— Иди ты… — уныло буркнул Артем. — Поспать не дадут по-человечески…

Он прошлепал к рукомойнику, скотчем примотанному к стволу клена, а я бодро пошагал к ручью неподалеку — живой влагой умываться полезней. Навстречу мне попадался народ, возвращавшийся с водных процедур. Ну, особенно людно не было, нас тут всего-то шестнадцать душ, считая повариху.

Зато компания дружная, и нищедухов меж нами нет. Мы не лопочем про скрепы и никого не охватываем патриотическими мероприятиями. Мы ищем героев былых времен — останки тех, кто погиб за эти леса и поля, за чистые воды и синее небо.

Не у всякого хватит сил заглянуть в пустые глазницы черепа со следами истлевшей пилотки! И здесь не страх даже, а мертвящая тоска. Щелчок ржавого затвора «мосинки», глухой стук пробитой каски… Знобящие звуки прошедшей войны словно сращивают два времени, схлопывают пропасть лет. Ты спускаешься в раскоп, как в траншею, где пахнет порохом, дешевым табаком и застарелым потом. «А до смерти — четыре шага…»

…Вставая на колени с краю бережка, я словно поклонялся духу ручья — хорошенько омыл лицо студеной водой, упорно пахнувшей давно сошедшими снегами, и вытерся крохотным вафельным полотенцем. Хорошо!

Проявляя солидарность, запели пичуги окрест, торжественно зашумели стройные сосны и кряжистые дубы. Я вдохнул полной грудью. Не верилось даже, что стоит выйти к недалекой опушке — и завиднеются серые да белые коробочки домов. Деревня. Какая-никакая, а цивилизация.

В Старый Рукав мы редко наведывались, жили автономно, как на подлодке. И правильно: лучшая терапия для задерганного горожанина — пожить на пленэре, в лесу, забравшись в самую глухомань. Тут поневоле растеряешь дурные привычки к беготне да маете, уймешься, чтобы вернуться из отпуска окрепшим, загорелым и просветленным.

Перебивая природные созвучия, донеслось бряканье тарелок — это тетя Таня, всегда добродушная и румяная, спасала экспедицию от голодной смерти. В лесу на худосочных студенток и щуплых блогеров нападал свирепый жор — объедались все, даже Кристя, жеманница и стерва. Помню, как ее встретила наша добрейшая повариха: «Какие еще мюсли? Какие смузи? — протянула она ехидным баском. — Борщик будешь лопать, с фасолью и сметаной! Котлетки с толченкой! А вот, когда добавки попросишь, значит, всё — здорова!»

Неподалеку засвистели, талантливо выводя мелодию вальса, и я пошел на свист. К таким руладам был способен лишь Пашка Ломов — пятый год подряд мы его выбираем командиром отряда и начальником экспедиции. Он, как Берия, мигом схватывает суть любой проблемы и тут же выискивает оптимальное решение. Вдобавок, как и незабвенный Лаврентий Палыч, Паха тащил на себе сразу кучу дел, ни одного не упуская из виду. Талант!

Я поднырнул под обвисавшую ветку. Ломов, перекашивая лицо в пугающей гримасе, добривал левую щеку, вглядываясь в осколок зеркала, помещенный в развилку. Он, как и я, пользовался опасной бритвой — порезаться легко, зато бреет очень чисто, никаким «Жиллетам» и не снилось.

— Привет! — прогундосил командир, аккуратно сводя щетину.

— Здравия желаю!

Ухватившись за крепкий сук, я раз десять подтянулся, с удовольствием ощущая, как расходуется телесная сила. Павел вытерся насухо, брызнул на пальцы одеколон и пошлепал себя по щекам.

— Сегодня двинем на южный раскоп, — сказал он, благоухая. — Надо будет пройтись вокруг, особенно на самой поляне. С виду вроде все — о`кей, а что там на глубине штыка — неясно.

— Пройдусь, — кивнул я. — ТБ прежде всего!

