилось шестнадцать лет. Шестнадцать лет поисков, надежд, разочарований. Больших творческих удач. Горьких (потому что вынужденных) перерывов в работе. Шестнадцать лет - и десятки рассказов, повести, пьесы, сценарии, наконец, семнадцать романов!..

В предвоенной советской литературе я не нашел больше примеров такой удивительной верности научной фантастике.

Кто же он - Александр Беляев? Каким путем пришел он в литературу, где покамест, вроде бы очень четко отграничившись один от другого, безраздельно властвовали Жюль Верн и Герберт Уэллс? И какая сила помогла ему не только выдержать мелочную, часто незаслуженную придирчивость современников - не читателей, нет, критиков! - но и утвердить в заповедной Стране Фантазии свой, истинно беляевский, неповторимо разнообразный уголок: монстров доктора Сальватора, мужественного мыслителя Доуэля, жизнерадостного Тонио Престо и изобретательного Вагнера, парящего в небе Ариэля и восторженно трубящего на спине дельфина в свой рог Ихтиандра?..

К моменту появления первого рассказа фантасту было уже сорок лет.

Семь лет под строгим надзором духовных отцов - Беляев-старший, сам будучи священником, и сыну своему прочил духовную карьеру. А порядки в смоленской семинарии были действительно суровые: без "особых письменных разрешений ректора" семинаристам запрещалось даже чтение газет и журналов в библиотеках!

Безудержное увлечение театром. "Если вы решитесь посвятить себя искусству, я вижу, что вы сделаете это с большим успехом" - это замечание К. С. Станиславского, право же, имело под собой почву. "Г-н Беляев был недурен... г-н Беляев выдавался из среды играющих по тонкому исполнению своей роли..." так оценивала местная газета роли, сыгранные Беляевым в театре смоленского Народного дома. "Г-ну Беляеву" в те дни шел восемнадцатый год...

Демидовский юридический лицей в Ярославле и снова - Смоленск. Теперь "г-н Беляев" выступает в роли помощника присяжного поверенного. И одновременно подрабатывает в газете театральными рецензиями.

Но вот скоплены деньги - и преуспевающий молодой юрист отправляется в заграничное путешествие. Венеция, Рим, Марсель, Тулон, Париж... В Россию Беляев возвращается с массою ярких впечатлений и мечтою о новых путешествиях: в Америку, в Японию, в Африку. Он еще не знает, что путешествовать ему больше не придется. Разве что переезжать с места на место в поисках целительного сухого воздуха...

В 1915 году Беляев заболевает. Туберкулез позвоночника. "Обречен..." считают врачи, друзья, близкие. Мать увозит его в Ялту. Постельный режим, с 1917 года - в гипсе.

В 1919 году умирает его мать, и Александр Романович, тяжело больной, не может даже проводить ее на кладбище...

В 1921-м Беляев все-таки встает на ноги. Работает в уголовном розыске, в детском доме, позднее, в Москве, - в Наркомпочтеле, юрисконсультом в Наркомпросе. Вечерами пишет, пробуя силы в литературе, - и вот в 1925 году, в третьем номере только-только возникшего "Всемирного следопыта", появляется неведомый дотоле фантаст - А. Беляев.

А болезнь не ушла, побеждена она лишь временно и еще часто будет возвращаться к фантасту, на долгие месяцы приковывая его к постели.

Но не только муки чисто физические докучали ему.

Советская литература делала свои первые шаги, и не все было гладко на ее пути. В литературной критике, в частности, господствовала резкая субъективность суждений. Находились люди, в корне отрицавшие фантастику. "Бессмысленные мечтания" видели они в ней, "пустое развлекательство" - и только. Ненаучную, вредную, реакционную маниловщину.

Те же, кто все-таки признавал за фантастикой право на существование, слишком крепко привязывали ее к "сегодняшнему дню". Безобидной была поначалу формула, гласившая, что "советская фантастика - изображение возможного будущего, обоснованного настоящим". Но у критиков эта формула превратилась во всемогущее заклинание, с помощью которого мечте подрезались крылья и горизонты ее ограничивались ближайшими пятью - десятью годами.

"Фантастика должна только развивать фантастические достижения науки", писал в журнале "Сибирские огни" критик А. Михалковский. Подобные заявления ничего, кроме вреда, советской фантастике не принесли.

