Переступать за черту я не решался, и зашагал в ту сторону, где линии сдвигов расходились — к дороге. Мне было очень неспокойно и попросту страшно. Смятение немного унялось, а вот тоски прилило изрядно. Ведь всё мое недолгое бытие, пускай бестолковое, но хоть как-то налаженное и устроенное, пропадало за гранью веков. Моя квартира, друзья, Интернет, весь никудышный, но такой знакомый мир отдалялся на целую жизнь…
Неожиданно из-за кустов выскочила тощая немецкая овчарка, вся в репьях и колтунах свалявшейся шерсти. Поскулив перед чертой, калившейся медовым свечением, собака перемахнула сдвиг и потрусила дальше по своим пёсьим делам.
Чертыхнувшись ей вслед, я вышел на дорогу. И сразу понял, отчего дуб получил инвалидность — толстенный сук в обхват оторвало взрывом, опалив кору дерева. А прямо посреди дороги дымились остатки автобуса ЗиС-16. Уцелел лишь передок, посеченный осколками. Раму перебило, а салон разворотило прямым попаданием.
Я оцепенел, глядя на рваные куски человеческих тел, разбросанные по пыльной дороге. Руки, ноги, головы… Сахарный излом костей, розовые лоскутья легких, черно-багровые лужи запекшейся крови…
Вонючий дым стлался над грунтовкой, и я не сразу заметил перевернувшуюся «полуторку», догоравшую в кювете, с жалко задранными колесами. На чудом уцелевшем борту вилась надпись жирными белыми буквами: «…кий детский дом».
Лишь теперь моим глазам до конца дался зримый ужас — растерзанные тела принадлежали детям. Девочкам и мальчикам, от двенадцати до семнадцати.
— Ах, сволочи… — выдохнул я дергавшимися губами.
Юные граждане СССР даже не начали жить по-настоящему, а их — насмерть!
Я забегал по месту преступления, ища хоть малейшие признаки жизни, и не находил. На обгоревшей траве за огрызком кабины автобуса умирал пожилой шофер, скрюченными пальцами удерживая сизое сплетенье кишок, вывалившихся из распоротого живота. Лишь только я наклонился к нему, как дыхание страдальца пресеклось, а в глазах, что уставились в небо, в синюю прорву Вечности, застыл стеклянистый блеск.
Я устало выпрямился и зашагал по обочине к Ботнево. «Одному мне всех не захоронить, — со скрежетом проворачивалось в голове. — Еще бы человек пять с саперными лопатками…»
Следуя за мыслью, я глянул в сторону воронки, где догорала «эмка». Словно в кратере вулкана, в ней заворачивались клубы синей гари, скрывая свежую могилу Тоси Лушина. Дунул ветерок, относя чад, и я замер.
Краем блеснула гладь озера, а на бережку выстроились мои друзья — Паха в черных плавках, Артем в налипших «семейниках» и Кристя в соблазнительном бикини. Между ними и мной надрезала землю мерклая огненная полоса, фонтанировавшая слабеньким «гребнем», почти не заметным на свету.
— Не переступайте черту! — заорал я, отмирая.
— Да что происходит? — тоненьким голоском закричала девушка. Паша успокаивающе взял ее за руку.
Грузной трусцой сбежав с откоса, я замедлил шаг, жадно вбирая глазами облики моих друзей — на долгую память.
— Там, где вы стоите, тикает две тыщи девятнадцатый, — проговорил неторопливо, хоть и задыхаясь слегка, — а здесь, за чертой, сорок второй год. Антона Лушина я похоронил…
Бледнеющий Трошкин забормотал:
— Политрук умер. Да здравствует политрук! Ерунду говорю, да?
Мои губы повело вкривь.
— Чую, скоро все закончится, — вздохнул я. — Распадется связь времен…
— Хроноклазм! — выпалил Артем, блистая эрудицией. — Это, когда прошлое вклинится в будущее… — он смутился, бросая поспешно: — Ну, да…
— Ты переоделся в форму… того Лушина? — вполголоса спросила Бернвальд.
Я кивнул.
— И понял,
— Не уверен, — мотнул головой в сомнении. — Но все так и должно быть. Я остаюсь.
— И мы! — решительно заявила Кристина, первой переступая черту. Пашка шагнул следом, не выпуская руки девушки.