В здешних суглинках неразорвавшихся снарядов и минометных мин, как изюму в кексе. Поисковики зовут их ВОПами — «взрывоопасными предметами». Казалось бы, пролежав столько лет, проржавев насквозь, ВОПы должны были протухнуть. А они стали еще подлее — взрывчатка от закисленной болотной воды выродилась в пикраты. Только тронь — рванет. И я ищу их, как свинья — трюфели…

Из дубравы «для девочек» показалась Кристина Бернвальд. Наши студентики глядели на нее с обожанием, а по мне, так слегка худовата. Ножки стройные, это верно, и грудь высокая, а вот плечи малость костлявы, как у Анджелины Джоли. Ну, полные руки, вроде теть Таниных, я тоже недолюбливаю, мне подавай идеал… Но не обижать же Кристьку!

— Какие де-евочки! — пропел я бархатным голосом.

— Какие ма-альчики! — заулыбалась Кристина.

Вот, что лес животворящий делает! До чего надменна была по приезду, высокомерна и холодна, а вот, поди ж ты — встала на путь исправления.

— Антоша, — девушка пристроилась рядом, ловко беря меня под руку, — нужна твоя консультация, как паранорма и экстрасенса…

— Экстраскунса! — ревниво фыркнул Павел.

— Завидовать дурно, — с укором сказал я, и красивые губки Кристи изломились в довольной улыбке.

— С заклятьями ты как — справляешься? — продолжила она.

— Расколдовать кого? — с готовностью спросил я.

— Наоборот! — закрутила Бернвальд изящной кистью. — Приворожить!

— Кристя, — хмыкнул я, — зачем? Ты и так кого хочешь, пленишь! Вон, наши практиканты за тобой на задних лапках ходят, как цуцики. Отрастят хвосты в процессе деволюции — завиляют!

— Мне они не интересны, — вздернула Кристина маленький точеный носик. — А ты вообще не поддаешься моим чарам!

Ломов нахмурился, зыркая на меня исподлобья.

— Что-то я не замечал особой нежности в твоих взглядах… — протянул я, щурясь.

— Так ты ж мой друг! — вывернулась дива, подлащиваясь. — Ну, как, поможешь? По-дружески?

— На кого приворот? — спросил я деловито.

— На Павлика!

Ломов закаменел лицом, наливаясь темным румянцем.

— А ну вас! — буркнул он. — Говорите всякую ерунду!

Командир живо обогнал нас, удаляясь к лагерю.

— Хулиганишь? — глянул я на Кристину.

— Ага! — призналась барышня, и тут же перешла в наступление: — А чего он? Глядит только! Мне этого мало.

— Паша — человек основательный, — выступил я с оправдательной речью. — Это он по работе все разрулит в момент, а на личном фронте — тянучка та еще.

— Так, правильно! — возмутилась Кристя. — А жизнь-то проходит!

Я остановился, узнавая собственные мысли, взял девушку за плечи и внимательно посмотрел ей в глаза.

— Кристинка, — заговорил серьезно, — ты только с Пашкой не играйся. Он, если влюбится, то однажды — и на всю оставшуюся. Захочешь богатства — Павел выйдет в миллионеры. Я его знаю! Если появится цель, и будет, ради кого стараться, он добьется, чего угодно.

— Не все такие уж материалистки. — Бернвальд скривила уголок дивного ротика. — И это я со студентами играюсь! Понятно? Надо же как-то развлекаться! Интернет не берется, даже телика нет… А Павлик — он другой. Настоящий, без гнильцы, без этой… гламурной слизи! Ты тоже настоящий, Антошечка, но… Слишком сильный!

— Это ты Мишку Лукашина не видела! — попробовал я отшутиться.

Кристина замотала головой.

— Нет, ты не понял! Миша — силач, он монетки в трубочку сворачивает и подковы гнет, а в тебе, Антошечка, иная сила. Ты можешь людей гнуть — и разгибать!

— И в трубочку скатывать, — проворчал я, чувствуя неловкость.

— Это твой талант, Антоша, — негромко сказала девушка, оставаясь серьезной, — ты станешь или великим человеком, или великим негодяем. Во второе я не верю, но… Понимаешь, мне нужен обычный мужчина, такой как все!

— Как Павлик… — пробормотал я.

— Да! Но… — Кристина нервно помяла ладони. — Мне кажется, я тебя случайно обидела…

— Нет-нет-нет! — слабо улыбнулся я.

— Ну, задела! — нетерпеливо сказала Бернвальд. — Ты можешь подумать, что я подумала… Уф-ф! Да, ты не такой, как все, но это хорошо! Просто… Есть женщины, которые счастливы быть ведомыми, а я ненавижу подчиняться! Хочу быть сверху, — она покраснела, но оправдываться не стала, сказав с вызовом: — Да, и в этом смысле тоже! А с тобой такой номер не пройдет — я всегда была бы снизу…

— Нет, ну, почему же, — плотоядно улыбнулся я, — можно и спереди, спинкой ко мне. На коленках или…

— Антон! — рассердилась Кристя. Но и зарумянилась, а в глазах мало-помалу разгорались опасные темные огонечки.

— Молчу, молчу…

— Вот, сбил меня… — заворчала девушка. Помолчав, покусав губку, она продолжила: — Не знаю, как тебе это объяснить… Конечно, я, как все, хочу счастья, но — маленького, скромного! Счастьица! Дом, муж, двое детей! Ну, там, машина, дача… И все! Вот, ты говорил, Павлик всего может добиться. Нет! Всего добьешься ты, если захочешь! Станешь миллиардером или президентом, или… Да кем угодно! Но вот, поверишь ли, лично мне было бы некомфортно рядом с таким супругом. Как Меланье Трамп! Я думаю, она такая же, как и я. Я с удовольствием прокачусь с мужем в отпуск на море — в Ялту или в Анталью, но не в Монако, чтобы завтракать на личной мегаяхте! Такое не для меня. Рая в шалаше я не хочу, пусть даже с милым, но и терема с дворцом мне даром не надо. Вот! — выдохнула Кристина и, смущаясь своей откровенности, резко сказала: — А, ладно! Забудь!

— Подожди! — я ухватил девушку за руку, и она не воспротивилась. — Давай, я поговорю с Павлом?

— Давай, — обронила Кристя, отворачивая лицо.

А мне вдруг стало жалко эту «стервочку», как звал ее Паша. Пользуясь правами лучшего друга, я обнял девушку за плечи и привлек к себе. Кристина прильнула, шмыгнув носом.

— Просто… — глухо вымолвила она. — Если он так и будет молчать, мы разъедемся — и… и все. А сама я никогда не сделаю тот самый первый шаг. Мучаться буду, злиться на всех…

Бернвальд всхлипнула, и меня резануло жалостью.

— Все будет хорошо, — проговорил я, — вот увидишь!

Кристина подняла на меня влажные глаза, привстала на цыпочки и поцеловала.

— Спасибо!

Тут ополовник застучал по кастрюле, и капитальная тетя Таня трубно оповестила лагерь:

— Завтрака-ать!

— Пошли! — оживился я. — Только держись от меня на пионерской дистанции, а то все наши студиозусы потребуют сатисфакции! Хором!

— Ага, щас! — фыркнула Кристина, решительно беря меня под руку. — Будешь солировать!

Само собой, при виде нашей парочки студенты поскучнели, а Паша уткнулся в тарелку, остервенело ковыряя «Геркулес». Насмешливо поглядывая на ревнивцев, я с аппетитом позавтракал, следом за кашей слопав ломоть хлеба с маслом и сыром, да с чаем. Хорошо пошло!

С отсутствующим видом допив компот, Ломов вяло распорядился:

— Студенчество до обеда занимается исследованиями. Особое внимание — «смертникам». Лушин, Бернвальд, Лукашины, Трошкин — на южный раскоп.

Ссутулившись, Павел убрел в лес, а мы бодро двинулись за ним. Миша с Сашей тащили целую охапку лопат, даже Кристина несла заступ на хрупком плече. Один я шагал «безоружным», но у меня иная задача.

Мы прошли совсем немного, метров двести, от силы, а очутились в настоящих дебрях. Огромные ели в бородах мха, бурелом, густой подлесок — все прелести южной тайги.

Раскоп открылся неожиданно. Я обогнул раскидистое дерево и вот он — глубокая канава, вырытая в глинистой почве. Кристину скроет с головой, даже если молодая особа привстанет на цыпочки.

За накопанным валом открывалась обширная поляна в кругу елей и берез. От поляны веяло давней смертью.

— Дальше я сам, — сказал, ступая на гулкие мостки, переброшенные через раскоп.

Спустившись по рыхлой, комковатой глине на поляну, я замер. Прилила тоска.

— Что там? — спросил Миша Лукашин, почему-то шепотом.

Не отвечая, я медленно обошел лужайку и вернулся к раскопу.

— Они все здесь, — еле вытолкнулось из меня.

— Кто? — охнул Сашка.

— Павшие! Они повсюду… Их тут десятки и десятки…

— Ужас какой… — запричитала Бернвальд.

— Мины? — отрывисто спросил Павел. — Снаряды?

— Чисто.

И началась наша скорбная работа — раскопки по войне. Лопаты осторожно разгребали тонкие слои наносов. Кости и черепа мешались с остатками сопревших шинелей и валенок, мятыми касками, обрывками колючей проволоки, полусгнившими планшетами, ржавыми остовами винтовок и ППШ. Тела бойцов лежали вповалку, скошенные из пулемета. Вон он, тот холм, с которого велся огонь. Сволочной немецкий дзот.

— Взялись! — тускло промямлил Ломов.

* * *

Стоя на коленях, мы с Тёмой осторожно счищали глину с костяка красноармейца, то и дело поглядывая в сторону оплывшего холма. Они все, кто пал здесь, шли в атаку, шли на смерть — вставая под пули, отрываясь от застуженной земли, родной земли, что прятала то в ложбинке, то за кочкой. А я бы так смог?

— Интересно… — прокряхтел Трошкин, выгибая ноющую спину. — А я бы так смог? Политрук кричит: «За Родину! За Сталина! В атаку!», и я встаю… А встал бы?

— Выбора, считай, нет, — сказал я сухо. — Или ползи назад, в дезертиры и трусы, или поднимайся — и вперед, на врага!

Я прикусил губу — на меня опять нахлынули не столь уж давние воспоминания о «двойнике». Какие только архивы не шерстил, но узнал немного.

Два Антона, два Лушиных. Один погиб семьдесят семь лет тому назад, другой жив-здоров. Мы как квантовая суперпозиция…

Вполне возможно, что я зря себя мучаю и никакой тайны нет, а имеет место совпадение. Пусть редчайший, да хоть единственный в истории человечества случай! Вот только как это понять?

Мотнув головой, словно отгоняя назойливые видения, я продолжил выковыривать, отбирать у земли приметы оборвавшейся жизни — настрел позеленевших гильз, пряжки и пуговицы, звездочки с серпом и молотом, бакелитовые медальоны и — маленькое круглое зеркальце. Наверное, молоденькая санитарочка выронила… Это было самым ужасным, самым тягостным. Я тщательно уводил глаза, боясь поймать отражение. Ладно, там, свое, а если из зеркальной, облупленной мути глянет кукольное личико молоденькой санинструкторши со вздернутым носиком и задорными голубенькими глазками?..

Прокопались до самого обеда, а обернешься — нарыли всего-то пятачок. Но боль в натруженных плечах ощущается весомым контраргументом.

— Перерыв! — объявил Ломов, с приятцей выпрямляя ноги. — Обедать пора.

Сложив орудия труда под приметной сосной, мы неторопливо двинулись обратно к лагерю. Павел замешкался, ну и я с ним на пару. Терпеливо дождавшись, пока командир перестанет изображать бурную деятельность, я сказал:

— Поговорить надо.

— Вечером, — буркнул Ломов.