Я добросовестнейшим образом пролистал множество комплектов газет и журнальных подшивок двадцатых - тридцатых годов и почти не обнаружил статей, проникнутых хоть малой долей симпатии к А. Р. Беляеву, едва ли не единственному, повторяю, писателю в предвоенной нашей литературе, посвятившему себя разработке трудного жанра.

Критики были на редкость единодушны.

"Шила в мешке не утаишь, и в каком бы "взрослом" издательстве ни вышел новый роман А. Беляева, он прежде всего попадет в руки детей", - с откровенным беспокойством начинает критик М. Мейерович рецензию на "Человека, нашедшего свое лицо". И естественно: отказывает этому роману даже... в "минимуме убедительности".

Другой критик рецензию на этот же роман заканчивает снисходительным похлопыванием по плечу: мол, у него (это у 56-летнего больного писателя, автора уже шестнадцати романов!) лучшие произведения "впереди"...

Даже и сейчас, сорок лет спустя, становится до боли обидно за писателя, к подвижническому труду которого с таким равнодушием - более того, с непониманием! - относилась критика при его жизни. Становится особо ощутимой та горечь, с которой он, по воспоминаниям близких ему людей, "чувствовал себя забытым писателем, забытым коллегами, непонятым критиками". Становится, наконец, просто страшно, когда узнаешь, что пожилой, скованный гуттаперчевым ортопедическим корсетом человек этот в 1932 году поехал работать в Мурманск плавать на рыболовном траулере!

Но в одном критик предпоследней книги фантаста оказался прав: впереди у Беляева был "Ариэль" - действительно превосходный роман!

Эта книга - восторженный гимн человеку. Всю свою тоску и боль, всю свою жажду жизни вложил писатель в роман о юноше Ариэле, взлетевшем навстречу солнцу, свету, счастью - без крыльев, без каких бы то ни было миниатюрных моторчиков, "без ничего"! "Просто": управляя движением молекул собственного тела...

Теперь уже не услышишь, чтобы кто-то, рассуждая об Ихтиандре, оговаривался: "реальное решение задачи даст, несомненно, не медицина, а техника; не люди-амфибии, а люди, вооруженные аппаратами для подводных спусков и плаваний, освоят неизведанные глубины". Так, может быть, и говоря об Ариэле, мы со временем перестанем подменять великолепную беляевскую мечту о свободном парении в воздухе стыдливой оговоркой о том, что вот, "может быть, удастся снабдить человека столь совершенными крыльями, что он с их помощью овладеет искусством свободного полета..."?! Ведь мечта-то была - не о крыльях, даже и самых-самых новейших, а именно о полете "без ничего"!

Большой это дар - видеть "то, что временем сокрыто". Александр Беляев в совершенстве владел этим даром. И он не растерял его, не растратил на полпути: сберечь этот редкий дар помогла ему безграничная читательская любовь к его книгам.

Критики в один голос обвиняли "Человека-амфибию" в научной и художественной несостоятельности. А роман этот, опубликованный в 1928 году журналом "Вокруг света", в читательской анкете был признан лучшим произведением за пять лет работы журнала. В том же 1928 году он вышел отдельной книгой. И тут же был дважды переиздан - настолько велик был спрос на эту книгу!

В печатных выступлениях доказывалась ненаучность "Головы профессора Доуэля". А юная читательница из Курска писала - пусть наивно, но очень искренне: "Прочитав такой роман, я сама решила учиться на врача, чтобы делать открытия, которых не знают профессора мира..."

Книги Беляева будили интерес к науке, рисовали заманчивые перспективы, заражали всепоглощающей жаждой познания. И вот это-то их качество и находило живейший отклик в сердцах читателей.

Впрочем, почему "находило"?

В миллионах экземпляров изданы эти книги. И все-таки их не хватает.

"Жить же нам на Земле..."

Ивана Антоновича Ефремова едва ли нужно представлять любой - пусть самой широкой - аудитории. Его книги хорошо известны и тем, кто любит остросюжетные, овеянные дымкой романтики рассказы о моряках и геологах, и тем, чье увлечение - через страницы исторических романов и повестей проникать в прошлое человечества, и, наконец, тем, для кого желанный собеседник в неисчерпаемом океане книг - научная фантастика. А поскольку все, что писал Ефремов, отличается исключительной свежестью материала, доскональнейшим проникновением в детали и поистине завидной добротностью, книги его не просто известны - они любимы, относятся к избранным, к тем, которые нет-нет да и вновь перелистываешь, восстанавливая в памяти взволновавшие когда-то страницы...

Обо всем том, что предшествует интервью, журналисты обычно умалчивают. Вопрос - ответ, вопрос - ответ - такова устоявшаяся схема журнально-газетных бесед с известным человеком.

По некоторым причинам мне, однако, хочется отступить от канона.

"Подготовительная сторона" этой встречи началась для меня... в конце сороковых - начале пятидесятых годов, когда попала в мои руки основательно потрепанная, без обложек, книжка - "Белый Рог" И. А. Ефремова. На фамилию автора я поначалу внимания не обратил, но зато залпом проглотил содержимое.

...Геолог, поверивший древнему преданию и на вершине отвесного пика обнаруживший золотой меч. Алмазы, скрытые в недрах Восточной Сибири, точно где-нибудь в Южной Африке. Развалины обсерватории в Узбекистане с их таинственным воздействием на человека. Гигантский динозавр, "оживший" перед палеонтологами в закрытой со всех сторон долине...

Все это было для меня, пожалуй, поинтереснее Жюль Верна и Стивенсона, Майн Рида и Купера. Ведь, что ни говори, капитан Немо и Робинзон Крузо, Натти Бумпо и одноногий Сильвер - все они были затеряны в самом безнадежном прошлом; в них можно было играть, но верить, что они где-то рядом, явно не имело смысла. А тут, у Ефремова, - наши дни, мои (правда, взрослые, но какое это могло иметь значение?) современники... И оказывается, такая бездна тайн и загадок в окружающем меня мире!

"Я уверен, сильно ошибаются те, кто полагают, что романтике не будет места на нашей планете, измеренной вдоль и поперек. Огромный, бесконечно просторный мир творческого исследования окружает нас. Стоит лишь заглянуть в него, чтобы убедиться, как смешны рассуждения о скуке жизни..."

Это сейчас я вынужден был заглянуть в книгу, чтобы процитировать авторское посвящение к сборнику "Белый Рог"; долгое время я помнил его наизусть - таким откровением предстало оно двенадцатилетнему мальчишке.

Позднее разыскал я и "Пять румбов", и "Звездные корабли", и "На краю Ойкумены" и случайно набрел в книжном киоске на маленькую книжицу в твердом переплете - первое издание "Путешествия Баурджеда". Уже "знатоком" - перечитав к тому времени массу фантастики - встретил я "Туманность Андромеды": величественная и грандиозная, она становилась естественной вехой в нашей фантастике.

И вот...

Наконец, решившись, заказываю Москву.

В ожидании звонка мысленно репетирую: "Иван Антонович, "Уральскому следопыту" хотелось бы взять у вас интервью. А поскольку у меня командировка в Ленинград и еду я через Москву, я мог бы..."

- ...А, следопыты?! Как же, знаю, знаю... - звучит в трубке искаженный помехами голос.

Мне чудятся в нем отзвуки добродушного стариковского брюзжания, и я уже с некоторой опаской - рисую в уме предполагаемый внешний облик маститого нашего фантаста. Шестьдесят пять исполнилось ему - возраст, кажущийся мне, мягко говоря, солидным. И в портрете, который я пытаюсь воссоздать по виденным фотографиям и первым впечатлениям, содержится, увы, очень мало от того неутомимого путешественника-искателя, каким рисовался мне прежде автор уже перечисленных и других, не названных еще мною книг. Но тем самым я, пока совершенно того не подозревая, готовлю себе весьма и весьма приятное разочарование...

Вопрос - ответ, вопрос - ответ... О чем же спросить Ивана Антоновича? Как уместить в десяток вопросов весь свой чисто читательский интерес к писателю и его творчеству?

Старательно просматриваю пухлое "досье" - папку с вырезками, где собраны многочисленные беседы журналистов с Ефремовым, его ответы на всевозможные журнально-газетные анкеты.

Каждая из вырезок что-то несет в себе. Я узнаю, например, что Иван Антонович находит изъяны в той реформе русской орфографии, какая была предпринята в 1918 году: исчезают - а отчасти уже исчезли - некоторые оттенки в звучании русских слов... Узнаю, что - в отличие от большинства собратьев-фантастов - он предсказывает долгое и завидное будущее железнодорожному транспорту. Правда, транспорту с куда большей, нежели сегодня, шириной колеи и поистине "корабельным" объемом вагонов!.. Узнаю, что фантаст Ефремов отрицательно относится к идее индивидуального физического бессмертия человека, что столь же отрицательно оценивает писатель существующую у нас систему "специальных" школ. Узнаю и еще многое, очень многое. И все это интересно; постепенно и у меня самого набирается добрых полтора десятка вопросов такого вот узкопрактического плана.

На всякий случай провожу перед отъездом маленький "референдум" среди своих знакомых - любителей фантастики. В результате заношу в записную книжку еще одну серию самых разномастных вопросов.

А потом, уже в Москве, "процеживаю" заготовленное... "Процеживаю" при деятельной помощи старого товарища, московского журналиста, которому предложил пойти вместе со мной к Ивану Антоновичу. (Честно говоря, побоялся, что, не имея навыков интервьюера, не смогу записать все нужное.)

Остается лишь полчаса до назначенного Ефремовым срока, когда, отметя все мелкое, незначительное, случайное, мы извлекаем наконец из пишущей машинки листок с "основополагающими" вопросами.

Спешим к метро, спешим на метро, спешим от метро... Останавливаемся в подъезде нужного нам дома на улице Губкина, чтобы отдышаться, поправить галстуки и вообще придать себе вид, полностью соответствующий нашим представлениям об интервьюерах.

Ровно в шесть мы у двери квартиры на втором этаже.

Открывает нам сам Иван Антонович, и я обрадованно вздыхаю: вдребезги разлетается сложившийся в моей голове облик "маститого старика"!

Крупные черты лица. Большие - временами кажущиеся огромными - голубые глаза. И весь он очень большой, широкоплечий, могучий, именно могучий, как-то и не приходит на ум другое слово, когда вот так, вблизи, смотришь на него. Такой, каким единственно и должен был быть - по давнему моему разумению - автор написанных им книг. В довершение ко всему - приятный и сильный, с басовыми нотками, голос, в котором, конечно же, тоже ничего "стариковского"; вот и верь после этого телефонной трубке...

По-настоящему знакомимся мы в кабинете, где кажутся огромными - под стать хозяину - стеллажи с книгами вдоль одной из стен.

Говорю несколько слов об "Уральском следопыте" - журнале, в котором работаю. О фантастике в нем, о готовящихся публикациях. Среди них упоминаю статью о знаменитом Эдгаре Берроузе - авторе "Тарзана" и многочисленных космических романов. Выясняется, что Ефремов на языке оригинала читал марсианский цикл Берроуза; у нас завязывается оживленный разговор о книгах и героях американского фантаста. ("Интересный был писатель, - подытоживает Иван Антонович и предостерегает: - Но и написать о нем надо интересно...") С Берроуза мы переключаемся на Хаггарда, с Хаггарда на...

Но старая фантастико-приключенческая литература неисчерпаема, говорить о ней оба мы можем, по-видимому, бесконечно: Иван Антонович - оттого, что немало перечитал таких книг в юности, я - потому, что с некоторых пор всерьез занялся собиранием старой фантастики... А товарищ мой уже посматривает на часы. Время летит быстро - так понимаю я деликатный его жест, - пора и переходить к делу, с которым пришли. Что ж, дело есть дело...

- Иван Антонович, читателей всегда интересует, как писатель становится писателем? По отношению к вам этот вопрос вдвойне интересен. Что заставило вас - зрелого, сложившегося ученого, человека, уже нашедшего, казалось бы, свою тропу в жизни, - начать все сначала в качестве литератора?

- Причиной тому два обстоятельства. Прежде всего - неудовлетворенность системой доказательств, которыми может оперировать ученый.