Артем, испугавшись, что останется один, суетливо перескочил отсвечивавший сиреневым «гребешок». В то же мгновенье вся цветомузыка погасла, а земля вздрогнула, выглаживая сдвиги.
Я глянул в небо. Пусто, ни следа от авиалайнера. Даже белесого выцвета от инверсионного шлейфа не видать.
— Что же вы наделали? — вздохнул я, опуская голову и глядя глаза в глаза — в синие Пашкины, в зеленые Кристинкины, в карие Тёмкины. — Теперь всё, назад дороги нет…
— Ну, и ладно, — пожал плечами Ломов. — Не очень-то и хотелось! Ты, вон, в госкомпании работал, а я на босса вкалывал. Думаешь, приятно? Ну, натура у меня такая, пролетарская! А здесь все, как надо: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»
— Здесь война, Паха, — напомнил я ему.
— Ну, и ладно! Да, Кристинка?
Девушка молча кивнула, и улыбнулась.
— Наше дело правое! — воскликнул Артем, дурачась. — Враг будет разбит, победа будет за нами!
— Ладно, победитель, пошли! — резковато сказал я.
— Куда?
— Тут автобус с детдомовцами разбомбило, поможете… — в моем голосе зазвучали грубые обертоны. — Хоть в воронку снесем, зароем в братской могиле! Прибарахлитесь заодно, а то вы, мягко говоря, не по моде одеты.
— С мертвых снимать? — дрогнула Кристина.
— Нет, — вымолвил через силу. — Я там чемоданы видел, по всей дороге раскидало…
Мы вышли к дубу. Трошкин, увидав кровавое месиво, позеленел и согнулся в рвотном позыве.
— Бож-же мой… — выговорила Бернвальд дребезжащим голосом. — Они же совсем маленькие!
— Ты тоже не дылда, — сипло выдавил Тёмка, — твой размерчик…
— Дурак! — рассердилась девушка. — Я не о том совсем!
— Не ругайтесь, — тихо сказал Павел, и Кристина покраснела.
Час или дольше мы сносили останки в воронку под дубом, а после долго отмывали руки. Сил закопать могилу не осталось совершенно.
Кристя нарыла в чемоданах тутошнее белье и простенькое ситцевое платье, я преподнес ей черевички и носочки, снятые с убитой девушки.
Затвердев лицом, Бернвальд обулась — и скрылась за дубом, переодеться.
— Плавки — вон туда, — показал я подбородком на коптящую полуторку.
— Фасон из будущего, — вздохнул Ломов, запуская галантерейное изделие в огонь, — ты прав… Как Кристя только выдержала, она же очень чувствительна…
— Не всегда, — сухо сказала девушка, показываясь за нашими спинами. — Хирургу брезговать нельзя никак, вот я и представила, что тут везде операционная… А тебе идет.
Паха смутился, подсмыкивая широченные, но кургузые штаны.
— Куцые какие-то…
— Ничего, — успокоил я его, — форму выдадут по росту.
— Ну, надеюсь… — проворчал Ломов, натягивая мятую рубашку из синей фланели.
Трошкину достались светлые парусиновые штаны и модная рубашка-апаш. А вот обуви не нашлось ни на Тёмку, ни на Пашку.
— Ничего, — бодрился Артем, — в Красной армии сапоги, чай, найдутся!
— Тихо! — цыкнул я, расслышав натужный вой мотора.
Вдалеке, на повороте, завиднелась колонна — в ее голове тряслась и качалась полуторка, набитая красноармейцами. За нею двигались две или три «эмки», а замыкал кортеж новенький «Студебекер». Наши.
— Слушайте внимательно, — завел я инструктаж. — Вы все помогали эвакуироваться детдому. Ваши документы сгорели. Называйтесь своими именами, как есть, только профессии скорректируйте — вы оба! Кристя — хирург, на фронте такие люди нужны. Пашка, ты, помнится, в артиллеристах служил?
— Два года, — подбоченился Ломов, — как с куста!
— Годится! А ты, Артем, забудь про компьютеры. С рациями справишься?
— Да легкота! — надменно фыркнул Трошкин.
— Ну, всё, гости дорогие, — усмехнулся я, — встречаем хозяев!