Планы и замыслы любого ученого, как, впрочем, и всякого другого человека, необычайно широки. А исполняются они, я думаю, в лучшем случае процентов на тридцать. Вот и получается: с одной стороны - всевозможные придумки, фантазии, гипотезы, обуревающие ученого, а с другой - бессилие добыть для них строго научные доказательства. Добыть на данном этапе, при жизни... И ясное сознание этого бессилия.

А в форме фантастического рассказа я - хозяин. Никто не спросит: где вычисления, опыты? Что взвешено, измерено?

Никто не спросит... Я вспоминаю любопытный факт из биографии Ефремова. В 1929 году он написал статью, в которой обосновывал возможность взятия с океанского дна образцов коренных пород. Отослал ее в солидный немецкий журнал "Геологише Рундшау". Через некоторое время рукопись вернули с рецензией профессора Отто Пратье, крупнейшего в те годы специалиста по морской геологии. Этот последний заявлял, что дно океанов наглухо закрыто рыхлыми осадками, и потому предложенные автором статьи исследования - ненаучный вздор. Между тем сегодня подобные исследования - самое будничное дело.

-...Второе обстоятельство - неудовлетворенность окружающим миром. Она, замечу, свойственна каждому человеку: полностью могут быть довольны лишь животные, да и то далеко не всегда.

Писатель, как и ученый, мечтает о лучшем, о гораздо лучшем. Но тяжелый воз истории катится своими темпами к далеким горизонтам, и темпы эти не упрекнешь в излишней поспешности... А живем-то мы - сейчас!

Отталкиваясь от несовершенства существующего мира, всякий человек пытается так или иначе улучшить жизнь. Один разобьет цветник, другой может спеть споет. Ну, а если у третьего хорошо работает фантазия, развито воображение? Что ж, он пытается создать свой мир - явления, которые хотел бы видеть состоявшимися, достижения, не осуществимые в пределах биографий современников. Словом, мир - для себя, мир - в себе.

Но существующий в вас мир, мир только для вас, - это неживой мир. Он открытие ваше, изобретение, создание, но он - мертв. И как при всяком открытии - музыкальном, научном, любом другом - естественно желание рассказать об открытом вами мире, сделать его явным для других.

Так вот и рождается писательская потенция.

Я начал с рассказов о необыкновенном - с романтических рассказов о необыкновенных явлениях природы. Почему я обратился к приключенческому жанру? Да потому, что категорически не согласен с теми, кто склонен считать приключенческие книги литературой второго сорта. Герои таких книг - всегда сильные, смелые, положительные, неутомимые; под их влиянием читателю и самому хочется сделать что-то в жизни, искать и найти... Убежден: будь у нас изобилие таких книг - меньше было бы поводов для появления в нашей "большой" литературе унылых произведений с пассивными, страдающими "героями" - растерянными хлюпиками, злобными эгоистами. Но хороших приключенческих книг у нас до сих пор до обидного мало: еще обиднее - недостаточное внимание к ним... Ну, а в те годы, когда я писал первые свои вещи, приключенческих книг, можно сказать, не было совсем...

Первые рассказы Иван Антонович задумал в 1942 году, находясь в больнице, на Урале, в Свердловске. Очередной приступ лихорадки, заработанной в одной из среднеазиатских экспедиций, надолго оторвал его от научных занятий, высвободив тем самым время для "легкомысленного" литературного творчества. В том же 1942-м семь из задуманных рассказов были написаны... А литературе нашей, по необходимости рационалистической в те годы, действительно было не до каких-то там "приключений". Смешно вспоминать сейчас, но и превосходным ефремовским рассказам нет-нет да и предъявлялся упрек в "ложной занимательности"...

- Поскольку разговор у нас коснулся романтики - как вы, Иван Антонович, понимаете это слово?

- Романтика? Это - более серьезное, более вдумчивое, чем обычно, отношение к жизни. Романтик ценит жизненные явления больше, чем кто-либо другой. Его волнуют, поражают отблески заката на воде, девичьи глаза, чья-то походка, смех ребенка... Романтик, как и настоящий художник, - собиратель красоты в жизни, а это порождает ощущение величайшей ценности каждого мгновения, его абсолютной, неизбывной неповторимости. И я всерьез полагаю, что для того, чтобы писать настоящую фантастику, надо родиться романтиком...

Ефремовское определение романтики возвращает слову давний его смысл, о котором мы нередко забываем. Слишком расхожим стало это слово в последние годы: им ныне нарекают и кафе, и магнитофоны, и многое иное, никакого отношения к взглядам на жизнь, к мировоззрению не имеющее А ведь именно собирателя красоты чтим мы в знаменитом нашем романтике Александре Грине...

- Почти одновременно с "Рассказами о необыкновенном" вы обратились к произведениям на исторические темы. Если в ваших научно-фантастических рассказах нашли отражение гипотезы и предположения ученого-геолога, то "На краю Ойкумены" и "Путешествие Баурджеда" были, очевидно, продиктованы давним вашим увлечением историей?

- Да, я люблю историю. Впрочем, я не разграничиваю так строго фантастику и исторические произведения: эти последние - та же научная фантастика, только обращенная в прошлое, диаметрально противоположная фантастике, оперирующей с будущим. Ведь у фантастики в литературе два лика: ретроспективное воссоздание облика людей внутри известного исторического процесса и становление людей в неизвестном нам процессе. А если провести параллель с трехфазным током, то "нулевая фаза", без которой ток "не работает", - это литература о современности, едва ли не самая трудная отрасль литературы, ибо здесь сопрягаются обе задачи...

В сороковых годах в нашей литературе бросалось в глаза почти полное отсутствие исторических книг, особенно об античном мире. Чтобы как-то исправить положение, я и написал названные вами книги.

Иван Антонович, мне кажется, несколько утрирует: и романтические свои рассказы, и исторические повести создавал он, конечно же, вовсе не просто потому, что подобных произведений было мало. В каждый рассказ, в каждую повесть Ефремова вложена частичка его души, сокровенные размышления о человеке, о его духовном богатстве, о его месте и роли в окружающем мире. Ну, а если произведения Ефремова всегда оказывались до злободневности своевременными, то это потому, что у Ефремова был талант художника-новатора, чутко реагирующего на запросы жизни, отвечающего именно на те вопросы, которые она - жизнь - выдвигает. Так, кстати, было и с "Туманностью Андромеды"; не случайно в сознании многих читателей живет сегодня именно "ефремовское" видение будущего и человека этого будущего.

- По сравнению со "Звездными кораблями", вашей первой космической повестью, роман "Туманность Андромеды" - это смелый, во многом неожиданный рывок в неизведанное. Что натолкнуло вас на поиски той концепции человека будущего, которая и предопределила успех романа?

- Видите ли, знакомясь в подлинниках с книгами американских и других зарубежных фантастов, я не раз бывал поражен размахом фантазии, писательской выдумкой. Чего только там не было!.. А не было "пустяка": человека. Обыкновенные люди, люди капиталистического сегодня, попадали в необычные условия, подчас талантливо и весьма талантливо сочиненные.

Я всегда любил настоящих героев и героинь. Но, заметьте, не сверхгероев, конечно...

Иван Антонович чуть заметно улыбается при этом, улыбаюсь и я. Последняя реплика явно относится к нашему разговору о Берроузе - к пламенной "принцессе Марса" Дее Торис, к неустрашимому капитану из Виргинии Джону Картеру...

- ...Стал размышлять, какими же они, эти герои, должны быть, чтобы совершать удивительные для нас дела. В книгах западных фантастов была заведомая неправда: герои не были приспособлены к будущему. Это невозможно. Высота уровня общества определяется уровнем составляющих его элементов.

Еще и сегодня даже наши фантасты - о писателях англоамериканской школы и говорить не приходится! - нет-нет да и "очеловечивают" изображаемое ими будущее, механически перенося нашего современника в мир завтрашнего дня. Ко времени написания первого своего романа я уже был убежден, что подобная тенденция в корне неверна. Люди невероятно далекого будущего во многом и многом должны отличаться от нас. У них совершенно другие, часто труднопредставимые и вовсе не представимые для нас интересы. Их совершенно не интересует то, что волнует нас, и интересуют вещи, нам попросту неведомые...

Мне пришлось прилагать поистине нечеловеческие усилия, чтобы очеловечить своих героев; это оказалось невероятно тяжелой задачей.

Хорошая физическая основа. Тщательность воспитания - чтобы быть в состоянии хорошо, много, чисто работать...