Полуторка, подвывая мотором, объезжала чадивший автобус. Кургузый «Виллис», пыля по обочине, вынесся вперед и замер прямо передо мною. Лихой водила, выпустивший роскошный чуб из-под пилотки, весело оскалился, но стоило бритоголовому пассажиру нахмурится, как он тут же построжел. Лишь бесенята резвились в черных кавказских глазах.
А бритоголового я узнал. Генерал-лейтенант Лелюшенко, командующий 30-й армией. Развалисто покинув джип, Дмитрий Данилович огладил блестящую макушку, словно дорожную пыль сметая, и нацепил фуражку.
— Представьтесь, — буркнул он.
— Политрук Лушин, — моя рука четко метнулась, козыряя.
— Докладывайте, товарищ политрук, — командарм хмуро огляделся. Заметив братскую могилу, он болезненно сморщился.
— Следую в расположение 718-го полка 139-й дивизии, товарищ генерал-лейтенант. Направлен в 8-ю роту политруком. Во время авианалета нашу машину расстрелял «мессер». Комроты и водитель погибли. «Юнкерс» отбомбился по автобусу с мирными гражданами… Да какие там граждане… Виноват, товарищ генерал-лейтенант. Там дети… Спаслись лишь трое взрослых.
Лелюшенко поугрюмел, сжимая губы.
— Мы помогали эвакуировать детдом, — дребезжащим голосом заговорила Кристина. — Я сама хирург, крови не боюсь, но хоронить малышей… по частям…
Бледный Павел бережно обнял ее за плечи, а Трошкин, сжимая кулаки, шагнул вперед.
— Мы хотим на фронт, бить фрицев! — выпалил он со всей своей юной отчаянностью. — Возьмите нас, товарищ генерал! А не возьмете — партизанить будем!
Тёмкина горячность подняла генерал-лейтенанту настроение. Хмыкнув, он покачал головой, и кликнул, не оборачиваясь:
— Ефрем Гаврилович!
В группе военных, покинувших «эмки», прошла короткая сумятица, и к Лелюшенке шагнул кряжистый подполковник с лицом обветренным и грубым, словно вырубленным топором.
— Командир вашего полка, товарищ политрук, — кивнул на него командарм.
Цепко оглядев меня, комполка кивнул, сделав свои выводы, и протянул руку:
— Салов, Ефрем Гаврилович.
— Лушин, Антон Иванович, — я крепко пожал сухую мозолистую ладонь.
— Побудешь пока за ротного, товарищ политрук, — сузил глаза подполковник, словно проверяя. — Справишься?
— Да, товарищ командир, — твердо ответил я.
— А эти гражданские, — понизив голос, Салов кивнул в сторону моих друзей. — Ты видел их. Люди стоящие?
— Наши люди, — выдал я характеристику.
— Возьмешь в роту? — поднажал подполковник. — Под свою ответственность?
— Да, товарищ командир!
Переглянувшись с Лелюшенко, комполка дал приказ красноармейцам, и те посыпались из кузова полуторки. Пять минут отчетливой работы — и страшная могила покрылась аккуратным курганчиком.
— По машинам!
Команда разнеслась четко и ясно, но смысл ее доходил не сразу. Мне никак не удавалось опамятоваться, примкнуть к новому настоящему — ушедшее будущее не отпускало, держало цепко, связывая мириадами воспоминаний и привычек. Сознание отказывалось принимать окруживший нас мир за реальность, но лишнего времени, чтобы постепенно вживаться в явленное прошлое, не дано — мы ныряли в реку Хронос, едва умея плавать.
Я первым перемахнул борт «Студера» и помог забраться Кристинке. Пашка с Артемом залезли следом. Ворча двигуном, грузовик шатуче тронулся, держась в арьергарде. Мы медленно проехали мимо черного костяка автобуса и дуба-инвалида, клонившегося над курганом, словно горюя.
— Мы всё правильно сделали! — вытолкнула Кристина, словно уговаривая себя, и мы, с Пашкой и Тёмой, разом кивнули.
Я обернулся, провожая глазами развилку, сизую от стелившегося дыма, и глянул поверх кабины. Позади разматывалась ямистая фронтовая дорога, а впереди… Война.
Из газеты «Красная звезда»:
Глава 3
Глава 3.
Поделиться книгой: